А потом пес отбежал от меня на середину гостиной, где стоял старинный круглый стол, и вдруг стал увеличиваться в размерах. Вот он величиной с большого пса, какого-нибудь лабрадора, затем стал словно теленок. А потом встал на задние лапы. Постепенно принялась исчезать его черная кучерявая шерсть. Морда, узкая и длинная, стала приобретать человеческие черты. Он становился все выше. Расправились плечи, передние лапы превращались в руки. Не прошло и минуты, как передо мною стоял человек: в лихо заломленном берете, чернявый, с пиратской повязкой на одном глазу, со сверкающей тростью — видимо, из чистого золота, набалдашник которой был украшен громадным бриллиантом.
— Узнал меня? — первым делом ухмыльнулся пришелец, ухарски мне подмигнув. — Ты ведь начитанный человек.
— Да, я узнал. Ты, как говорят, та сила, что хочет зла, но совершает благо.
Он кивнул.
— Верно.
— Значит, ты Мефистофель? Воланд? Падший ангел? Сатана? Лукавый? Нечистый?
— Фу, не люблю последних определений. Как в деревне, право: «лукавый», «нечистый»…
— На какие же прозвища ты любишь откликаться?
— Воланд и Мефистофель придумано неплохо. Но ведь это я им имена подсказал.
— «Им»? Кому? Авторам? Булгакову и Гёте?
— Конечно.
— Вы общались?
— А ты сам подумай: осилили бы они такие огромные да умные и яркие кирпичи — без моей-то помощи?
— А зачем ты явился ко мне? Я ведь романов не пишу. Поэм — тем более.
— А как ты думаешь, зачем?
— Тебе нужна моя бессмертная душа.
— Верно.
— На каких условиях?
— Да ты ведь только что слюнки на молоденьких протестанток пускал. Мечтал, как бы им вдуть — обеим. И совершенно верно прикинул, что в старом твоем теле, дряблом и скукоженном, тебе ничего не светит. А вот был бы ты молодым, сильным и глупым — запросто бы и их уестествил, и еще десяток иных девиц. Думал об этом, а, Семен Иваныч?
— Допустим, думал.
— Вот я и пришел к тебе предложить сделку.
— Какую же?
— Что я тебе хочу сказать? Дьявольщина идет в ногу со временем, и всего вот этого: огня, дыма, кровавой подписи — этой средневековой чепухи больше нет. Если уж люди додумались свои земные договора на расстоянии электронной подписью скреплять, то инфернальные силы даже и текст соглашения больше на бумаге не печатают, достаточно пожатия рук, и все готово.
— А суть, суть-то контракта в чем?
— Вот слушай. Художественные произведения, в исполнении того же Гёте или Булгакова, живописуют процесс совсем не так, намеренно воду мутят и придумывают занимательные, но несуществующие подробности. А все почему? А все потому, что к договору, со мной заключаемому, прилагается секретный протокол, который оглашению ни при каких условиях не подлежит. И даже существует пожелание с нашей стороны пакт сей всячески, как называется в определенных сферах на Земле (близких к нам, впрочем, — оборонных и чекистских), «легендировать». То есть сущность его по возможности для простого люда туманить — что граждане, решившиеся описать его, с успехом и делали. Ну помилуйте, какой там домик, увитый виноградом, и бесконечная жизнь с полюбовницей! Какая там погоня за Прекрасной Еленой! Нет, нет, все обстоит совсем не так.
— А как же?
— «А как» — я смогу рассказать тебе это, только если ты соглашение с нами подпишешь. Не могу же я тебе поведать детали без окончательной уверенности, что ты — мой. Но я еще раз повторяю: на самом деле все обстоит и гораздо проще, и приятней, и удобней, чем описано в книгах.
— Так все же — как?
— Значит, ты согласен? По рукам?
— Вот не думал, что я с самим Сатаной буду рукопожатиями обмениваться.
— Ой, оставь эту выспренность! «С самим Сатаной»! Называй меня лучше Люцифером — красивое имя. Итак? — и он вдруг запел — недурственным баритоном, но с пародийными, дурашливыми интонациями: «Давай пожмем друг другу руки, и в дальний путь на долгие года!»
— Боже! На что я решаюсь!
Его передернуло.
— Не упоминай при мне имя этого, так сказать, всемилостивого и всемогущего, врага моего номер один! Ты все-таки совсем с иными силами сделку заключаешь!
— Ах, извини.
— Твоя рука?!
Я протянул ему руку. Он пожал ее. Ладонь его не была ни холодной, ни влажной, ни жесткой. И при пожатии ее не померк свет, не блеснула молния, не вырвалось из-под земли пламя. Нет, все произошло как при обычной сделке на Земле — и, может быть, как и при соглашениях, принятых среди людей, в нашем договоре была куча скрытых условий и невыгоднейших параграфов, напечатанных мелким шрифтом.