— Ох. Я и так вам слишком много рассказал. Я надеюсь, вы благородный человек — вы производите впечатление благородного! — и не станете меня сдавать за мою болтовню.
Мы поднялись обратно к гостинице и пошли вдоль ее фасада, выходящего на реку.
— Не уезжайте никуда из города, — сказал я биологу. — Вас должны будут формально допросить. И, я думаю, на официальном допросе вы выдавать секретные сведения нашим сотрудникам не станете. В ваших же интересах.
Мимо на малой скорости проехала черная «Волга» с буквами в номере «МОС». Где-то я ее уже недавно видел. «МОС» означало правительственная — или спецслужбистская. Мы дошли до нужного Станюковичу крыла гостиницы.
— Я выкурю еще сигаретку, — сказал он. — Вы ведь не курите, я понял по запаху.
— Давайте. — Мы пожали друг другу руки. Мне понравился этот мужик — хоть он и оказался фактически убийцей своего друга Гарбузова.
Я дошел до моей одиннадцатой модели, сел. И ясно увидел через лобовое стекло сцену — хотя она происходила очень, очень быстро. К Станюковичу подкатила черная «волжанка» — по-моему, та самая, с номером «МОС», из нее выскочили сразу трое спортивного склада молодых людей в костюмчиках, схватили ученого под руки и быстро забросили внутрь своего лимузина — ион умчался по пандусу на высоченной скорости.
Я тоже поехал — в сторону управления.
В своем кабинете я написал рапорт о расследовании (само)убийства Гарбузова. Разумеется, я умолчал о тех тайнах, что поведал мне Станюкович. Но написал, что считаю обязательным формально допросить его, — может, благодаря этому нам удастся вытащить его из лап КГБ?
Потом я оставил у Коробкина на столе — его где-то носило — сегодняшний «Советский спорт».
Затем взял у начальника отдела ключ от сейфа и достал оттуда свой Макаров и две обоймы. Положил пистолет в дипломат и отправился домой, на улицу Вешняковскую.
Как приехал, позвонил своему сыночку домой — его не оказалось, наверное, гоняет в футбол.
Набрал номер бывшей жены — она работала и выглядела страшно занятой.
— Постой, что ты хотел?
— Да так, ничего, просто проболтать.
А тот самый звонок раздался в дверь квартиры только в половине восьмого вечера.
Я глянул в глазок — многие, включая бывшую супругу, смеялись, что я его поставил, — а все-таки в итоге пригодилось.
На пороге, как я увидел в мутное стеклышко, стояли два подтянутых молодых человека в галстучках. Точь-в-точь как те, что арестовывали Станюковича. А может, те самые.
КГБ явно не собиралось, чтобы сведения о «неполноценном бессмертии» распространились от болтуна Станюковича дальше.
Я сжал рукоять Макарова.
Мне тоже совершенно не хотелось попадать им в лапы, во внутреннюю тюрьму на площади Дзержинского, дом два.
Поэтому я приготовился к своему последнему бою. Я собирался дорого отдать свою жизнь.
Угол Невского и Марата
На семидесятипятилетие мне подарили бинокль. Чудный, с цейсовскими стеклами.
И еще я решил переехать в самый центр города. Мне давно хотелось пожить где-нибудь на Невском, чтобы бурление города начиналось сразу за моим парадным и за фасадным окном квартиры. Напоследок пришла пора выполнить свое желание, себя порадовать.
Чем приятен наступивший капитализм, так это тем, что исполнить можно практически любую прихоть — были бы только деньги. А деньжата у меня водились — все-таки не зря я жизнь свою прожил. Кой-чего накопил, слава богу. На пенсии мог существовать как рантье — самый ненавистный Ленину класс.
В итоге я попросил сына, который управлял моим имуществом, и он снял мне на длительный срок, до лета, квартирку в центре Питера, дачу же мою в Репино на это время сдал — я еще и в выигрыше остался. Сын поселил меня на углу Невского и Марата, в квартире с высокими потолками и окнами, мраморными подоконниками. Жилье мне очень понравилось. Это не барак, в котором я вырос в Колпино, и не моя первая хрущевка, которую мы с Людмилой получили в шестидесятых на Новоизмайловском проспекте. Да и в Америке, в кондоминиумах в Хьюстоне, где я работал, и в Лос-Анджелесе, где преподавал, потолки были низенькие, комнаты тесные, покрытые ненавистным ковролином, от которого у меня аллергия. Но тут — квартира мечты. Стены в три или четыре кирпича, широченные подоконники. Громадные окна вышиной в два с половиной метра. Никаких шумов от соседей, только равномерный гул с проспекта.