Том Бауэр
Формула-1. История главной автогонки мира и её руководителя Берни Экклстоуна

Посвящается Лео и Бену


Благодарности

Вдохновитель этой книги пожелал остаться неизвестным. Он занимает важный пост в «Формуле-1» и несколько лет требовал от меня разоблачить непорядочность Берни Экклстоуна. Экклстоуна часто называли жестоким, беспощадным и хитрым, а его жизненный путь усеян скандалами, обвинениями во взятках и надувательстве. Правда ли это? В конце 2009 года Джон Блум организовал нам с Берни встречу в Найтсбридже, и тогда на предложение сотрудничать я ответил, что в книгу обязательно войдут его дурные поступки и мнения его критиков.

— Том, я не ангел, — с улыбкой ответил Экклстоун.

За долгие месяцы работы над книгой я имел возможность тесно общаться с самим Экклстоуном, его друзьями и почти всем руководством «Формулы-1». Многие спрашивали его:

— Что говорить?

А он всегда отвечал:

— Правду. Обо мне не беспокойтесь.

В результате мне удалось очень глубоко вникнуть в жизнь самого успешного предпринимателя Великобритании.

Многие люди помогали мне рисовать его портрет, и почти все просили не упоминать их имён. Из оставшихся я хотел бы выразить благодарность Пино Алливеи, Джону Блейку, Херби Блашу, Мишелю Боэри, Флавио Бриаторе, Алеардо Буцци, Алистеру Колдуэллу, Джону Кумбу, Дону Коксу, Рону Деннису, Патрику Дюффелеру, Эду Горману, Герхарду Грибковски, Кате Хайм, Алану Хенри, Деймону Хиллу, Джону Хогану, Джону Хауэтту, Джонни Хамфрису, Александре Иррганг, Энни Лодж, Эдди Джордану, Стефано Лаи, Скотту Ланфере, Ники Лауде, Терри Ловеллу, Джону Макэвою, Патрику Макнелли, Луке Монтеземоло, Максу Мосли, Гордону Мюррею, Джону О'Коннору, Адаму Парру, Марко Пиччинини, Нельсону Пике-старшему, Брайану Пауэрсу, Стюарту Принглу, Тони Парнеллу, Бернарду Рею, Питеру Риксу, Тамашу Рохоньи, Тому Рубитону, Робин Сондерс, Джо Саварду, Тони Скотт-Эндрюсу, Монти Шэдоу, Рону Шоу, Брайану Шеферду, Джеки Стюарту, Рэйчел Сильвестр, Вальтеру Тома, Элис Томпсон, Тауне Тан, Тому Уокиншоу, Дэвиду Уорду, Питеру Уорру, Ричарду Уильямсу, Фрэнку Уильямсу, Ричарду Вудсу, Аллану Вудварду и Джону Янгу.

Мне очень помогли сотрудники компаний Экклстоуна, а именно Люси Хибберд, Энрика Маренги, Паскуале Латтунедду, Росс Мерсер, Майк Лоусон и в особенности Саша Вудвард-Хилл.

Я, как всегда, благодарен за неоценимую помощь Дэвиду Хуперу, который занимался юридическими вопросами, и Джонатану Ллойду из «Кёртис Браун» за трогательную поддержку. Я многим обязан Джулиану Лузу из издательства «Фабер энд Фабер» — он отважно носился с моей идеей, когда весь Лондон топтался в нерешительности, — а также искренне благодарю Кейт Мюррей-Браун и Полу Тёрнер за вдумчивую редакторскую правку.

Отдельно хотел бы поблагодарить Дэвида Корнуэлла, чьё понимание человеческой натуры оказалось просто бесценным, и мою жену Веронику — ради неё горит пламя.

Наконец, спасибо и самому Берни Экклстоуну. До нашей встречи он думал: «Я сам разберусь в собственной жизни и ничего не хочу о ней знать». Однако шли месяцы, и он как-то заметил: «Жду не дождусь твоей книги. Любопытно, чего же я достиг в жизни». Для него это игра, а от себя скажу: было весело. Ужасно хочется понять, каким ему видится исход. Сорвал ли Экклстоун джекпот? Остался ли при своих? А может, всё проиграл?

Сокращения

АСЕА (ACEA — Association des constructeurs européens d'automobiles) — Ассоциация европейских автопроизводителей.

СБА (BRDC — British Racing Drivers Club) — Союз британских автогонщиков.

ЕВС (EBU — European Broadcasting Union) — Европейский вещательный союз.

ФИА (FIA — Fédération internationale de l'automobile) — Международная автомобильная федерация. Организация, в управлении которой находится весь автоспорт. Её дочерняя структура ФИСА (FISA — Fédération internationale du sport automobile) ведала «Формулой-1» до своего роспуска в 1993 году. В этой книге везде используется аббревиатура ФИА.

ФОПА (FOPA — Formula One Promotions Administration) — «Формула-уан промоушнс администрэйшн» — компания Экклстоуна, получившая своё название в 1989 году. До того (с 1977 года) она называлась «Мотор-рэйсинг девелопментс (интернэшнл) лтд».

ФОКА (F1CA, с 1974 года FOCA — Formula One Constructors' Association) — Ассоциация конструкторов «Формулы-1». Объединение британских команд, созданное в 1963 году Колином Чепменом, чтобы совместно нести расходы по доставке машин на гонки.

ФОХ (FOH — Formula One Holdings) — «Формула-уан холдингс».

ФОА (FOA — Formula One Administration Ltd) — «Формула-уан администрейшн лимитед».

ФОМ (FOM — Formula One Management) — «Формула-уан менеджмент», ранее «Петара».

ФОТА (FOTA — Formula One Team Association) — Ассоциация команд «Формулы-1».

ГПЧМ (GPWC — Grand Prix World Championship) — «Гран-при чемпионат мира».

АПГ (GPMA — Grand Prix Manufacturers Association) — Ассоциация производителей Гран-при.

УЧР (WCR — World Championship Racing) — «Уорлд чемпионшип рейсинг», группа, отколовшаяся от ФОКА.

1.
Монако. Воскресенье, 16 мая 2010 года

— Берни! Мой милый Берни!

Высокая чернокожая красавица осыпала пожилого коротышку поцелуями, прижимая к расшатанным металлическим прутьям.

— Привет, Наоми, — улыбнулся тот роскошной модели.

Импровизированный лифт пополз вниз. Человек в тёмных очках молча следил за парой из угла кабины, надвинув козырёк бейсболки на морщинистое лицо. Через несколько мгновений дверь с лязгом отворилась. Мик Джаггер, Наоми Кэмпбелл и Берни Экклстоун шагнули на залитую солнечными лучами набережную Монако под приветственные вопли трёх десятков репортёров.

