Выбрать главу

Сергей Абрамов

ТРЕБУЕТСЯ ЧУДО

Сказки большого города

ОБ АВТОРЕ

Родился в 1944 году в Москве. По образованию инженер-строитель; окончил в 1966 году Московский автомобильно-дорожный институт. Впоследствии работал в журнале «Смена», в газете «Правда». Первую повесть — «Хождение за три моря» — написанную в жанре фантастики вместе с отцом, писателем Александром Абрамовым, опубликовал в 1966 году. Итого их многолетнего творческого содружества стали книги «Всадники ниоткуда», «Рай без памяти», «Все дозволено», «Серебряный вариант», «Селеста-7000».

В 1976 году вышла первая самостоятельная книга Сергея Абрамова «Опознай живого». Перу писателя принадлежат повести «Выше радуги», «В лесу прифронтовом», «Время его учеников», «Странник», «Стена», «Двое под одним зонтом», «Проводы», «Однажды, вдруг, когда-нибудь», «Новое платье короля», «Требуется чудо».

ТИХИЙ АНГЕЛ ПРОЛЕТЕЛ

Фантасмагория

Доблестным рыцарям государственной безопасности всех времен и народов посвящаю

Версия

Москву сдали в конце декабря сорок первого, зима стояла нещадная, дышать было колко, немцы шли по Москве не дыша, только снег скрипел на Горького, и на Садовом, и на Манежной сахарно скрипел вмерзший в асфальт снег, скрипел под сапогами, скрипел под шипованной резиной, под траками, которые рвали лязгом выстуженную дневную тишину и порвать не могли: намертво тишина смерзлась. Странно было немцам в промерзшей Москве, зябко им было, не дыша в нее вошли, не дыша в ней остались, потому, может, всерьез ничего и не тронули — вопреки угрозам их крутого вождя, сулившего затопить Москву, да только в который раз легко солгавшего. Но и в самом деле: зачем их крутому вождю лишнее море, разве его кораблям негде было плавать?..

Город остался живым, а вот как он тогда жил — это уже другой разговор, долгий и каторжный, хотя, конечно, можно и двумя словами: опять-таки не дыша тогда жил. И то объяснимо: зима, мороз, снег.

А война пока что дальше покатилась, сворачиваясь, сворачиваясь…

Факт

На сверхзвуке уже, не пределе мощности, почудилось: вдруг вырубился двигатель. Но нет, понял сразу, не почудилось: мгновенно возникшая тишина сдавила уши с такой убойной силой, что Ильин не сдержался, заорал и, погружаясь в мучительную эту тишину, как в омут, теряя от боли сознание, орал, не переставая, страшно пугая, должно быть, слухачей на аэродромной связи, орал, мертво вдавливая в панель кнопку катапульты, орал, уже напрочь вырубившись из реальности, ни черта не слыша, не видя, не помня…

Действие

Непруха с утра началась: зеркало разбил. Оно на подоконнике стояло, подоконник узкий, а тут на Иване Великом к заутрене вмазали, Ильин дернулся, щеку порезал и зеркало разбил, локтем его смахнул, убогий. Зеркало — хрен с ним, конечно, дешевое простое стекло, а вот примета очень скверная. Ильин верил в приметы, отчего сильно расстроился плюс добриться пришлось наизусть, под сладкий ивановский перезвон, хоть и далековатый, но отчетливо слышный. Он разбудил Ангела, весьма некстати, Ильин-то рад был, что встал раньше хранителя, что можно хоть побриться без его занудства, в относительном где-то покое, но покой Ильину не обломился. Ангел проснулся и завел шарманку.

— Утро говенное, — сказал известное Ангел. Ильин смолчал. Натужно, с гадким хрустом, скреб лезвием подбородок.

— Зеркало разбил, — сказал тоже известное Ангел. Скреб лезвием подбородок, а следом пальцы легко по коже вел, чтоб, значит, контролировать бритье без отражения в стекле.

— К худу, — сказал совсем известное Ангел, а после чуток неизвестного добавил: — День не задастся. Под машину попадешь, полиция пристанет — в околоток оттащит, паром обваришься.

Много наворожил, не пожадничал, в настроении с утра был.

— Врешь ты все, — все-таки раздраженно, достал его Ангел, отметил Ильин. — Полиция-то при чем?

— Не знаю. — Ангел не знал. — А только вижу наперед и предсказываю, что вижу. А что не вижу, то не предсказываю.

— А что видишь?

— Вижу черное, черное, а в нем красное мигает и горит, мигает и горит…

— Мигалка, что ли, на полицейской машине?

— Не знаю. Знаю, что полиция, а уж мигалка или не мигалка — определишься на местности.

— Я-то определюсь… — тоскливо протянул Ильин. Прибалдел-таки от ангельской ворожбы, тяжко умолк. И Ангел тоже присмирел, в душу временно не лез, не мешал Ильину скудно завтракать хлебом, и маслом, и колбасой, и молоком, и высосать сигаретку перед тем, как рвануть на смену, выкурить, пуская дым в открытую в люди форточку, и смотреть, как он, дым то есть, вылетает в форточную щель и чуть-чуть плывет, пока не растает, прямо над мокрым асфальтом тротуара.