Выбрать главу
Он пил да не пропил (он пьяница был, не пропойца), большого и острого разуменья не выдал, и не утратил пониманья пропорций, и прямо смотрел. И дальше товарищей видел.
Он не изменял никогда своего поведенья, похожего на карнавальное сновиденье. С безжалостной нежностью вышутил дело и слово своих современников, чаще всего — М. Светлова. Смешно ему было, не весело, а забавно, вставная улыбка блистала вставными зубами.
Мыслёнка шуршит неотвязная и сквозная, и шарит и рыщет какого-то звука и слова. Умер Светлов. А я до сих пор не знаю, какая была фамилия у Светлова.
С прекрасною точностью определял он понятья, как будто клеймил все подряд и себя без изъятья. А что искривило насмешкой незлобною рот, навеки в спирту сохранится                                             светловских острот.
Когда его выносили из клуба писателей, где он проводил полсуток, все то, что тогда говорилось, казалось                                                                    глупо, все повторяли обрывки светловских шуток.
Он был острословьем самой серьезной эпохи, был шуткой тех, кому не до шуток было. В нем заострялось время, с которым                                                                шутки плохи, в нем накалялось время                                            до самого светлого пыла.
Не много мы с ним разговаривали разговоров, и жили не вместе, и пили не часто, но то, что не видеть мне больше                                                  повадку его и норов, — большое несчастье.

«В поэзии есть ангелы и люди…»

В поэзии есть ангелы и люди. Есть демоны и люди. Есть духи и великие старухи. Есть неземные звуки и слова.
От естества ли, от сверхъестества, от вещества земного иль эфира — твоя гитара или, может, лира, твои полметра или же полмира, твоя Рязань или твоя Пальмира?
Все, чем душа жива ли, не жива.

«Поэта подбирают…»

Поэта подбирают, как ходока: дойти, куда надо, сказать, что надо, а если дорога нелегка, так что же: надо — значит, надо.
Поэт должен знать, к кому идти, как знал ходок, что идти нужно к Ленину, и, выбрав путь, не сбиться с пути, шагать и шагать спокойно, уверенно. Нет у поэта закваски, закалки пахаря,               вздымающего поля. То ему шатко, то ему валко; уходит из-под ног земля. Но чтобы поэт мог состояться, он должен в очереди достояться, чтобы выслушали, чтобы услышали и не тянули до бесконечности: то ли на уровне власти, выше ли, на уровне истории, вечности.
А в общем этот умственный труд тяжелей физического двужилья. Те, кого не сомнут, не сотрут — честно заслужили.

ХОЛСТЫ АКОПА КОДЖОЯНА

Сарьян — в хрестоматии нашего глаза. Он ясен для младшего школьного класса и прост, словно воздух, которым дышу. И больше я про него не пишу.
Сарьян — это выигранное сражение. А слово — искусственное орошение пустынь и полупустынь — песков. Поэтому я приглашу Коджояна: восстань из могилы! Ты умер так рано! Полотна развесь! Покажись нам, Акоп!
Пусть медленные заведут разговоры тобою нагроможденные горы.
Пускай нам окажут почет и доверье тобою взращенные легкие звери. Пусть птицы твои защебечут над нами, обсудят, осудят мой каждый изъян и с нами поделятся птичьими снами. Какими — ты знаешь,                                     Акоп Коджоян! И ежели ныне не встретишь оленя и лани,                исполненной сладостной лени, в горах и долинах армянской земли, — они на холсты Коджояна ушли.