— Берни, откуда можно посмотреть гонку? — крикнул Джаггер.

— Из моего моторхоума.

Коротышка растолкал дородных операторов, а охранник весом центнера полтора беспомощно ждал в сторонке. В сопровождении камер троица направилась к воротам. За ними ждал «моторхоум» — серый фургон с тонированными стёклами, кондиционером, звукоизоляцией и кожаной мебелью, увешанный скрытыми камерами, которые следят за всем вокруг. Он стоял возле самого входа в паддок — отведённый для действующих лиц «Формулы-1» участок набережной у подножия холма. С мальчишеской стрижкой Экклстоун выглядел лет на двадцать моложе и упивался собственной непредсказуемостью.

— Воды? — предложил он гостям, когда те, усевшись поудобнее, приготовились к старту шестьдесят восьмого Гран-при Монако.

Сорок минут назад Берни Экклстоун прорывался из того самого лифта с ещё большим трудом.

— Сюда, Дженнифер! — вопили папарацци.

«Мы любим тебя, Дженнифер!» — вторили им зрители, собравшиеся на холме и трибунах посмотреть гонку. В гости к Берни нежданно-негаданно заглянула Дженнифер Лопес.

— Дженнифер хочет посмотреть болиды, — объяснил ему владелец сразу нескольких торговых сетей сэр Филип Грин. Лопес гостила на его двухсотшестифутовой яхте «Лайонхарт», пришвартованной тут же, неподалёку. Три дня спустя Грин отправлялся в Лондон открывать очередной магазин в Найтсбридже, и ему не мешало появиться на «Формуле-1» в сопровождении голливудской звезды.

— Хорошо, я всё устрою, — согласился Экклстоун, отодвигая в сторону салат из лобстера, собственноручно купленный с утра в супермаркете.

Живая стена фотографов попятилась — Экклстоун, Лопес и Грин вместе отправились в боксы, где механики двенадцати команд готовили машины к гонке.

— Какие крошечные! — проворковала Лопес, разглядывая торчащие оси «рено» Роберта Кубицы. — А где колёса?

— Продали, — съязвил Экклстоун.

— Я в неё не влезу, — расхохоталась Джей-Ло. — Сиденье совсем маленькое.

— Ничего, запихнём, — улыбнулся Грин, — а одежду нашьём прямо там.

— Спасибо за рекламу, Берни, — поблагодарил тем временем шеф «Рено».

Экклстоун и Лопес перебрались в расположение «Феррари». Фотографии Джей-Ло рядом с алым болидом — мечта отдела рекламы. Они разом окупят 400 миллионов долларов — именно столько «Феррари» тратит на девятнадцать гонок всего за один год.

За двадцать минут до старта напряжение витает в воздухе. Посетителей в это время обычно не жалуют, но для того, кто озолотил «королевские автогонки», делают исключение.

— Привет, Берни, — помахал ему седовласый мужчина из толпы возле боксов «Феррари».

— Привет, Майкл.

— Как дочка?

— Прекрасно, — только и успел в спешке бросить Берни.

— Майкл Дуглас — замечательный человек, — пояснил он через мгновение. Жаль, не получилось уделить побольше времени актёру, который прилетел с Каннского кинофестиваля.

Лопес двинулась обратно к причалу, а Экклстоун зашагал по стартовому полю, где уже выстроились двадцать две машины. Пока истинная звезда «Формулы-1» пожимала руки, с отсутствующим взглядом улыбаясь собеседникам, трибуны приветствовали её криками: «Берни! Берни!»

— Выглядишь расслабленным, — сказал Экклстоун, здороваясь с Нико Росбергом, который замер у своего «мерседеса».

— Зато внутри весь трясусь, — отозвался немецкий пилот.

Мимо прошествовал правитель Монако принц Альбер. На вчерашний приём у него во дворце Экклстоун не пошёл.

Берни обогнул два «вёрджина» в самом конце стартового поля.

— Глупая экономия, — заявил Экклстоун о попытке Ричарда Брэнсона прорваться под софиты «Формулы-1». — Купил дешёвый билет, а хочет в первый класс. Я ему говорил: «Ты приехал на „кортине“, а нужен „роллс-ройс“».

Нет, Брэнсон тут ненадолго. Королевские автогонки — удовольствие для богатых.

— А вот и Лакшми Миттал, — прошептал Экклстоун, заметив индийского сталелитейного магната. Обладатель двадцатимиллиардного состояния беседовал возле болидов «Форс-Индии» с владельцем пивоваренной компании «Кингфишер» Виджаем Маллья. Два дня назад Берни побывал на его огромной яхте, пришвартованной по соседству с «Лайонхартом» Филипа Грина.

Экклстоун вёл с правительством Индии переговоры о проведении в этой стране этапа «Формулы-1» в 2011 году. Маллья, в ушах которого поблёскивали пуссеты с крупными бриллиантами, рассчитывал стать директором индийского Гран-при, и они ещё раз вкратце обсудили перспективы.

— Берни! Берни! — ревели увешанные британскими флагами трибуны. Сотни зрителей нацелили объективы на своего кумира, но тот шёл по залитой солнцем трассе, не оборачиваясь.

— Сегодня они аплодируют, а завтра будут свистеть, — заметил антигерой «королевских автогонок».

На террасах и балконах позади трибун тысячи разодетых тусовщиков, сжимая бокалы с шампанским, ловили в окуляры биноклей шагающего прямо по трассе человека в белой рубашке. С 1929 года богатеи всего мира в сверкающих «роллс-ройсах», «бентли» и «феррари» каждый год съезжаются в Мекку «Формулы-1» — Монако, подтверждая тем самым трюизм Сомерсета Моэма, назвавшего княжество «солнечным местом для тёмных личностей». Для этих людей Берни — настоящий герой.

За последние 36 лет Экклстоун превратил «Формулу-1» из состязания энтузиастов в одно из популярнейших зрелищ на планете. Его не раз освистывали — и всегда недовольство исходило от владельцев старых команд, от тех самых людей, которые благодаря Экклстоуну обзавелись яхтами, частными самолётами и многочисленными особняками. Вместо благодарности они испытывали лишь зависть. Только посвящённые знали, что за минувший год «Формула-1» ещё не оправилась от последствий недавней междоусобицы. Окружённый неумёхами кукловод томился в золотой клетке, которую сам же и соорудил. Миллиардер понимал: появляясь в обществе звёзд, он подчёркивает собственную незаменимость. Во время кризиса такие возможности, как в Монако, — на вес золота.

