— Вы хотите сказать, что Аврора — это нечто похожее? Подозреваю, многим нашим зрителям будет трудно это принять. — Микаэла была рада видеть, что Джордж не смог удержать неверия на своем лице и в голосе. Джордж, по большей части, был простым болтуном, но где-то под оксфордской рубашкой, в его груди билось маленькое, тревожное репортерское сердце. — Сэр, у нас есть кадры новостей о тысячи женщин и девочек с этими волокнистыми наростами — этими коконами — покрывающими их лица и тела. Это затрагивает миллионы женщин.
— Я ни в коем случае не упрощаю ситуацию, — сказал Ди Пото. — Абсолютно нет. Но физические симптомы или реальные физические изменения в результате массовой истерии не редкость. Во Фландрии, например, у десятков женщин открывались стигматы — кровоточили руки и ноги — в конце восемнадцатого века. Сексуальная политика и политкорректность в сторону, я чувствую, что мы должны…
В этот момент Стефани Кох, продюсер Послеобеденных событий, появилась на съемочной площадке. Заядлая курильщица, покрывшаяся глубокими морщинами в свои пятьдесят, она видела на телевидении все и вся. Микаэла сказала бы, что Стеф имела броню против любого безумного мнения гостей. Но, как оказалось, и в ее доспехах была щель, и доктор Ди Пото с круглыми очками и зубастым ртом ее обнаружил.
— О чем ты, блядь, говоришь, оснащенный пенисом хомячок? — Закричала она. — У меня две внучки с этим дерьмом, растущим на них, они в коме, и ты думаешь, что это женская истерия?
Джордж Алдерсон выбросил руку, пытаясь её удержать. Но Стефани её отбила. Она плакала сердитыми слезами, когда нависала над доктором Эразмом Ди Пото, который что-то там кудахтал в своем кресле и исподлобья смотрел на эту сумасшедшую Амазонку, появившуюся из ниоткуда.
— Женщины во всем мире стараются не спать, потому что боятся, что никогда не проснутся, и ты думаешь, что это женская истерия?
Микаэла, техник и женщина с протеста, как зачарованные смотрели на монитор.
— Давайте рекламу! — Крикнул Джордж, глядя через плечо Стефани Кох. — Мы должны сделать перерыв, ребята! Иногда все становятся немного напряженными. Ведь это прямой эфир, хоть и…
Стефани кружилась по студии, глядя на камеры и кабины управления.
— Не смей уходить на рекламу! Нет, пока я не покончу с этим шовинистическим дерьмом! — Она все еще была в гарнитуре. Теперь она сорвала микрофон и начала бить им Ди Пото. Когда он поднял руки, чтобы защитить верхнюю часть черепа, она саданула его по лицу. Из носа брызнула кровь.
— Вот это и есть женская истерия! — Кричала Стефани, избивая его гарнитурой. Теперь у маленького доктора открылось сильное кровотечение. — Вот как выглядит женская истерия, ты… ты… ты… КОЧАН КАПУСТЫ!
— Кочан капусты? — Спросила женщина-протестующая. Она начала смеяться. — Она только что назвала его кочаном капусты?
Пара техников бросилась сдерживать Стефани Кох. В то время как они с ней боролись, и Ди Пото кровоточил, а Джордж Алдерсон стоял, разинув рот, студия исчезла и пошла реклама Симбикорта.[153]
— Сейчас рожу, — сказала женщина. — Как же это было здорово. — Ее взгляд сместился. — Скажите, можно и мне немного? — Она смотрела на небольшую кучку кокса, сидя на стуле перед ламинированным графиком работы техников.
— Да, — сказал один техник. — Сегодня бар открыт.
Микаэла смотрела, как протестующая подцепила понюшку ногтем и отправила ее в нос.
— Вау! — Она улыбнулась Микаэле. — Я официально готова зажечь.
— Успокойся и сядь, — сказала Микаэла. — Я тебя позову.
Но звать её она не стала. Закаленная в телевизионных битвах Стефани Кох, разворошившая все это дерьмо, принесла в голову Микки Коутс осознание. Того, что она не просто смотрит на эту историю через объектив, а что это была и ее история. И когда она, в конце концов, уснет, она не хотела, чтобы это произошло среди незнакомцев.
— Держи оборону, Эл — сказала она.
— Базару нет, — ответил техник.
— Эй, это было бесценно, не так ли? Прямой эфир в лучшем виде.
— Бесценно, — согласилась она, и вышла на тротуар. Она достала свой телефон. Если трафик не слишком плотный, она могла быть в Дулинге до полуночи.
— Мама? Это я. Я больше не могу этого выносить. Я возвращаюсь домой.
В 15:10, через десять минут после окончания смены с 6:30 до 15:00, Дон Петерс сидел в Будке, наблюдая в монитор за камерой № 10, как засыпала безумная женщина. Она упала на кровать с закрытыми глазами. Лэмпли почему-то отозвали, а потом и Мерфи, так что теперь вся Будка находилась в полном распоряжении Дона, и это было хорошо — он предпочитал сидеть в одиночестве. Вообще-то, то, что он предпочел бы сейчас сделать — вернуться домой, как обычно, но чтобы не злить Коутс, он решил отложить это до лучших времен.