— Рад, что тебе нравится, — ответил отец. — Я сам покупал масло в лавке за углом.
— Он, правда, очень вкусный. Спасибо, папа. Ой, кроха проснулся! Я возьму его.
— Сиди спокойно, Алмаз, — велела мама, — и доедай свой хлеб с маслом. Малыш пока для тебя слишком тяжёлый.
Она сама взяла ребенка и усадила к себе на колени. Тогда Алмаз принялся смешить малыша, пока тот не начал заливаться смехом. Для младенца весь мир заключён в руках матери, и ни моросящий дождь, ни мрачный извозчичий двор, ни расстроенное лицо отца его не трогали. Что маленькому ребёнку потеря даже сотни мест? И отец с матерью не считали его бессердечным, хотя он радостно кричал и смеялся, несмотря на их несчастья. Наоборот, эти крики и смех оказались заразительны. Его маленькое сердечко переполняла радость, её было так много, что она незаметно переливалась и в их сердца. Наконец папа с мамой тоже начали смеяться, веселился и Алмаз, пока у него не начался приступ кашля, который напугал маму и заставил всех остановиться. Ребёнка взял на руки отец, а мама уложила Алмаза в постель.
Новое место и в самом деле разительно отличалось не только от Сендвича, но и от их старого дома. Окна теперь выходили на грязный мощёный двор вместо широкой реки, где огромные баржи перекладывали большие коричневые и желтые паруса с галса на галс, точно легкие прогулочные ялики, а узкие длинные лодки стрелой уносили вдаль когда восемь, а когда и двенадцать гребцов. У Алмаза больше не было сада, где бы он мог гулять, когда захочет, рассматривая весёлые цветы под ногами и залитые солнцем важные деревья над головой. Не стало у него и деревянного изголовья с дыркой, через которую к нему приходила Царица Северного Ветра. Стены здесь были настолько высокими, а домов вокруг ютилось так много, что Царица вообще редко сюда заглядывала, разве что по делам или во время большой уборки в своём доме. Теперь перегородка в изголовье Алмаза всего лишь отделяла его комнату от другой, где жил кебмен. Он любил выпить, и частенько, приходя домой, начинал ругать жену и гонять детей. Алмаз приходил в ужас от доносившихся криков и брани. Но даже это не могло сделать его несчастным, ведь он побывал в Стране Северного Ветра.
Если читателям трудно поверить, что Алмаз и вправду стал таким хорошим, не забывайте, что он видел Страну Северного Ветра. А если вам никогда не встречались столь удивительные дети, спросите себя, а часто ли вы встречали детей, которые путешествовали в эту Страну? Поведение Алмаза вовсе не было странным, наоборот, вёл он себя на редкость благоразумно.
Посмотрим, что же случилось дальше.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Алмаз начинает действовать
сю ночь за окном свирепствовал ветер, но Алмаз ничего не слышал. Мне думается, каждый раз, когда он спал так крепко, что наутро не помнил своих снов, он всю ночь проводил в Стране Северного Ветра. Вот почему просыпался он таким бодрым и весь день в его душе царили тишина и надежда. Мальчик и сам рассказывал — правда, не мне — что утром после такой ночи у него в голове звучали отголоски чего-то, только он не мог разобрать, чего именно: то ли замирающей вдалеке песни реки, то ли строчек бесконечного стихотворения, которое мама читала ему на берегу моря. Иногда это напоминало щебетание ласточек — «над речкой мелькают», помните? Но ведь это вполне могли чирикать чумазые воробьи, завтракая во дворе, — кто знает? Я не уверен, что именно я знаю, но я знаю, что я думаю, и, по правде говоря, я больше за ласточек, чем за воробьёв. Когда Алмаз чувствовал, что просыпается, он изо всех сил пытался запомнить слова новой песни, какую он раньше никогда не слышал, — песни, где слова и музыка сливались воедино. Но всё было напрасно: стоило ему проснуться побольше — так он сам говорил — и строчки начинали убегать, одна за другой, пока в конце концов от песни не оставались лишь красивые образы то реки, то травы, то маргариток, то других простых и обычных вещей. Все они представали избавленными от обыденности и тогда становилось видно сияние их прекрасной души, которую люди часто не замечают, а ещё чаще — увы! вообще не верят, что она есть. После таких снов Алмаз пел младенцу красивые, но очень чудные песенки. Мама считала, что он их сочиняет, а мальчик говорил, что он ничего не придумывает, песенки сами рождаются где-то внутри него, а он ничего не знает про них до тех пор, пока они не покажутся на свет.
Проснувшись в то первое утро в новом доме, Алмаз быстро встал, сказав себе: «Я и так вон сколько болел и доставил всем кучу хлопот. Пора помогать маме». Когда мальчик пришёл к ней в комнату, она разжигала камин, а отец ещё только вставал. Они все ютились в одной комнате, не считая крошечной, больше похожей на чулан каморки, где спал Алмаз. Он сразу взялся за дело и начал устраивать, чтобы всё было хорошо. Проснулся младенец — Алмаз взял его и нянчился с ним, пока мама готовила завтрак. Но мама всё равно хмурилась, а отец молчал, и если бы Алмаз не старался изо всех сил не дать унынию пролезть в окна и двери, он бы и сам приуныл, и тогда они бы все вместе сидели и горевали. Но помогать другим — единственный верный путь помочь себе самому, наверно ещё и потому, что тогда не остаётся времени думать о своих бедах. Наши «я» могут прекрасно жить, если не обращать на них слишком много внимания. Наши «я», словно маленькие дети: они довольны и счастливы, если не мешаешь им играть. Но только мы начнём дарить им красивые игрушки или сладости, как они тут же становятся капризными и избалованными.