— А когда? — спокойно спросил Ильич. — Ночевать тут, что ли? Пока светло — надо двигаться. В лагере одежда, еда, аптечка, нормальный костёр. Там и будем приходить в себя.
Я кивнул. По уму так и надо было. Возвращаться всем на мой остров, потом опять с него выходить — только время терять. А времени до темноты оставалось уже не так чтобы много.
— Правильно, — сказал я. — Тут сейчас самое главное не геройствовать, а спокойно дойти. Без новых приключений. Если уж совсем без шуток, то Лёхе бы и правда спину нормально надо обработать. Насчет заражения я не шутил. Ему бы в травмпункт и укольчик поставить.
Мы взялись за мотор. Вот тут стало ясно, что усталость — штука коварная. Когда железяку снимали со дна, было тяжело, но тогда нас держал азарт. Сейчас же азарт кончился, осталась одна правда жизни — мокрый, скользкий, вонючий «Вихрь», который весит под полсотни килограмм. Поднимать его из моей ЛАСки обратно в дюральку пришлось втроём, с перехватами, матом и очень осторожно, чтобы не пробить к чёртовой матери баллон или не уронить железяку кому-нибудь на ногу. Лёха, пыхтя, подхватил с одной стороны и тут же скривился:
— Ох, ё… Да сколько ж он весит?
— Ровно столько, — сказал я, — чтобы в одиночку ты его не таскал и не умничал.
— Умничает у нас тут обычно не он, — заметил Виктор Ильич.
— А кто?
— Ты.
— Ну, — сказал я, — кто-то же должен держать общий уровень культуры в этом болоте.
Мотор кое-как перевалили через борт и уложили на дно их лодки. Та заметно просела, но держалась. Лёха тут же сел рядом и уставился на него с таким выражением, будто надеялся, что агрегат сейчас сам оживёт, и ему не придется махать веслами.
— Не смотри так, — сказал я. — На жалость он не поведётся.
— А вдруг?
— Тогда это будет первый в мире лодочный мотор, работающий на воде.
Потом мы ещё раз вычерпали из дюральки остатки воды, кое-как протёрли руками сиденья и борта, чтобы не скользило, и разложили вёсла. Я показал проход между камышами.
— Идти лучше вон туда, там удобный проход к широкой протоке. Не лезьте в узкие щели, где кажется короче. Там как раз и сидят все неприятности.
— Запомнил, — кивнул Ильич.
— А этот? — я кивнул на Лёху.
— А этот будет грести и молчать.
— Вот это верное решение, — сказал я.
Лёха только рукой махнул.
— Да гребу я, гребу… Вот жизнь…
— Жизнь тебя любит, — сказал я. — Просто выражает это грубо и не традиционными методами.
С минуту ещё повозились, проверяя, не болтается ли мотор слишком сильно, не соскользнёт ли весло, не перекосило ли лавку. Всё уже делалось на последних остатках сил, без энтузиазма, но по уму. Потому что одно дело — устать, а другое — устать и потом всё испортить по дурости.
Когда наконец стало ясно, что идти можно, Виктор Ильич выпрямился, поглядел на воду впереди, потом на меня.
— Ну что, Серёга… Дальше мы сами.
Я пожал плечами.
— Идите. Дорогу я показал. Если башкой по сторонам смотреть будете, доберётесь.
— Слушай… а ты точно с нами не хочешь? До лагеря, хоть чаю ещё попить. У нас там и тушёнка, и сухое всё…
— Нет, — сказал я сразу. — Мне к себе надо.
Ильич кивнул. Он, в отличие от Лёхи, лишнего не говорил. Видимо, понял ещё раньше, что я человек не компанейский и тянуть меня в гости — только воздух зря трясти. Зато руку протянул сразу, по делу.
— Спасибо тебе, Серёга.
Я руку пожал. Ладонь у него была жёсткая, тяжёлая, не кабинетная. И взгляд нормальный, без лишней патоки.
— Да ладно, — сказал я. — Живы — и хорошо.
— Нет, не «да ладно», — спокойно ответил он. — Мы бы без тебя тут сильно хуже закончили. Это я тебе говорю точно.
Лёха, уже усевшись на лавку, тоже вдруг посерьёзнел, что для него, похоже, само по себе подвиг.
— Ага. Спасибо. Без смеха. По-настоящему.
Я отмахнулся, как мог, но внутри всё равно было… странно. Не то чтобы приятно — я к такому не привык. Просто, когда тебе благодарны не просто на словах, а по-настоящему, это всегда чувствуется. И как-то неуютно даже.
— Ладно, военные, — сказал я. — Только не вздумайте меня потом искать, чтобы торжественно вручить почётную грамоту и медальку за спасение утопающих.
Лёха сразу оживился:
— А если не грамоту? А если, скажем, ящик тушёнки?
— Всё равно не надо, — ответил я. — Я от вас и так сегодня умаялся.
Виктор Ильич усмехнулся:
— Всё равно отблагодарим. Найдём способ.
Я на это ничего не сказал. Потому что на слово «найдём» у меня внутри сразу что-то неприятно шевельнулось. Лучше бы не находили, если честно. Чем меньше после таких случайных встреч хвостов, тем спокойнее жизнь. Но вслух этого, конечно, не скажешь.