— Если до двадцати двух ничего не встретим, разрешите возвратиться и походить на позиции, — попросил Гремяко командира дивизиона. — Может, какая-нибудь фашистская посудина подвернется в последний час, не хочется возвращаться с пустыми руками…
— Посмотрим… Пока девятнадцать ноль-ноль, — обнадежил комдив. И как бы в ответ на всеобщее желание экипажа сигнальщик Борис Сурин, этот сверхвидящий человек, обнаружил цель. Его доклад прозвучал словно музыка:
— Силуэт справа!
Но вдруг нас охватило сомнение: не выдает ли Сурин желаемое за действительное?
В самом деле, никто никакого силуэта не видит, и только Борис, показывая рукой в темноту, твердит свое:
— Да вот же он, вот!
Объявили тревогу. Гремяко встал к ночному прицелу и по подсказкам сигнальщика повел лодку в атаку. А мы все еще всматриваемся и не можем ничего обнаружить.
Силуэт возник из темноты и как гора пополз по чернеющему горизонту в сторону Севастополя.
— Что-то непривычно огромное, и без охранения… — усомнился командир дивизиона Новиков.
— Второй силуэт, — опять доложил Сурин. Ветер разорвал пелену облаков и бледный свет луны на миг осветил море. Впереди танкера шел сухогруз, перед ним угадывался сторожевой катер.
Танкер бесформенной массой приближался к светящейся «мушке» ночного прицела. Гремяко кинул быстрый взгляд на установки. Все верно. Линейка параллельно курсу транспорта, скорость и курс установлены правильно.
— А-а-ппа-а-раты-ы!
Нос танкера приблизился к мушке прицела.
— Пли-и!
Четыре сильных толчка тряхнули лодку. Четыре торпеды, так долго ждавшие своего часа, расходясь веером, устремились на врага.
Проходит пять, десять, двадцать томительных секунд.
Сорок, шестьдесят…
— Неужели промахнулся? — начинает сомневаться командир. Время, казалось, остановилось, застыло. Все напряжены. Облако плотно закрыло луну, и силуэт танкера исчез.
Внезапно яркая вспышка осветила море, и мы увидели, как из-под киля переднего корабля вздыбился огненный столб. На какой-то миг стал виден освещенный от ватерлинии до самой верхушки мачт груженый транспорт.
Эта громадина водоизмещением не менее шести тысяч тонн везла смерть в Севастополь. При взрыве, когда нервы человека напряжены до предела, легко фиксируются в памяти детали. Странно, но мне отчетливо запомнился цвет краски на рушившихся стрелах и мачтах…
— Борщ украинский, котлеты полтавские, компот… горячий.
— Почему же горячий?
— Так вы ж разлили холодный, — усмехнулся Щербак. — Я ж поставил чайник с компотом на посудник, пусть, думаю, остынет. А товарищ командир так близко подошел к противнику, что как ахнуло да зазвенело — и покатился чайник через весь отсек. Кто теперь виноват? Матрос Щербак, — ворчал он незлобиво. — А вы сами и виноваты — не надо было так близко к фрицу подходить…
Ивочкин похлопал матроса по плечу:
— Ну ладно, ладно, успокойся. Я согласен до конца войны пить горячий компот по такой уважительной причине! Только бы топить, больше топить! Вот так-то, Василек!
Л-6 шла над волной полным ходом. Воздух был на редкость чист и прозрачен. Рефракция подымала силуэты Крымских гор. Казалось, мы плывем по широкой реке, и волны, разрезаемые стальным килем, ударяются о гранитный берег.
Между тем до земли сотни километров. Нам предстоял далекий путь к родному причалу, где ждали друзья, командиры, жены и дети. После месячного похода, полного туманов и штормов, полного тревог и опасности, мы возвращались с победой.
Возврата нет
Неожиданно заболел трюмный старшина Закусило. У командира подлодки капитан-лейтенанта Савина прибавилось хлопот. «Надо же такому случиться перед самым отходом на позицию, — ворчал он, обращаясь к своему помощнику Демидову. — Опоздаем с выходом, нарушатся расчеты».
Не раздумывая, Савин приказал немедленно отправить больного в госпиталь, а сам помчался в штаб просить замену. Вахтенный командир лейтенант Шушаков не отрывал глаз от кирпичного двухэтажного дома, за углом которого скрылся Савин. Задержка беспокоила всех.
К великой радости экипажа командир справился быстро. На смену заболевшему он привел старшину 1 статьи Керекешу, известного на флоте тем, что в одном из походов на подлодке М-31 он сумел обезвредить боевую торпеду и спасти от гибели экипаж и корабль.
Шушаков, знавший Керекешу раньше, даже заулыбался от радости, мол, с таким трюмным можно в огонь и воду.
Все стояли на своих местах, ожидая команды «со швартовых сниматься». И вот когда уже оставались считанные секунды и моряки бросали прощальный взгляд на родную землю, к Савину подбежал инженер-механик Панов. Он просил разрешения выйти на берег. Сергей Степанович решительным жестом дал понять, что оставлять корабль нельзя, поздно, однако инженер умолял, говоря, что ему нужно всего на десять секунд, одна нога там — другая здесь. Савин уступил, но попросил не задерживаться. Про себя между тем подумал: «Какие там у него остались нерешенные вопросы, с женой что ли не успел наговориться, забыл кому-то руку пожать?»