Этим утром на переговоры в «Кремль» — моторхоум Экклстоуна — прибыла целая процессия. Приветствуя каждого, Берни парой фраз с характерным акцентом уроженца Южного Лондона пояснял собственную позицию. Как правило, его речь заканчивалась словами: «Просто сделай, как я сказал. Потом разберёмся». На улице Флавио Бриаторе — итальянский бизнесмен с подмоченной репутацией — ждал его с другой затеей. Желая вернуть себе доброе имя в «королевских автогонках», он решил сфотографироваться с Экклстоуном. Защёлкали четыре десятка фотоаппаратов, и тут репортёры заметили Михаэля Шумахера — тот раздавал интервью. Немец, как и Бриаторе, планировал вернуться. «Игрушки для позёров», — бросил бы какой-нибудь циник. Никто даже не заметил, как Ричард Брэнсон прошагал к своему тёмному моторхоуму.

За пару минут до старта Экклстоун, Мик Джаггер и Наоми Кэмпбелл устроились в мягких кожаных креслах, надёжно укрывшись от оглушительного рёва двадцати двух мощных моторов, выдающих по 200 миль в час. Проложенная по узким улочкам трасса требует от пилотов высочайшего мастерства. Болиды понеслись мимо самых дорогих домов Европы, и уже на первых минутах один из «уильямсов» врезался в металлический отбойник. Крыло и одно из колёс так и остались валяться на повороте.

— Приехал, — заметил Джаггер, обращаясь к приятелю с просьбой сфотографировать, как они с Экклстоуном вместе смотрят телевизор.

Через пару минут из «макларена» Дженсона Баттона повалил дым. Прошлогодний чемпион потерпел неудачу из-за нерадивого механика.

— В первые пять минут всегда интересно, — пробормотал Джаггер.

— Нервничают. Им там непросто, — согласился Экклстоун.

Звёздные уроженцы лондонского предместья Дартфорд относились друг к другу с грубоватым дружелюбием.

— Это невероятное испытание, — говорил перед гонкой австралиец Марк Уэббер. — Трасса в Монако живёт по своим законам, тут нет разницы между мелкой ошибкой и серьёзной. Исход всегда один — машина всмятку.

Именно головокружительные гонки сблизили Джаггера с Экклстоуном.

— Едешь на гастроли? — не оборачиваясь, спросил владыка автоспорта у короля рока.

— Не-а, — отозвался исхудавший к 65 годам музыкант, любуясь своей высоченной подружкой Л'Рен Скотт, и продолжил: — Берни, если останешься до среды, то приезжай в Канны на наш новый фильм. Будет вечеринка.

Экклстоун едва заметно кивнул. На вечеринки он не ходит.

— Дорогуша, я тебе позвоню, когда проснусь. Тогда и поговорим о встрече. Не хочу тебя подводить, — протянула Наоми Кэмпбелл.

Супермодель устроилась с телефоном в дальнем углу моторхоума и отказывалась от предложенной кем-то работы. Закончив разговор, она обернулась к спутнику:

— Я проголодалась. Хочу обедать.

Компания Джаггера ждала катер, чтобы отправиться на «Лайонхарт».

— Лодка подошла, — сообщил вечно липнущий к знаменитостям толстяк, которого посылали с разными поручениями.

«Лайонхарт» пришвартовался в пятидесяти метрах. Наоми протиснулась к Берни, чтобы попрощаться.

— «Форс блю» у того же причала через шесть яхт от вас, — рассмеялся Берни.

— Знаю, — улыбнулась Наоми. — Я туда не собираюсь.

Шутка, понятная лишь посвящённым. «Форс блю» — яхта Флавио Бриаторе, который семь лет назад встречался с Наоми Кэмпбелл. Тогда Флавио был знаменитостью, однако потом обрёл в «Формуле-1» дурную славу.

— Прошлое Флавио меня не волнует, — всегда отвечал Экклстоун на расспросы об их дружбе.

Кое-кто полагал, что Берни привязался к скандальному итальянцу, проявив не свойственную ему слабость.

Писательница Даниэла Стил и другие мультимиллионеры одалживали у Бриаторе его роскошную яхту за 250 тысяч евро в неделю плюс еда, горючее и чаевые — на ней-то Экклстоун и провёл выходные. Четыре дня назад они с Флавио вылетели в Ниццу из принадлежащего Берни аэропорта Биггин-Хилл в южной части Лондона на его «Фальконе-7X», одном из самых быстрых в мире частных самолётов. В пути обсуждали возобновление славной карьеры итальянца в «Формуле-1». Звезда Бриаторе засияла, когда он возглавил команду «Рено», и закатилась после скандальных обвинений 2009 года. Обвинителем и судьёй в одном лице выступил Макс Мосли, чья репутация тоже пострадала. Уже два года Мосли, Бриаторе и Экклстоун обменивались взаимными упрёками, словно герои шекспировской трагедии.

— Макс мне завидует, — жаловался Экклстоуну итальянец во время полёта. — Я ведь даже Александра согласился на работу пристроить, — добавил он, имея в виду сына Мосли, скончавшегося в 2009 году — предположительно от передозировки наркотиков.

Оба признавали, что Мосли наслаждается своей властью, а вот в оценке его личности разошлись. «Формула-1» свела Экклстоуна и Мосли в конце 60-х, и, несмотря на ряд разногласий, они добились колоссальных успехов. Бриаторе появился позже. Своим богатством Флавио был в немалой степени обязан Экклстоуну, однако в 2009 году его обвинили в попытке потеснить наставника с позиций властителя «королевских автогонок». Все недоумевали, когда они помирились.

— Говорят, я не должен общаться с Флавио и вообще со всяким, кто мошенничал, — сказал как-то Экклстоун. — А мне всё равно. В «Формуле-1» все мошенничают — просто не надо было попадаться. Он наказан сильнее, чем следует.

Жизнь на борту купленного за 78 миллионов долларов самолёта отражала простые вкусы его хозяина. Бриаторе предложили воду и кофе. Обед не подавали. Порывшись в шкафчике, Экклстоун отыскал упаковку драже «Смартис» и поделился с двумя спутниками. Обнаружился ещё и пакетик «Хула-хупс». Загорелый и упитанный Бриаторе, владелец лондонского ресторана «Чиприани» и домов в том же Лондоне, Нью-Йорке и на Сардинии, от чипсов отказался. Перед приземлением в Ницце он согласился позвать Мосли на «Форс блю», где состоится торжественный ужин. Примирение должно было случиться как раз накануне Гран-при Монако.

