Она заканчивает свое письмо добрыми пожеланиями мне и моему сыну и Маргарите и еще одним напоминанием о том, что Арчибальд намерен вернуться в Шотландию и молить герцога Олбани об амнистии и, что крайне важно, чтобы я непременно ходатайствовала о нем. Она повторяет за сестрой слова о том, что жена должна терпеть и прощать. Затем, в самом конце, я замечаю приписку, сделанную мелким почерком.
«Господи, прости меня! Я не могу писать. Мой сын Генрих умер от потницы. Молись о нас».
Я выхожу в комнату, в которой меня ожидает король Кларенсо.
– Мария потеряла сына? – спрашиваю я.
Ему крайне неловко со мной разговаривать, словно я внезапно скинула при нем свое платье и принялась танцевать обнаженной, как Саломея. Одному Богу известно, что он слышал обо мне. И только он один знает, что этот человек сейчас обо мне думает.
– Увы, да.
– Я напишу ей, – торопливо говорю я. – Вы возьмете с собой мои письма в Англию, когда поедете обратно?
Немыслимо, но он выглядит так, будто склонен мне отказать.
– В чем дело? Почему вы так на меня смотрите?
– Я получил указания оставлять все письма незапечатанными. Вы можете их написать, и я должен буду их взять с собой, но я поклялся честью предупредить вас о том, что они не должны быть опечатаны.
– Почему?
Он начинает переминаться с ноги на ногу.
– Чтобы было ясно, что вы не пишете любовных писем, – отвечает он.
– Кому?
Ему приходится сглотнуть тяжелый ком.
– Кому угодно.
Если бы это не было так ужасно, то это могло быть очень смешно.
– Господь всемогущий! Полно вам, неужели вы не знаете, что лорд Дакр читает все письма, которые я пишу, и всегда это делал? Что он шпионит не то что за письмами, даже за самими моими мыслями, даже до того как они у меня появляются? И что у него все равно нет ничего против меня? А кто, по-вашему, любит меня в Англии, где Гэвин Дуглас называет меня шлюхой в лицо моему брату и никто не призывает к ответу за его слова?
В комнате повисает звенящая тишина. Я понимаю, что говорила излишне откровенно. Не стоило произносить при нем слова «шлюха». Я должна быть, как неуклюже выразилась моя сестра Мария, превыше всяких сплетен и скандалов.
– В общем, я передам ваши письма, если они не будут запечатаны, – слабым голосом произносит он. – А сейчас я должен поговорить с герцогом.
– Я пойду с вами, – заявляю я и вижу, что герольд явно предпочел бы встретиться с герцогом без меня. И довольно скоро я понимаю почему.
Он привез герцогу письмо от Генриха, в котором тот обвиняет Олбани в том, что он совратил меня, нанес «несмываемое оскорбление», покрыл позором и стал инициатором моего развода в корыстных интересах. Я настолько потрясена, что такие слова исходят от моего брата и звучат из уст совершенно незнакомого мне человека, что все время, пока герольд монотонно, словно надеясь, что мы его не услышим, читал вслух письмо, не могла поднять глаз.
Олбани белеет от ярости и, забыв о правилах хорошего тона, дает герольду понять, что он обо всем этом думает. Он говорит о том, что в самом деле подавал прошение святому отцу о моем разводе по моей личной просьбе и что он сам женатый человек, который хранит верность своим брачным клятвам. Он даже не смотрит на меня, но я знаю, что мои пылающие щеки и следы слез делают из меня виноватую дуру. Он едко комментирует тот факт, что решение о моем разводе находится полностью в ведении святого отца и он один решит исход этого дела, и что сам Олбани всего лишь передал ему мое прошение.
– Как может мой брат говорить обо мне подобные вещи? – шепчу я герольду, который бросает на меня короткий взгляд и склоняет голову в небольшом поклоне.
Олбани отвечает, что тоже находит странным то, как король Англии считает возможным обвинять свою собственную сестру в адюльтере. Герольд хранит подавленное молчание. Потом он бормочет, что у него есть письмо, которое он обязан доставить шотландским лордам, и спешно покидает комнату.
Я бы могла предупредить его о том, что у шотландских лордов не найдется времени для герольда из Англии, особенно для того, который прибыл, чтобы оскорбить их регента вместе с их вдовствующей королевой. Они бросают на него грозные взгляды, а один из самых старых лордов просто решительно покидает комнату, где он присутствует, и громко хлопает за собой дверью. Герольд, оказавшись лицом к лицу с таким недружественным приемом, тихим голосом зачитывает смехотворные требования Генриха. Все шотландские лорды отвечают ему, что они все с желанием и готовностью принимают правление регента Олбани до того времени, как король, мой сын, достигнет зрелого возраста, и что они счастливы тому, как герцог назначает королю учителей и опекунов из рядов лордов, согласно моим пожеланиям. Предположение о том, что мы с герцогом являемся любовниками, они отрицают как неслыханную ложь. Мало того, они объявляют, что мой муж и его дядя являются изменниками, изгнанными за свои преступления из королевства, и что все они знают, мой сын, маленький граф Росс, умер из-за слабого здоровья. Герольд, потоптавшись еще немного, уходит, а я с удовольствием наблюдаю за его унижением. Надеюсь, он расскажет Генриху, когда вернется, что он сделал большую глупость, обратившись к шотландцам в таком тоне. А Екатерина должна знать, что я прекрасно живу без Арчибальда, никогда не вернусь к нему и никогда не соглашусь с тем, что участь жены – терпеть и прощать. Я хочу, чтобы он вернулся в Лондон и рассказал Марии о том, что я соболезную ей в смерти сына и она должна радоваться, что никто не предполагает насильственной смерти. Пусть герольд скажет ей, что сейчас, когда Арчибальд изгнан, я снова получаю свои ренты и могу позволить себе новые платья. Мне больше не нужна их поддержка. Я уже простилась со всеми ними.