Я начал медленно, почти незаметно, елозить запястьями. Не дёргать, а именно работать. Вперёд-назад, по миллиметру. Кожа сразу загорелась огнём. Верёвка была не новая, жёсткая, в каких-то колючих волокнах. Такие не скользят. Через минуту я уже почувствовал, как по кистям потекло что-то тёплое. Кровь. Ну и ладно, если даже кровью истеку, всё лучше, чем под пытками корчиться.
— Не елозь так сильно, — тихо сказал Роман Лукич, будто читая мои мысли. — Руки сотрёшь до мяса, потом толку не будет. Терпи. Ищи слабину.
— Сам знаю, — шепнул я.
— А я всё равно скажу. Молодой был — тоже всё знал, никого не слушал, а надо было бы иногда прислушиваться.
Я криво усмехнулся и продолжил. Под навесом снова заговорили громче.
— … он же не за спасибо. Он долю хочет, сука. Неужто Карась выделит?
— Твое дело маленькое, — лениво отозвался Паха. — Сказали — будет ему за услугу, значит, будет. Не с нашего кармана.
— … так с херали? Кинуть же можно, не вор он, погоны носит, всё по понятиям…
— Завались. Не твоего ума дела, решения положенца обсуждать — бросил жилистый, и молодой сразу притих.
Вот так. Этот держал их не только стволом. Авторитетом тоже. Главный он среди них. Наверняка какой-то приближенный к местному вору в законе, который город держит. Наверняка стремяга или даже смотрящий за каким ни будь районом города. Скорее всего, как раз за тем, где ювелира на нож посадили. Я кажется даже раньше помнил его погоняло, хотя мы нашей кодлой с ворами не особо-то общались тогда, не доросли…
Я откинул голову к стволу и на секунду прикрыл глаза. Перед глазами сразу встал Ильич. Его спокойная морда. Манера говорить неторопливо, будто всё уже давно просчитано. Неприятно было даже не то, что он, похоже, сдал меня. Неприятно было, что я сам так легко ему поверил. Потому что устал, потому что хотелось хоть кому-то довериться, хоть на минуту перестать жить как дикий зверь в норе. Ну вот и перестал. Теперь я как зверь домашний, а точнее как баран лежу связанный на берегу.
— Ты, Лукич, если что начнётся… двигаться сможешь?
— Смогу, — ответил он после короткой паузы. — Не как в молодости, но смогу. Ноги и руки у меня целые. Рёбра, вроде, тоже. По башке дали хорошо, это да. Но не до смерти.
— Мотор быстро завести сможешь?
— Смогу. Он у меня с полтычка заводиться. А лодку они не привязывали. Просто нос на берег затащили, как следует оттолкнуться, и готово.
Я кивнул. Уже лучше. Старик не сник, и сдаваться тоже не собирался. Фронтовик. А самое главное, он эти места хорошо знает, двадцать лет тут егерем работает. С ним мы точно легко даже ночью отсюда уйдем, и не заблудимся. Только бы в лодку попасть…
Я снова задвигал кистями, теперь пытаясь нащупать, где именно верёвка ложится крестом. Если поймать место, где один виток идёт поверх другого, можно потом тереть именно его. Не весь жгут, а конкретную точку. Работа долгая, нудная, но другой всё равно нет.
Минут через десять я почувствовал, что один оборот сидит чуть свободнее. Не то чтобы реально свободно — просто чуть меньше режет кожу при движении. Я аккуратно подал одну кисть вперёд, вторую назад. Есть. Чуть-чуть. Совсем кроха, но есть.
— Получается? — одними губами спросил Роман Лукич.
— Может быть.
— Не торопись.
Под навесом Паха уже клевал носом. Молодой продолжал трепаться, но слова стали вязкими. Жилистый всё ещё сидел прямо. Потом встал, потянулся и пошёл к берегу — отлить. Я сразу опустил руки и замер. Он прошёл в нескольких шагах от нас, даже не посмотрев. Постоял у воды, закурил, вернулся обратно. Походка у него была ровная. Значит, хреново. Не развезло.
Когда он сел, я снова начал работать кистями. Медленно. Терпеливо. До судороги в предплечьях. До липкой боли под кожей. Один раз показалось, что зря мучаюсь — верёвка только сильнее врезается, а толку ноль. Потом вдруг правая ладонь смогла провернуться самую малость иначе, чем раньше. Будто кость стала тоньше. Или кожа уже настолько содрана, что легче идёт. Противно, конечно, и больно. Но в моём положении это уже почти хорошая новость.
— Лукич, — шепнул я. — Кажется получается.
Он чуть повернул голову и тихо сказал:
— Только не спиши паря. Если развяжешься, полежи, отдохни. И ещё, Серёга. Если меня не получится развязать, не жди. Сам уходи.
— Ага, щас.
— Я серьёзно. Я своё уже пожил. А ты молодой, тебе ещё бегать и бегать.
— Не начинай, — буркнул я. — Не люблю такие разговоры.
— А я люблю? — ответил он. — Просто говорю, как есть.
— Как будет, так и будет.
— Ну, это уже лучше, — вздохнул старик.
Ночь окончательно опустилась на остров. Огонь под навесом стал ярче, а всё вокруг — чернее. Плеск воды, стрёкот, далёкие птичьи вскрики. И среди этого — чужие голоса, смех, звон бутылки о кружку. Мой остров, мой навес, моя лодка, мои запасы — и всё это заняли какие-то мрази, будто так и надо. От этой мысли во мне разгоралась злость.