Бриаторе ненадолго отошёл, и Экклстоун сравнил итальянца с Роном Деннисом — своим многолетним противником и творцом всех успехов команды «Макларен»:

— Когда Флавио воткнул мне нож в спину, он мило улыбнулся и сказал: «Кровопускание тебе только на пользу». А вот Рон, если бьёт ножом, непременно сообщит, что это он тебя прикончил.

Экклстоун пережил немало подобных покушений, но всегда помнил истину: «Не верь тому, кто кричит о своей честности».

Прямо от трапа Бриаторе и Экклстоуна доставили к вертолётному терминалу. Расплачиваясь, Экклстоун вытащил толстую пачку купюр в 500 евро. Продавцу билетов повезло: Берни никогда не берёт сдачи. Шесть минут полёта, короткая поездка на катере, и вот их уже приветствуют семнадцать человек команды «Форс блю».

Через три дня, накануне гонки, Флавио Бриаторе с тридцатилетней женой и бывшей моделью «Уандербра» Элизабетой Грегорачи устроили на борту своей яхты званый ужин на семьдесят персон. Среди гостей — постоянные герои светской хроники. Борис Беккер, Тамара Беквит, Ник Кэнди и Гога Ашкенази регулярно появляются на страницах глянцевых журналов. Гонщик «Рено» Роберт Кубица порадовал Бриаторе — явился пропустить бокальчик в цветах команды. Бриаторе озолотила именно «Формула-1», и теперь он хочет вернуться. Однако Мосли приглашение отверг.

— Флавио дал неудачное интервью одной итальянской газете, — пояснил он из своей квартиры в Монако. — Заявил журналисту, что он, мол, меня прощает.

Бриаторе тоже не желал брать назад свои колкости, считая, что из-за Мосли лишился денег и репутации. В итоге Мосли отправился на пришвартовавшийся неподалёку «Мальтийский сокол», где в тот же вечер собирал гостей его преемник на посту президента ФИА (Международной автомобильной федерации) Жан Тодт. Среди восьмидесяти приглашённых Тодтом на борт самой большой в мире частной парусной яхты были Михаэль Шумахер и другие звёзды «Формулы-1».

В полночь Бриаторе повёз горстку избранных в свой клуб «Миллиардер» в Монте-Карло. Столик там стоил до 10 тысяч евро за вечер, но зал всё равно оказался почти полон — с учётом финансового кризиса это несомненный успех.

Всего через неделю «Форс блю» была арестована полицией в итальянских территориальных водах, а Бриаторе обвинили в неуплате налогов на общую сумму в 4,5 миллиона фунтов. Мосли не стал ему сочувствовать.

Экклстоун вёл себя как настоящий прагматик. В этих кругах ущемлённое самолюбие — обычное дело. Находясь в Монако, он постоянно улаживал конфликты, решал проблемы, а заодно договаривался о поставке шин на следующий сезон.

Часто именно шины выигрывают или проигрывают гонку. Последние двенадцать лет команды «Формулы-1» ежегодно брали у японской компании «Бриджстоун» порядка 30 тысяч покрышек на общую сумму около 40 миллионов долларов — совершенно бесплатно. Взамен производитель получал рекламу в ходе гоночных трансляций на сотню с лишним стран и благодаря ей добился всемирного успеха. В 2009 году менеджмент «Бриджстоуна», пресытившись маркетинговыми достижениями, решил разорвать контракт. Свои услуги предложили сразу три поставщика: «Мишлен», «Пирелли» и «Эйвон» — но уже небезвозмездно. Несколько недель назад Жан Тодт от лица команд пообещал французской корпорации «Мишлен» 3 миллиона долларов за комплект шин на весь сезон. Экклстоун подозревал, что Тодт благоволит «Мишлену», поскольку его сын рассчитывал создать собственную гоночную команду. Сам Берни относился к Тодту с прохладцей и не поддерживал его избрание. Находясь в Монако, он договорился с «Эйвон» о цене в 1,5 миллиона и одновременно добивался выигрышного предложения от «Пирелли».

— Решать вам, а не Тодту, — сказал Берни руководителям команд. — Предоставьте это мне, — потребовал он своим привычным южнолондонским говорком. В этой битве он не собирался уступать. — Тодту я проигрывать не намерен, — заверил Экклстоун.

Берни управляет делами «Формулы-1» с 1974 года. Умение торговаться у него в крови — тут Экклстоуну вообще мало равных. Договориться о поставке 200 комплектов резины на команду — дело само по себе плёвое, но удачная сделка для него как кислород. Перед отъездом Берни из Монако представитель «Мишлен» пообещал снизить цену вдвое, после чего в моторхоум зашёл глава «Мерседеса» Норберт Хауг и выступил в поддержку этого соглашения. Однако Экклстоуну хотелось большего. Любая, даже мизерная экономия, помноженная на миллиардный годовой бюджет «Формулы-1», укрепляет его господство. Каждый день он в одиночку выслушивает требования двенадцати команд, девятнадцати автодромов в восемнадцати разных странах, а также бесчисленных спонсоров, сотни с лишним вещательных компаний и спортивных организаций — добиваясь на выходе идеального зрелища. При этом Экклстоун почти никогда не досматривает гонку до конца.

Гонщики прошли только половину дистанции, а Экклстоун уже вышел из моторхоума, попрощался со всеми, кто толпился в у входа в его персональную столовую, — в том числе с Ники Лаудой — и направился к вертолётной площадке. Не желая угодить в толпу зрителей, он никогда не дожидался клетчатого флага. Уже через двадцать минут Берни раскинулся в мягком кожаном кресле «фалькона», изучая в «Обсервер» материал, подготовленный к старту Гран-при Монако. Прямо под заголовком «Герои рождаются на улицах, где смерть ждёт за каждым поворотом» расположилась зернистая чёрно-белая фотография гонки 1957 года. Группу из восьми машин возглавлял легендарный аргентинец Хуан Мануэль Фанхио.

— Две «феррари», вот эта «мазерати» и «лянча» — теперь мои, — гордо указал Экклстоун на фотографию, где старые машины проносились мимо давным-давно разрушенных зданий.

Экклстоун всегда с тоской вспоминал «те времена» и свою коллекцию из восьмидесяти винтажных болидов «Формулы-1», выставленную, словно в музее, в одном из ангаров Биггин-Хилла.

