Выбрать главу

Тот человек, что привел его в этот кабинет, записал номер телефона Трунина и вышел из кабинета, чтобы проверить, на месте ли его хозяин. Оказалось, что нет — уехал в командировку, будет через неделю.

— Придется, пока его нет, выставить охрану возле его дома, — произнес хозяин кабинета. — А вы, Сергей Никитич, должны сдать свои материалы сегодня.

Примерно через полчаса Хрущев уже выкладывал перед чекистом, приехавшим к нему домой, все находившиеся у него материалы: катушки с пленками, черновики с отредактированным текстом. Затем Хрущев составил расписку со следующим текстом: «В целях обеспечения сохранности и во избежание захвата иностранными разведками органы государственной безопасности обратились ко мне с требованием передать им мемуары моего отца, Хрущева Никиты Сергеевича».

Но этот текст не удовлетворил чекиста, и он предложил собственный: «Хрущевым Сергеем Никитичем 11.07.70 г. по просьбе представителей Госбезопасности, в целях обеспечения сохранности и безопасности, переданы на хранение магнитофонные пленки и текст, содержащий мемуарные материалы Хрущева Никиты Сергеевича. Материалы переданы лично таким-то и таким-то (фамилии чекистов). Магнитофонные пленки на бобинах диаметром 13 см — 18 штук, на бобинах диаметром 18 см — 10 штук, печатные материалы в 16 папках общим объемом в 2810 страниц. Кроме того, в КГБ переданы Финогеновой Леонорой Никифоровной, работающей по моей просьбе над мемуарными материалами, 6 больших бобин с продиктованным текстом и 929 страниц печатных материалов. Часть отпечатанных материалов в количестве 10 папок, примерно полтора экземпляра мемуаров, мною были переданы осенью 1969 года для литературной обработки писателю Трунину Вадиму Васильевичу, которые по его возвращении в Москву также будут сданы на хранение в КГБ. Кроме вышеуказанных лиц, материалы никому не передавались. Все перечисленные материалы будут возвращены автору по его выздоровлении. 11 июля 1970 г.».

Однако той же ночью, долго мучаясь над вопросом, правильно ли он сделал, что без ведома отца отдал мемуары в руки КГБ, Хрущев пришел к выводу, что он поступил опрометчиво. Гарантии, что чекисты не обманули его, рассказывая о происках вражеской разведки, не было, а значит, и не было гарантии, что мемуары ему вернут в целости и сохранности. Слава богу, копии мемуаров некоторое время назад удалось благополучно переправить на Запад. Поэтому той же ночью Хрущев принял окончательное решение: дать добро на публикацию книги за границей.

Во вторник, 14 июля, в далеком Красноуфимске, что в Свердловской области, съемочная группа фильма «Тени исчезают в полдень» приступила к натурным съемкам. Знакомые нам теперь эпизоды, происходящие в Зеленом Доле, снимали в деревне Петуховка. Экспедиция продлится до 16 сентября.

В тот же день в Москве должна была состояться 1-я сессия Верховного Совета 8-го созыва, и накануне в столицу стали съезжаться делегаты со всей страны. Был среди них и глава Ставропольского крайкома КПСС Михаил Горбачев. В Москве ему предстояло пройти проверку, устроенную более опытными коллегами. Вот как он сам вспоминает об этом:

«При размещении секретарей действовали неписаные, но четко соблюдаемые правила. Селились они в гостинице «Москва». Обычно первому секретарю полагался одноместный номер, а за «ведущими» закрепляли «люксы». В один из таких «люксов» мы и пришли с Золотухиным (секретарь Краснодарского крайкома КПСС. — Ф. Р.). Не знаю, так было спланировано или мы просто опоздали, но по всему было видно, что присутствовавшие там оренбургский секретарь Александр Власович Коваленко, саратовский — Алексей Иванович Шибаев, алтайский — Александр Васильевич Георгиев, кажется, ростовский — Иван Афанасьевич Бондаренко и сахалинский —. Павел Артемович Леонов провели за столом изрядное время. Все они находились в достаточно разгоряченном состоянии, говорили громко и одновременно, как обычно, не очень слушая друг друга…

Как только мы с Золотухиным вошли в «люкс», я сразу понял, к кому и куда попал. Знакомство, как во времена Петра Первого, началось с того, что мне дали большой фужер, до краев наполненный водкой, и таким образом предложили присоединиться к общему застолью. Я немного отпил и поставил фужер на стол, чем вызвал всеобщую настороженность.

