“Я прочел в недавно полученном номере “Таймс”, как же долго он идет в эти края, что друг мистера Раффлза Том Мур[324] опубликовал новую книгу. — Какую-нибудь восточную сказку? О, я обожаю “Лаллу-Рук”!
В Кампаре ко мне в купе подсел очень словоохотливый горный инженер шотландец. Живу в этой стране уже более двадцати лет, а так и не смог понять образ мышления местных. У него была сияющая загорелая лысина. Начав за здравие, он восхитил меня своей кальвинистской инженерской рассудочностью, а кончил за упокой, заговорив о неисповедимости Божьей воли. Да, довелось видеть такое, во что трудно поверить. Совсем утратил тут веру в механику причинно-следственных отношений. Механик-малаец сперва станет молиться семангату, божественной душе неработающего двигателя, потом станет ему угрожать, а уж только потом возьмется за гаечный ключ. Начинать надо с главного. Ну вот, уже и Ипох, а на самом деле место назначения — дождь, только он реален, все остальное ушло в тень. Спокойной ночи, приятно было пообщаться.
Куала-Кангсар превратился в озеро, которое полилось в купе, как только я открыл дверь, но дождь временно утих, тучи поредели, в воде отражалась полная луна. Я добрел по воде до малайской лодки и за доллар она доставила меня до берега. Рикш не было и пришлось мне в промокших башмаках, потея, взобраться на Букит Чандан пешком. “Форд” Филиппа стоял у крыльца и я сдуру подумал: “слава Богу”. Вышел Юсуф, на ходу завязывая саронг. Tuan sakit, tuan. Tuan di-rumah sakit. Я не мог отдышаться, сердце колотилось. Юсуф был мрачен и это был знак надежды. Если бы он смеялся, я бы знал, что случилось самое худшее, ибо смех есть мудрая восточная реакция на бесчеловечность смерти. Я надел сухие носки, брюки и ботинки и вернулся в гостиную. Юсуф уже приготовил мне виски с водой. Я передохнул, выпил и выкурил сигарету. Я предложил сигарету Юсуфу и он с изяществом взял ее и стал ею попыхивать. Моего знания малайского было недостаточно, чтобы подробно расспросить его. Anak orang Tamil mati? Да, mati, ребенок тамила умер. Tahi Adam, презрительно усмехнулся Юсуф, ободренный сигаретой, но тут же быстро оглянулся, как будто произнесенная непристойность могла приворожить того, в чей адрес она была сказана. Адамово дерьмо, коричневый человек презирает черного. А tuan? Tuan, как я понял, очень устал и спал в больнице. Смерть ребенка поразила его до самой hati, то есть до печени. Может все и обойдется. Tuan слишком много работал. Tuan добрый человек. Это правда, Юсуф. Я решил пойти в больницу.
В кабинете Филиппа я рухнул в плетеное кресло. Доктор Лим, дремавший на кушетке, проснулся в испуге. Я включил верхний свет в дополнение к тусклому свету настольной лампы, достал из шкафа для медикаментов бутылку бренди, чувствуя себя тут почти как дома, и сев обратно в кресло, хлебнул из горлышка.
— Никто не мог с вами связаться, — произнес доктор Лим. — Он все звал вас, пока еще мог. Сегодня вам послали телеграмму, но не думаю, что она дойдет. И тем не менее вы здесь.
— Я знал, что случилась какая-то беда. Ребенок умер, как я понял?
— Ребенок был уже безнадежен. Кажущееся временное улучшение было лишь признаком агонии. Обычно так и бывает в конце заболевания. Сестрам полагалось бы знать это. И мне полагалось бы об этом помнить. Мистер Махалингам был очень разгневан и сыпал угрозами. Доктор Шоукросс сказал, что мистер Махалингам сам виноват, что слишком поздно привез ребенка в больницу. Мистера Махалингама пришлось выставить силой.
— А Филипп? — Я все глотал и глотал бренди.
— Он был весьма удручен. Он очень устал. В течение часа он мучился неукротимой рвотой и коликами. Потом начался неукротимый понос. Потом наступил коллапс. Понос продолжается и во время комы. Это не может длится много дольше. Кишечник его практически пуст, хотя я и поставил ему желудочную капельницу с глюкозой.
— Что вы делаете, чтобы спасти его? — Слова давались мне с трудом.
— Доктос Хаус должен приехать из Ипоха. Он в коме. Нам остается лишь надеяться, что он из нее выйдет. Ничего подобного не видел прежде. Лицо у него такое странное.
324
Томас Мур (англ.