Нравилась ему эта фраза. Лук, колчан, дрожание натянутой тетивы. Я просматривал газету, которую под тяжестью Карло превратилась в подобие плоской чаши.
— Господи, Джозеф Конрад умер, — произнес я. Никого из семейства Кампанати это не тронуло. Мне вдруг представился сложный образ души белого человека, сурово агонирующей во влажной жаре среди буйных зарослей.
— Карло, а как насчет Индии? Ты там тоже собираешься проповедовать доблесть умножения? По ребенку в год почти без пищи. Тамильские девочки начинают рожать в возрасте девяти лет и продолжают до тех пор, пока не умрут от изнурения. В тридцать лет они выглядят старухами, размножаются как мухи или умирают от родового сепсиса.
Я читал что-то такое, не у Конрада. Мир полный орущих детей с грязными задницами. Я от этого мира был далек, не плодил себе подобных, являясь провозвестником нового рационалистического века, в котором плодовитость не считалась достоинством.
— Души для царства Божьего, — сказал Карло. — Бог позаботится о том, чтобы запасов пищи хватило всем душам в мире. Сегодня мы отмечаем годовщину начала войны, сократившей население Европы на несколько миллионов. Добро из зла. Из голода, землетрясений. У каждого есть право родиться. Ни у кого нет права жить.
— Это ужасно, — сказал я, созданный таким, чтобы избрать бесплодие, втянутый в систему сдержек и противовесов Карло наряду с войнами и землетрясениями.
— Ты считаешь это ужасным? Люди многие вещи называют ужасными. По большей части они диктуются законами природы, то есть Бога, или законами церкви, то есть, опять же, Бога. Ты говоришь, по ребенку в год. Бог все предвидит и не дает человеку размножаться подобно кошкам, муравьям и кроликам. Ортенс и Доменико вынуждены были ждать пять лет. Он счел такой срок необходимым. А теперь им, возможно, не придется ждать так долго. Истечение семени может быть благословенно, а может не быть, но человек обязан считать, что оно всегда благословенно. А если оно не истекает, если оно сдержано святым безбрачием, будь то в семье или вне ее, его благословенность или неблагословенность уже не имеет значения. Ты понял?
— Зачем ты мне все это говоришь? Я думаю, что в моем положении это не имеет значения, так сказать.
— Меня иногда беспокоит твое положение, — ответил Карло, качая головой над партитурой Доменико. — Ты в самом деле имел в виду диминуэндо в этом месте? — спросил он композитора, который в ответ лишь пожал плечами и кивнул. О Господи, он слишком много знал обо всем, кроме здравого смысла, отличавшегося от аристотелевой логики, и гомосексуальности. Я уже тогда подумал, что этого безобразного жадного ублюдка следует причислить к лику святых. — Я часто задумываюсь над твоим положением, — повторил он, все еще вопросительно поглядывая на партитуру. — А ты, Доменико?
Доменико виновато-преданным тоном ответил:
— Ему безразличны женщины, женитьба, дети. Бог приговорил его к одиночеству. И тебя, Карло. Некоторым образом. Вы с Кеннетом схожи в этом смысле.
Мне так не казалось. Я смолчал. Будучи сам художником, я не счел себя вправе насмехаться, даже внутренне, над видением другого художника.
— Иногда мне кажется, — сказал Карло, обмахивая меня партитурой словно веером, что было приятно в наполненной жужжанием мух духоте квартиры, — что ты вернешься к нам тогда, когда будешь готов принять жизнь. Даже в грехе будешь готов принять ее. Ты понял о чем я?
— Мне нужно переговорить с Ортенс, — извинился я и вышел. Она была в затененной спальне, где пел и мирно жужжал маленький электрический вентилятор. Голенькие близнецы сучили ножками и кулачками, пока она их перепеленывала.
— Я тебе принес запасные ключи, — сказал я. — На всякий случай. У тебя, вообще, все в порядке?
Она поглядела на меня холодно, но без враждебности, зажав в зубах английскую булавку. Вынув ее изо рта, она ответила:
— Все в порядке. Не считая того, что мне пора найти себе занятие. Я думала пойти учиться скульптуре.
Я сочувственно кивнул.
— Ну да, замужняя дама с детьми. Я понимаю. Кто же будет тебя учить?
— Сидони Розенталь.
— А-а.
Я был знаком с нею, высокая худая блондинка лет под сорок, заядлая курильщица с нервными, но искусными руками, студия ее рядом с рю де Бабилон. Она недавно стала работать с металлом: высокие худые мужчины выкованные из стали.
— Будь осторожна, — сказал я, — я имею в виду, не покалечь себя.
И затем, к собственному удивлению, добавил. — Ты — единственная, кого я люблю, Ортенс. Пожалуйста, помни об этом. Ты, знаешь, что я это серьезно.