«Фалькон» шёл на снижение над устьем Темзы, направляясь к своему персональному аэродрому, а Экклстоун смотрел на Дартфорд.

— С тех пор как уехал, ни разу туда не возвращался, — заметил он. — Незачем. — Он чуть помедлил и ещё ближе придвинулся к иллюминатору. — Вот это был мой дом. И тот тоже…

Он замолчал. Немногие живые свидетели того, как начинался путь Экклстоуна к вершине, теперь вполголоса поминают жертв его блестящей карьеры.

— Я не ангел, — признаёт Берни.

Время сгладило острые грани, однако стальной сердечник никуда не делся.

Направляясь из аэропорта Биггин-Хилл домой, в Найтсбридж, Экклстоун задумался уже о следующем, стамбульском, этапе. Он вдруг понял, что моторхоум придётся везти из Монако через всё Средиземное море.

— Пустые траты, — спокойно заметил Берни.

На заднем сиденье джипа расположился Паскуале Латтунедду — уроженец Сардинии, которого нашла для Берни его бывшая жена Славица. Он в мгновение ока связался с австрийцем Карлхайнцем Циммерманом — «хозяином» моторхоума.

— Автобус должны доставить из Италии в Стамбул, — объяснил Циммерман.

— Мистер Э. передумал, — сказал Латтунедду.

Берни Экклстоун с самого рождения умел считать деньги.

2.
Азартные игры

Родители Берни Экклстоуна никогда ничего не праздновали. На Рождество они не дарили подарков, не собирались за столом всей семьёй, а Берта Экклстоун ни разу не устраивала торжества в день рождения сына. Всё изменилось, когда семья перебралась на юго-восток Лондона и ему исполнилось восемь. 28 октября 1938 года сестра матери тётя Мэй испекла торт, приготовила сандвичи и позвала в гости соседей. Ошарашенный Бернард убежал и бродил по Дартфорду до темноты.

«Они из-за меня беспокоились», — понял он, когда всё же вернулся домой.

За прошедшие с того момента 72 года азартные игры, сделки и схватки принесли ему не меньше 4 миллиардов фунтов, но Бернард Чарльз Экклстоун никогда не отмечал свои жизненные вехи и достижения.

Собираясь субботним утром за чашечкой кофе в «Фортнум-энд-Мэйсон» на Пиккадилли, его давнишние дартфордские друзья: букмекер, портной, тренер скаковых лошадей и девелопер (всем уже хорошо за семьдесят) — часто обсуждали, был ли их товарищ по-настоящему счастлив. Забыв про самолёты, роскошную яхту, особняки в Челси и по всей Европе и миллиарды в банке, они ловили хоть какие-то проявления чувств в колючем говорке своего приятеля, похожего на ёжика с седой чёлкой и в тёмных очках. Все соглашались, что Берни не забыл свои корни — однако про счастье никогда не упоминал.

Он появился на свет 28 октября 1930 года в саффолкской деревушке Сент-Питер и привыкал к тяготам с самого рождения. Сидни Экклстоун, низенький и скромный двадцатисемилетний рыбак, ходил в Северное море за селёдкой и макрелью на ветхом траулере «Элнет» из Лоустофта, зарабатывая сущие гроши. Домом заправляла его двадцатитрёхлетняя жена Берта, которой помогала живущая по соседству мать Роуз Вестли. Супруга требовала, чтобы в день получки Сидни приносил ей всё до последнего пенни. В «Хок-хаусе» — так назывался их дом — не было ни туалета, ни водопровода, зато в его прочных стенах царила строжайшая дисциплина в вопросах финансов, чистоплотности и морали. Для жителей деревушек в окрестностях Южного Элмхема, соединённых лишь узкими просёлками, бегущими по пшеничным полям Саффолка, изоляция была в порядке вещей. Ещё в 1928 году буря выбросила «Элнет» на берег, и больше ничего интересного не случалось до самого рождения Бернарда. С тех пор Сидни мечтал оставить тяжкое ремесло моряка.

На рубеже веков семья Сидни Экклстоуна уехала из Кента, надеясь найти работу в зарождающейся типографской индустрии Нориджа, однако Сидни, вечно начищавшему туфли до блеска, недоставало уверенности в себе, и квалифицированный труд ему не давался. В какой-то момент Берту вдруг обеспокоило здоровье сына, и Сидни даже перестал выходить в море, устроившись вместо этого на ферму. Бернарду было два года, когда матери показалось, будто у него что-то со зрением. С ребёнком за спиной она проехала на велосипеде 20 миль до больницы в Норидже и выслушала страшный диагноз. Правый глаз сына почти не видит, и ничего с этим поделать нельзя.

Прошло три года. Запряжённый лошадьми фургон молочника отвёз его в соседнюю деревню Виссет, где располагалась начальная школа. Мать с бабушкой объясняли Бернарду, «что такое хорошо и что такое плохо», а вечерами он под их пристальными взглядами послушно трудился по дому и даже собирал лошадиный навоз для маминого сада. «Никогда не трать деньги понапрасну, — поучал его Сидни, — но покупай лучшее, что можешь себе позволить». Иных наставлений он от отца не слышал. Сейчас Экклстоун понимает: семейной жизни у них тогда толком не было. Родители почти не разговаривали, если не считать ссор, которые начинала мать. В выходные они даже на ближайший пляж ни разу не ездили. Море Экклстоун видел всего два раза — его брали с собой заботливые соседи.

К середине 30-х годов Берта с мужем и матерью поняли, что в Сент-Питере у Бернарда нет будущего. Вода из колонки на заднем дворе, низкий уровень образования и здравоохранения, к тому же никаких надежд найти работу — не жизнь, а кошмар. В 1935 году сестра Берты Мэй вместе с мужем-рыботорговцем переехала в кентский городок Дартфорд, а вскоре за ними отправилась и мать. В 1938 году Берта, опять беременная, последовала их примеру. Семья сняла одноэтажный домик на улице Прайори-Клоуз, Сидни устроился крановщиком на машиностроительный завод, а Бернард пошёл в начальную школу Вест-Хилл в полумиле от дома. В том же году у Берты родился второй ребёнок — дочь по имени Мэрион. В жизни брата она сколь-нибудь заметной роли не сыграла. Через год началась Вторая мировая война, и Экклстоунам пришлось пожалеть о переезде из спокойного Саффолка на берега Темзы, вдоль которой заходили на Лондон немецкие бомбардировщики.

— Сегодня будут бомбить, — объявил 3 сентября 1939 года Сидни.

На глазах у Берни родители заклеили окна полосками бумаги, чтобы не было осколков, и повесили светомаскировочные шторы. Ночью завыли сирены. Ложная тревога.

