Серафима затихла, но тотчас, заметив беспомощную растерянность Ласточки, воскликнула:
— Да не боись ты! Все хорошо будет. Прослежу за тобой. Напиши вот на бумажке свой адрес — ежели что, весточку пришлю.
Серафима говорила так, что ей было невозможно не поверить. Ласточка сразу надавала себе клятв и зароков, а когда они вернулись в Москву, добавила к ним еще десяток — наутро после приезда Питер позвонил домой и узнал, что его отец несколько дней провел в больнице из-за сердечного приступа, к счастью, не очень серьезного; все обошлось. Питер, еле сдерживая волнение, поговорил с отцом, а затем с матерью, которая без конца повторяла: «Как хорошо, что ты догадался позвонить, папа так рад, так рад, так рад!»
Происшествие как нельзя лучше подтверждало Серафимину способность «видеть», и Ласточке на сердце лег тяжелый камень.
Тем не менее, она встречалась с Питером еще два месяца — всякий день собиралась расстаться, но не могла. Очень их друг к другу тянуло, просто приклеивало. Временами Ласточка решалась наплевать на предсказания, и будь что будет, но моментально вспоминала разговор с «бабушкой», слова о сыне, и словно проваливалась в ледяную прорубь. Тут даже думать не о чем, надо срочно прекратить это сумасшествие! Потом, позаламывав руки час-другой, она успокаивалась — «обойдется, обойдется, как-нибудь обойдется» — и наутро снова бежала к Питеру, а едва утолив страсть, опять вспоминала «бабушку», терзалась: что я за мать? Ведь сын важнее всех мужиков на свете?
Она измучилась сама, истерзала Питера. Наконец, тот взбунтовался: хватит с меня вашей достоевщины, суеверий! Он узнал от Ласточки про страшные пророчества и, хотя буквально вчера утверждал, что «тут безусловно что-то есть», немедленно занял сугубо материалистические позиции и яростно набросился на возлюбленную. Ясновиденье — ерунда, кричал он. Чушь! Такая любовь не может умереть! Просто ты не осмеливаешься развестись! Из-за нашей разницы в возрасте! Не доверяешь мне, хочешь гарантий. А мы бы преспокойно поженились, уехали вместе с твоим сыном в Канаду, жили бы долго и счастливо и умерли в один день… Все русские женщины только о том и мечтают, а ты…
Ласточка продолжала малодушничать, и Питер обиделся — поставил ультиматум. Выбирай, или — или. Он был полностью уверен в своих силах и немного лицемерил, когда говорил: «Я приму любое твое решение».
— Как сейчас продолжаться не может. Так нечестно, некрасиво, мучительно. К тому же, глупо решать свою судьбу на основании чужих предсказаний. — Вдали от глухой деревни это звучало более чем убедительно.
Ласточка представила себе жизнь без Питера — и в отчаянье подумала, что, если суждено, готова оставить сына Протопопову, но не лишаться любви. Разумеется, сейчас же устыдилась крамольной мысли и срочно захотела доказать, что долг и честь для нее дороже «низменного». До самого вечера она металась от решения к решению, от плюса к минусу, от нуля к бесконечности, но, придя домой раньше мужа, вдруг осознала, что внутренне готовится к объяснению. Кончено, с радостной обреченностью ощутила Ласточка. Но Протопопов, едва переступив порог, торжественно объявил о квартире. Ласточка не смогла сразу огорошить его чудовищным известием. Чтобы собраться с духом, она спустилась на первый этаж к почтовому ящику — и с изумлением достала письмо Серафимы. Трясущимися руками разорвала конверт. Перед глазами запрыгали кривые буквы. Малограмотный текст. Смысл: знаю, чувствую, ты мечешься. Прекращай, девка, не то моя сила против тебя встанет. Мы ж другого просили, мужу твоему судьбу поломали без его ведома. Я назад ничего повернуть не могу.
Это оказалось последней каплей. Ласточка поняла, что не готова противостоять такому количеству дурных предзнаменований. Она пошла в церковь и покрестилась.
Расставание с любовником было трудным, но не настолько, как она опасалась. Переезд, обустройство новой квартиры сильно ее отвлекли и развлекли. Даже с Протопоповым возник некоторый ренессанс — пока она по инерции изливала на него то, что на самом деле предназначалось Питеру. Надолго, увы, этого не хватило; волшебства с мужем при всем желании не возникало, а оно успело стать для нее наркотиком.
Воленс-неволенс, как говорили у них в институте, Ласточка — Лара уже не только для окружающих, но временами и для себя — начала заводить романы. Они щекотали чувства, нервы, самолюбие — и были местью за обиды прошлого, когда муж бессовестно изменял ей, наивной невинной девочке. Ласточка знала, что во многом накручивает себя, но без начального импульса оскорбленности не могла ни пуститься в новую авантюру, ни вкусить радостей нелегитимной страсти со всем ее трепетом, золотом и звездочками, ни насладиться собственной безнаказанностью: я буду делать что хочу, а тебе, дорогой-любимый, кислород перекрыт. Облизывайся на свою великую любовь издалека. Напророченное чувство еще не возникло, но уже разъедало душу, причем куда сильнее былых протопоповских измен. Вопреки здравому смыслу Ласточку заранее возмущало, что единственная и неповторимая в жизни мужа — не она. Но и с дамокловым мечом над головой ей хотелось надеяться на счастливое избавление. Может, повезет и окажется, что «все врут календари»?