— Это что ж такое? — не скрывая неудовольствия, спросил Коваленко.

— А у меня своя система, — ответил я. — Постепенно, но неуклонно.

Все рассмеялись шутке и как-то сразу успокоились. А между тем вся моя «система» как раз была проста — я не испытывал к зелью особого влеченья. Хотя под настроение иной

раз и мог выпить не меньше других.

Разговор за столом возобновился, и первый

вопрос, который был задан мне буквально в лоб: «Как у тебя складывается с Леонидом Ильичом?» Для присутствовавших это, видимо, было главным критерием доверия. Я рассказал о звонке Брежнева 1 мая, о содержании разговора с ним, и последние следы настороженности у собеседников исчезли.

Поднятыми бокалами приветствовали меня в своем кругу как самого молодого первого секретаря обкома в стране. Ну а дальше пошел разговор о правительстве, вернее — о Косыгине и о Верховном Совете, то есть о Подгорном. Тем самым, наверное, возобновился прерванный моим появлением разговор. Это было время, я бы сказал, «похорон» «косыгинской реформы», и в окружении Брежнева критика правительства всячески поощрялась…»

Стоит отметить, что все подобные посиделки секретарей обкомов и крайкомов КПСС, где они под водочку «чесали» языки и разглагольствовали как о своих, так и об общих проблемах партийного строительства, тщательно прослушивались КГБ, Сделать это было нетрудно, поскольку все гостиничные номера, предназначенные для персеков, были оборудованы «жучками». Утверждаю это не голословно, а исходя из тех рассказов, которые публиковались в открытой печати. Например, известен случай, происшедший с первым секретарем Мордовского обкома КПСС П. Елистратовым. Накануне открытия очередного пленума ЦК он имел неосторожность зайти к члену Политбюро Александру Шелепину и сообщить ему, что «терпеть больше выходок Брежнева не намерен и будет критиковать его на пленуме». И стал рассказывать Шелепину тезисы своего выступления. Однако хозяин кабинета от обсуждения уклонился. А на следующий день Шелепин заметил, что его вчерашнего гостя в зале нет. Истинная причина отсутствия Елистратова выяснилась позднее. По его словам, вечером, после его визита к Шелепину, к нему в гостиницу заявился зампред КГБ Семен Цвигун и «на правах старого друга» заказал ужин прямо в номер. А утром Елистратов очнулся в больнице с острым отравлением. Путь к выступлению на пленуме ему был отрезан.

Рассказывает А. Шелепин: «Однажды Брежнев в присутствии Суслова сказал мне, что знает каждую фразу, произносимую мной в служебном кабинете, на квартире и даже на улице. И в подтверждение своих слов рассказал почти дословно о разговоре с П. Елистратовым у меня в кабинете. Думаю, что слушали не только меня, но и других товарищей, например Семичастного, работавшего уже в то время заместителем председателя Всесоюзного общества «Знание». В один из дней его вызвал секретарь ЦК КПСС И. В. Капитонов и обвинил в том, что в его кабинете некоторые люди плохо отзываются о нынешнем руководстве ЦК, а он не дает отпора, и предупредил, что если он и впредь будет так себя вести, то его строго накажут…»

Вот такие нравы царили в «мудром советском руководстве», о чем в газетах, естественно, не писали. Но вернемся в июль 70-го.

15 июля с конвейера завода ГАЗ сошел последний автомобиль марки «Волга» «ГАЗ-21». Дальше ворот он не уехал, поскольку сразу же отправился в заводской музей. Эпоха этой марки автомобиля продолжалась 14 лет. Отныне начиналась эпоха новой «Волги» — «ГАЗ-24». Уже с июня в Москве началась обкатка первых моделей нового автомобиля, которые выполняли функции такси. Эти машины считались такой диковинкой, что на стоянках к ним выстраивались огромные очереди. Например, в июле один бакинец с семьей три (1) часа пропускал на стоянке у гостиницы «Метрополь» свою очередь, пока не дождался «ГАЗ-24».

15 июля в «Комсомольской правде» было напечатано письмо учителя из Якутии Ю. Почетного, посвященное проблеме бичей (по-нынешнему бомжей). Письмо было озаглавлено «Обокравшие себя». Приведу небольшой отрывок:

...