Невзирая на опасность, Берта наотрез отказалась отправить Бернарда в эвакуацию вглубь страны вместе с другими лондонскими детьми. Она не сомневалась, что её семью отлично защитит хлипкое убежище Андерсона{1} в саду, — и это решение ключевым образом повлияло на жизненный путь и характер Бернарда. Любовь и личный пример матери лучше всяких лекций научили его быть хозяином собственной судьбы.

Родители почти не общались с сыном. Открытой эмоциональной привязанности в семье не наблюдалось. Никто не выражал чувств, не обсуждал их. Постоянная требовательность и поддержка матери воспитали в Бернарде честолюбие и самокритичность. А главное, сделав выбор, Берта никогда в нём не сомневалась. Самый очевидный пример — решение остаться в Дартфорде.

В мае 1940 года британская армия эвакуировалась из Дюнкерка, и Люфтваффе стали бомбить склады боеприпасов по соседству с домом Экклстоунов. Затем самолёты направлялись к лондонским докам, на которые из их садика открывался отличный вид через поля. Немецкие бомбардировщики летали над головами ежедневно, а район быстро окрестили «бомбовой аллеей». Каждую ночь Экклстоун смотрел из убежища на пылающий лондонский горизонт, а днём следил за воздушными дуэлями поднятых по тревоге с близлежащего аэродрома Биггин-Хилл «спитфайров» с самолётами люфтваффе. Пока шла Битва за Англию, Экклстоун и его товарищи играли среди развалин (чаще всего в сгоревшем здании местной биржи труда), собирали патроны (и не только стреляные), швыряли друг в друга осколками и копались в мусорных кучах, оставшихся от разрушенных домов и контор.

Война пагубно сказалась на школьном образовании. Почти всех англичан призвали в армию, а их место заняли беженцы. В их классе в Вест-Хилл было тридцать человек, а преподавали поляки и бельгийцы. Среди поборников палочной дисциплины оказался чудесный учитель математики — в судьбе маленького, но крайне самоуверенного мальчугана он сыграл важную роль.

В дни нищеты, голода и продуктовых карточек у школьников было принято меняться. К «мене» Экклстоун проявил живейший интерес. Он начал с молока и печенья, которые выдавали в школе, а потом перешёл на собственные игрушки. Он постоянно, на уровне инстинкта, стремился выгадать, заполучить игрушку получше. К удивлению друга детства Дэна Кокса, Экклстоун менял даже собственные подарки на день рождения.

— И что, твоя мама не против? — спросил Кокс.

— Не-а.

Берта позволила Банджи — так она звала сына — соорудить в дальнем конце сада, рядом с бомбоубежищем, деревянный навес. Там, в сырости, Экклстоун пропадал часами: разбирал электромоторы, автомобильные двигатели и старые велосипеды. Под руководством Сидни, который тоже вечно копался в разных механизмах, он промывал подшипники, цепи и колёса, а потом собирал их и искал, что бы ещё отремонтировать.

— Старайся обойтись тем, что есть, — поучала сына Берта.

В 1941 году Экклстоуну исполнилось одиннадцать. Он пошёл в среднюю школу «Дартфорд-вест-сентрал», что повлекло за собой серьёзные перемены. С финансами в семье было туго, и Бернард, стремясь к независимости, успевал до уроков разнести утренние выпуски двух газет. Металлические набойки, поставленные по совету отца для пущей долговечности, загодя предупреждали соседей о его приближении.

Путь в школу пролегал мимо пекарни у железнодорожной станции. На вырученные за газеты деньги Бернард покупал там печенье и булочки, а потом продавал их на перемене в школьном дворе с 25%-ной наценкой. «Мозгляк», как его неодобрительно прозвали, быстро понял, что его физическое и финансовое благополучие целиком зависит от изобретательности. «Бывало, у меня отнимали деньги», — признавался Экклстоун. Чтобы избавиться от хулиганов, он подружился с ребятами покрепче и платил им за защиту.

— Коротышкам приходится много драться, — ворчал он. — Малыши бьются за свою жизнь. Я понял, что драться стоит, когда есть неплохие шансы победить. Иначе — бежать.

Он мечтал купить велосипед.

— Я не стал просить у родителей, — объяснял он, — а хотел заработать сам. Тем более у них всё равно не было денег. Когда мне что-то требовалось, я из кожи вон лез, пока не добивался своего. Таким уж я рос независимым.

Следующим летом он, стремясь подзаработать на каникулах, устроился собирать овощи на одну кентскую ферму, а в 1942 году наконец купил велосипед. После уроков они с Доном Коксом носились по Херн-Хиллу, а на выходных ездили в Брайтон и обратно, накручивая за день около 70 миль. Заходя к Экклстоунам на чай, Кокс всегда поражался, как истово Берта поносит правительство.

— Твоя мама любит поговорить о политике, — заметил Кокс, отец которого в 1943 году подорвался вместе со своим тральщиком, после чего они с Бернардом сдружились ещё крепче. — А твой папа никуда не денется, — вздыхал он, благодаря приятеля за сочувствие.

Сидни призыва избежал. «Отец не хочет воевать», — объяснял Экклстоун.

Вместо армии он пошёл в службу гражданской обороны, Бернард же записался в «морские скауты», но вскоре бросил. «Слишком много дисциплины, — жаловался он. — Не нравятся мне все эти походы и ночные костры. Не вижу смысла».

В качестве компенсации тётя Мэй устроила племяннику с Коксом «лондонский сюрприз». Она привела их в «Хэмлиз» — магазин игрушек на Риджент-стрит — и сказала:

— Выбирайте что хотите.

Экклстоун, разумеется, выбрал красную гоночную машинку «Динки» — и эта металлическая моделька счастливо избежала обмена на школьном дворе.

Тем летом приятели ездили к волнолому. В XVIII веке там было убежище контрабандистов, теперь же по соседству располагался миномётный полигон. Они построили плот из плавника и пустых бочек. «Мозгляк», конечно же, свалился в воду, а Кокс его вытащил.

Потом Экклстоун с Коксом несколько месяцев колесили по Бекслихиту, где располагались лагеря американских солдат, готовившихся к высадке в Европе. Мальчишки переговаривались с американцами через забор и отвозили их подружкам записки в обмен на жевательную резинку. Как-то раз Экклстоун быстро сжевал свою и потребовал, чтобы Кокс поделился. Тот не раз менялся с приятелем комиксами и стеклянными шариками, но теперь отказал ему, лишний раз припомнив совет своей недоверчивой матери: «Ты не увлекайся сделками с Бернардом. Он всегда в выигрыше».

