XXXIV
— Фул-хаус, — объявил я, показав двух королей и три девятки, и тут мое сердце снова выкинуло фортель. Оно застучало о ребра как маятник, и руки мои точно наполнились воздухом. Из легких как будто выпустили воздух. Я раскрыл рот, пытаясь схватить глоток воздуха, затем попытался встать и тут же рухнул. Помню только, что узор упавшего плетеного стула показался мне какой-то загадочной страницей из книги мертвых, а затем я потерял сознание. Минуты через три, как сообщил мне позже плантатор Фозергилл, я пришел в себя и чувствовал себя довольно хорошо, не считая ощущения общей слабости. Я попытался подняться, но мне было приказано лежать. Плантатор Грин сказал, что позвонит доку Шоукроссу. Бой-китаец, сказал, что это из-за сильной жары, к которой новый tuan еще не привык. Итак, я лежал на полу в клубе “Идрис” и попросил, чтобы мне, по крайней мере, позволили допить мой джин; плантатор Бут дозволил мне сделать один или два глотка моего горького розового джина, держа меня за плечи как Харди Нельсон, знаменитый регбист. Над головой вертелись вентиляторы, мелькая перед глазами, но бой Бо Энг еще и обмахивал меня, словно веером, старым номером “Иллюстрированных Лондонских новостей”. Да ничего, я в порядке, правда же. Подождите, сейчас придет tuan[308] доктор. Ну как, старина, очухались? Совсем очухались? Да-а, к этому климату нужно привыкнуть, вся беда не в жаре, а во влажности. Наконец, мне позволили сесть. Вроде, выглядите нормально, но до этого страшно было смотреть.
Док Шоукросс застал меня потягивающим бренди с имбирным элем.
— Ну, — спросил он, — так что же с вами стряслось?
Это был молодой человек в белой рубашке, шортах и длинных гольфах, очень загорелый и поджарый, наверное, вследствие загруженности работой, из-за жары и спортивного или аскетического образа жизни, не то что пузатые плантаторы. Тропическое яйцо, так это называют французы.
— Туми? — спросил он. — Кеннет Туми? Да ведь я вас читал. У меня дома есть несколько ваших книг. Ну уж, мы не допустим, чтобы с Кеннетом Туми стряслась беда. — Он сказал это вполне искренне.
— Сердце, — ответил я. — Со мною такое случается изредка. Последний раз, кажется, лет пять тому назад. Я сейчас совсем в порядке.
— Поменьше пейте. И поменьше курите. — Опытным глазом доктора он заметил следы табака на моем указательном пальце. — И не переедайте. Я знаю, что в первые несколько месяцев в тропиках открывается зверский аппетит. А потом сменяется анорексией. Неизвестно, что хуже. Где вы остановились? И надолго ли?
— В гостинице. А надолго ли сам не знаю. Я тут пишу. Хорошо тут пишется, в этом городе. Спокойно.
— Хотите выпить, док? — предложил Фозергилл.
— Suku. И побольше воды.
Suku означало четвертушку виски, стеньга — половинку. У дока Шоукросса было простое честное лицо с высоким узким лбом, волосы цвета выгоревшей на солнце пшеницы коротко острижены. Глаза карие с крапинками. От него не исходило никаких сексуальных флюидов. Холодный человек, под стать своей профессии. Где-то около тридцати.
— Придется мне вас как следует осмотреть, не так ли? А в гостинице, наверное, не слишком удобно. Я думал, вы остановились у окружного начальника.
То есть у местного начальника полиции, совершенно чуждого литературе человека, к тому же, ведущего тайный образ половой жизни, что исключало гостеприимство. Говорили, что он уже дослуживает свой срок и не собирается возвращаться.
— Или у султана, если уж на то пошло. Пирс мог бы вам это устроить.
Пирс был старик-австралиец, женившийся на принцессе Перака, а теперь вдовец, живший в одной из башен султанского дворца.
— А почему бы вам не перебраться ко мне, в самом деле? Докторский дом находится на Букит Чандан, что означает Сандаловый холм, построен он для семейного доктора с кучей детишек, с полным колчаном, так сказать, а доктор оказался холостяком.
— Чертовски мило с вашей стороны.
— А что, хорошая мысль, док, — заметил Бут. — А в клуб он сможет ездить на рикше. За два бакса в неделю запросто наймете его. В одно и тоже время, каждый день.