Выбрать главу

– Я думал, это собака.

– Ты что, с животными разговариваешь? Совсем одичал на природе городской парень. А может, ты колдун?

– Меня Илья зовут. А ты, значит, Лешка?

– Можно и так, если нравится. Меня тут по-разному называют, – ответил тот и, не дожидаясь приглашения, уселся рядом со мной на мостки.– Эх, хорошо тут!

– А местные говорят, что это дурное место, – не удержался я.

– Как же, слышал, – усмехнулся Лешка. – А знаешь, почему? Когда-то давно, чуть ли не сто лет назад, какой-то парень здесь покончил с собой, прямо у своего возлюбленного под окнами. То ли утопился, то ли повесился на березе над водой – по-разному рассказывают. Говорят, его неуспокоенный дух до сих пор тут бродит.

– Ты в это веришь?

– Конечно, нет, – удивленно ответил Лешка. – Что я, совсем ебанутый, по-твоему?

– Подожди, «у своего возлюбленного»? Хочешь сказать, он был влюблен в какого-то мужика?

– Не в мужика. Графа или князя, не знаю точно. Смотри сюда, – Лешка обернулся и показал на тот самый загадочный дом. – Это остаток старой усадьбы, то ли сарай для лодок, то ли коттедж для прислуги. А чуть дальше от берега был господский дом – от него после пожара ничего не осталось, кроме фундамента. В двадцатые годы первый председатель здешнего колхоза его по камушку разобрал и в село свез. Домину отгрохал для себя и молодой жены. Вот только недолго радовался – жена спуталась с прежним хахалем, он их обоих из берданки порешил, а потом в колхозной конюшне вожжами удавился.

– Какие страсти, Шекспир позавидовал бы, – не удержался я.

– Любовь – она такая странная бывает, – пожал плечами Лешка и продолжил: – Выбрали в председатели другого мужика, тот сдуру поселился в том же доме – и тут засуха случилась, пшеница сгорела на корню, сена запасли на зиму всего ничего, пришлось половину племенного стада под нож пустить. Ну и загремел новый председатель в лагерь, как вредитель и враг народа. Следующий умнее оказался, в доме жить не стал, отдал его агроному, которого из Ленинграда прислали, поднимать сельское хозяйство научными методами. Тот сразу сказал – дурное место, проклятое, но куда ж денешься, пришлось вселиться.

Смеялись над ним – вроде образованный, а туда же. Он обижался поначалу, а потом рукой махнул. С мужиками местными сдружился, стал к самогонке прикладываться за компанию. А как выпьет, рассказывал, что тот парень, то ли утопленник, то ли удавленник, является ему лунными ночами. Грустный такой, бледный. Ни слова не говорит, молчит и вздыхает жалобно…. В общем, так агроном до горячки и допился. Больше никто не хотел в этом доме селиться, даром что крепкий, просторный, а фундамент из тех самых камней, что остались от старой усадьбы. Карельский гранит – серый, с красными прожилками…

– Что-то я не видел в поселке такого дома, – заметил я. История с каждой минутой становилась все более похожей на страшилки, которые рассказывают вечерами у костра, и я был рад подловить Лешку на вранье.

– Так нету его давно. Прогрессивные советские колхозники после того, как агронома в психушку забрали, дом с трех концов запалили, а после камни на подводах из деревни увезли и в этом самом озере утопили. С тех пор, говорят, все наладилось, колхоз даже в передовые вышел. Такая вот история, хочешь верь, хочешь нет.

Лешка залез в рюкзак и вытащил из него пластиковую бутылку с водой.

– Жарко сегодня, – заметил он, откручивая пробку и поднося горлышко к губам.

Меня бросило в жар – вспомнилось, как эти, или очень похожие губы, так умело и горячо ласкали меня прошлой ночью. И как сладко было их целовать, хотя на вкус они отдавали какой-то терпкой горечью.

Лешка поймал мой взгляд.

– Хочешь? – усмехаясь одним уголком рта, спросил он и, не дождавшись ответа, снова поднес бутылку к губам.

– Хочу, – ответил я. – А ты?

Его рука слегка дрогнула, плеснув водой из горлышка. Я проводил взглядом тонкую струйку, скользнувшую от запястья к локтю…

– У тебя вроде ссадина была на руке, вот тут. Еще сегодня утром, – я дотронулся пальцем, размазывая каплю воды. Совсем как вчера. – Или на другой руке?

– Не помню, – коротко, почти грубо сказал Лешка и отодвинулся. – На мне все быстро заживает, как на собаке.

– Кстати, о собаках – с готовностью ухватился я за новую тему, чтобы сгладить неловкость, – бегает тут одна…

– Собак тут много, – равнодушно сказал Лешка.

– Не таких. Красивый пес, белый как снег. Очень умный. И на шее у него плетеный ремешок, совсем как этот, – я бесцеремонно оттянул воротник его рубашки.

Пальцы скользнули по нагретым бусинкам и словно сами собой оказались в ямке между ключиц. От нагретой солнцем, чуть влажноватой кожи меня ощутимо повело, и я торопливо убрал руку.

– Так это твой пес? – спросил я, виновато отводя глаза.

– А что, понравился? Хочешь себе забрать? – недобро улыбнулся Лешка. – Шустрый ты. Вот только всё это зря. Ты все равно тут ненадолго, а таким, как он, в городе не место, – и уже куда более мягко, словно извиняясь за свою вспышку, добавил: – Я видел, как вы тут вдвоем сидите. Даже думал подойти, познакомиться.

– Почему не подошел?

– Увидел, что вам и без меня хорошо, – усмехнулся Лешка. – Не хотел нарушать твою тишину. Может, ты со здешними духами общаешься. Хочешь дождь из саранчи наколдовать, или еще чего.

– Только не говори, что ни во что такое не веришь, – завелся я. Этот парень только что скормил мне сказочку про проклятый дом и призраков, а теперь насмехается! – У тебя на шее амулет заговоренный, который местный колдун сделал, думаешь, я не знаю?

– Если веришь во что-то или в кого-то, кто тебя оберегает – так и будет, – серьезно сказал Лешка.