Летом 1944 года Экклстоун копал картошку, как вдруг услышал, что вой летящей в сторону Лондона «Фау-1» резко оборвался. Он поднял глаза — ракета падала прямо на поле. Бернард рванул прочь со всей мочи и бросился на землю за миг до взрыва. Вернувшись, он собрал раскиданную картошку.

Одним субботним утром он снова чудом спасся. Тогда Кокс выскочил во двор и увидел, как «Фау-1» пронеслась над самой крышей, а через мгновение рухнула где-то возле дома Экклстоунов. Раздался взрыв, и Кокс побежал на Прайори-Клоуз. Оказалось, что ракета упала на соседний дом, где жил их друг. Мальчик спал на чердаке и теперь выбирался из-под развалин. Его мать погибла. Кокс не слышал, чтобы Экклстоуны радовались своему спасению.

Их семья благополучно пережила войну. Никто не пострадал, не погиб, а в доме, как упоминал Бернард, «был полный буфет шоколада „Блэк мэджик“, сахара и всяких продуктов, которых днём с огнём не достанешь». Его родители торговали на чёрном рынке. Готовясь к торжественному празднованию победы, местные власти украсили их улицу флагами и воздушными шарами, однако Экклстоуны не участвовали в общем веселье. Семья долго копила деньги и теперь переехала в дом побольше на соседней Марсет-роуд.

В 15 лет Экклстоуну пришла пора сдавать вступительные экзамены, и он провалился по всем предметам, кроме математики. Он никогда не хранил никаких документов со школьных времён, считая, что те годы потрачены впустую. Так или иначе, в 1946 году он был зачислен в Вулвичский политехнический университет, где изучал физику и химию. Занятия Бернарда не интересовали, а по утрам в воскресенье он покупал на рынке Петтикоут-Лейн авторучки, которые потом перепродавал другим студентам, а заодно искал себе дело поинтересней.

Его соученик Сирил Клисби участвовал в мотогонках на трассе Брандс-Хэтч к югу от Лондона и как-то субботним утром позвал Экклстоуна с собой. Состязания его заворожили. Бернард всю войну проездил с отцом в коляске — мотоциклы были у него в крови. Не имея прав, да ещё и почти слепой на один глаз, он всё равно ввязывался в импровизированные соревнования и носился по холмам и лесам Кента на «велосетте», заправленном спиртом (горючее тогда было по талонам), после чего перешёл к более серьёзным состязаниям на треке Брандс-Хэтч.

Его маленький рост служил поводом для постоянных насмешек, поэтому Бернард вырос яростным бойцом и не признавал мест, кроме первого. «Проиграл красиво — всё равно проиграл», — скажет он потом. Победа любой ценой стала для него главной и, пожалуй, единственной радостью. Каждые выходные Сидни на новом фургоне возил сына с мотоциклом и снаряжением на соревнования в Брандс-Хэтч. После гонок Экклстоуны не сидели в пабе, а возвращались домой, и Бернард с матерью на кухне отдраивали мотоцикл до блеска.

В Страстную пятницу 1946 года он вышел на гонку без шлема, угодил в аварию и с сотрясением мозга оказался в больнице местечка Фокхем. Там, в травматологическом отделении, Бернарда осенило. Он понял, что учёба — пустая трата времени, и в 16 лет (в этом возрасте заканчивалось обязательное среднее образование) решил бросить университет. Сидни неохотно согласился, но при условии, что сын будет работать в лаборатории их добряка-соседа мистера Ричардсона — тот был химиком в газовой компании.

Экклстоуну платили за проверку чистоты газа пять фунтов в неделю, и никаких шансов продвинуться по службе у него не просматривалось. Наивный и необразованный, он мечтал разбогатеть, полагаясь лишь на собственный ум и упорство. В здании газовой компании Бернард устроил свою первую контору. Большую часть времени он искал в местных газетах объявления о продаже мотоциклов и запчастей к ним. В течение дня он по служебному телефону созванивался с продавцами и покупателями. Если Экклстоуна не было на месте, то к аппарату подходил Ричардсон. После работы Бернард метался по юго-восточным районам Лондона, перегоняя мотоциклы клиентам. Если покупателей сразу не находилось, машины хранились под навесом в саду. Никто ему не помогал, бизнес финансировал сам себя.

В 1947 году в дверь Экклстоуна постучал Джек Сёртис, чемпион Британии по мотогонкам ещё довоенных времён, — он вместе с сыном Джоном пришёл купить «эксельсиор-манксман» с двигателем в 250 кубиков. У знаменитого гонщика был свой авто- и мотомагазин в районе Форест-Хилл, и он с изумлением обнаружил, что Экклстоун чинит безукоризненно чистый «манксман» прямо у себя на кухне. Джек Сёртис договорился с юным продавцом о цене, заплатил наличными и погрузил «эксельсиор» в свой фургон.

Экклстоун нашёл себе занятие. Торговля приносила ему больше денег, чем место в газовой компании, и Бернард пошёл к Лесу Крокеру — владельцу мотомагазина «Харкорт» в Бекслихите, неподалёку от Дартфорда. К недоумению Сидни, сын отказался от тёплого местечка и с головой окунулся в ежедневную работу у Крокера. Они вдвоём просматривали газетные объявления, после чего ехали в Лондон за покупками. В кузов фургона влезало пять мотоциклов, которые они потом ремонтировали и перепродавали. Крокера поразили не только манеры и деловая хватка Экклстоуна, но и его привычка постоянно мыть руки, поправлять галстук и следить, чтобы на выстроенных в безукоризненно ровную шеренгу мотоциклах не было ни пылинки. Даже ценники он всегда дотошно вешал на одно и то же место.

Джек Сёртис одним из первых отметил, что с приходом Экклстоуна магазин Крокера похорошел. Как-то вечером он вернулся домой и сказал сыну:

— Этот Экклстоун дурит всем голову. Он скупает мотоциклы целыми магазинами. Продавец думает, что отлично заработал, а потом понимает, в чём хитрость. Отдавая всё разом, он выручает куда меньше, чем мог бы.

У Экклстоуна был фирменный приём: он будто бы случайно заглядывал в торговый зал и с невозмутимым видом называл цену за всё разом. Сумма поражала воображение владельца, который и не догадывался, что его гость заранее изучил ассортимент и всё подсчитал.

Через год Экклстоун понял, что с Крокером ему по-настоящему не развернуться. На другой стороне улицы находился «Комптон и Фуллер» — большой автоцентр, где торговали подержанными машинами. Экклстоун хотел снять у Фреда Комптона площадку перед зданием. Тот отказался, не желая загромождать свой автоцентр какими-то мотоциклами и вдобавок не очень доверяя Экклстоуну. Бернарду как раз исполнилось восемнадцать — пришли бумаги о призыве на воинскую службу.

— Мои дела шли неплохо, и я не видел в ней смысла, — скажет позднее Экклстоун.

С таким зрением в армии делать нечего, а услышав жалобу на «сильные боли в животе», медкомиссия признала его негодным.

— Решили, что я им не нужен, — объяснил он потом матери.

Он снова пошёл к Фреду Комптону. Предложение хорошо одетого юноши в костюме и при галстуке оказалось слишком заманчивым. Вдобавок к арендной плате он обещал Комптону ещё и процент с выручки. Экклстоун получил площадку у входа и обшарпанный кабинет.

— Переезжаю к Фреду, — без всякого сожаления сообщил он Крокеру, едва основав своё собственное дело, а про себя подумал: «Наверное, ждёт, что я когда-нибудь выкуплю его магазин».

К концу года Комптон был приятно удивлён. Прибыль от мотоциклов Экклстоуна поддерживала его полумёртвый автоцентр на плаву. Без лишних споров он разрешил юноше перебраться с улицы в зал. Уже через пару дней отведённый Бернарду угол был вымыт до блеска и регулярно пополнялся новыми мотоциклами, которые он оптом скупал у других торговцев. «Голова у него была как калькулятор», — отмечал Комптон, поражённый новой выдумкой Экклстоуна. Тот говорил клиентам:

— Зачем тест-драйв? Я даю личную гарантию на все мотоциклы.

Естественным образом такая система распространилась и на автобизнес самого Комптона.

В южной части Лондона гонщики, продавцы и все, кто интересовался автомобилями и мотоциклами, встречались в Брандс-Хэтч. Экклстоун подружился со своим будущим деловым партнёром Роном Шоу, который тоже продавал мотоциклы, а также с торговцем из Пекхема Джимми Оливером.

— Я слышал, ты занимаешься автомобилями, — сказал Оливеру юнец в новеньком гоночном костюме. — У меня есть клиент, который хочет американскую машину. Найдёшь?

— Приезжай, — отозвался тот.

На глазах у Оливера Бернард выехал из шоу-рума на «хадсоне-стрейт-эйт» без всякой оплаты и письменных соглашений, с обычным условием отдать деньги или пригнать обратно машину. Он вернулся с деньгами.

После войны торговля подержанными машинами в Лондоне сосредоточилась в переулках к западу от Тотнем-Корт-роуд. И в снег, и в дождь ушлые спекулянты с заговорщицким видом слонялись по мрачным тротуарам Уоррен-стрит с карманами, полными денег и документов на припаркованные тут же машины. Все надеялись быстро обогатиться не самым благородным путём. Среди таких вот персонажей, у которых не поймёшь, где афера, а где честный бизнес, Бернард прошёл настоящую школу жизни и сделал первый шаг к элите автобизнеса. В эпоху талонов на бензин, контрабандного спирта и унылой диктатуры социалистов на Уоррен-стрит уважали тех, кто был в плюсе.

Экклстоун, которого рекомендовал ветеран цеха Дерек Уилер, прогуливался по улице. Закоренелых преступников и угнанных машин он избегал, а покупал и продавал с абсолютным бесстрастием — и это на жёстком рынке, где блеф в порядке вещей. В мире, построенном на лжи, он учился отличать плохое от хорошего и усвоил жизненно важную разницу между ценой и реальной стоимостью. Он взял за правило выяснять стоимость ещё до переговоров, сразу понимая, какая образуется прибыль. Посмотрев, как ведут себя опытные дельцы, он довёл до совершенства хитроумную тактику «я не торгуюсь», сразу лишая собеседника всех преимуществ. Основное правило — игнорировать вопрос «сколько дашь?» и добиться, чтобы другая сторона назвала цену. Главным было удачно выбрать время, никогда не давать слабины и ждать уступки противника.

Он строил из себя бесчувственного дельца с каменным сердцем. По природе Экклстоун был холоден как лёд и добивался успеха, подавляя волю оппонента. «Без прибыли неинтересно» — таким было его кредо. За стремительность конкуренты прозвали Бернарда «Уиппетом»{2}. Он обожал торговаться и играть с жертвой, избегая агрессии. Малейший намёк на заинтересованность — и прибыль резко упадёт. Обман прятался за ширмой безразличия. Всё в этом гнусном мире строилось на доверии. Выписанные чеки никогда не предъявлялись в банк для оплаты, а итоговые расчёты шли наличными. Набитые банкнотами карманы прочно вошли в жизнь Экклстоуна. «Деньги молчат», — говаривали на Уоррен-стрит.

— Не отставай, Фред! — покрикивал он на Комптона, у которого была вся наличность.

Среди отбросов общества, с которыми судьба сводила Экклстоуна на изуродованных бомбёжками улицах, были люди вроде скупщика угнанных машин Стэнли Сетти — чуть позже, в 1949 году, убийца сбросил его тело с самолёта в Ла-Манш. Там же Экклстоун познакомился с Виктором Уайтом и Гарри О'Коннором, уже немолодыми дельцами из Блэкпула, не слишком способными, но надёжными. Они открыли для него куда более рискованный и выгодный бизнес.

В манчестерском отеле «Мидланд» регулярно проходили ночные автоаукционы, куда съезжались бывшие торговцы лошадьми (теперь они переквалифицировались на автомобили).

— Чтобы обойти их, придётся вставать рано, — предупреждал Экклстоуна О'Коннор.

Никто из случайных посетителей не знал, что аукционом заправляет дюжина нечистых на руку дельцов. Экклстоуна в их круг ввёл О'Коннор, шепнув остальным, что его приятель из Лондона — «псих с отцовским наследством, которого легко облапошить».

Машины там продавались не по одной, а партиями по три-четыре штуки. Непосвящённым было невдомёк, что в лоты включались «машины-призраки», которые в конце дня «выкупались» по цене ниже стартовой. Для успеха в этой дерзкой афере требовалось непроницаемое выражение лица, стальные нервы и любовь к азартным играм.

— Тебе дали на одну машину меньше, — шепнул как-то в конце сессии один наблюдательный торговец.

Экклстоун терпеть не мог, когда его ловили с поличным: тем самым он демонстрировал слабость. Чтобы выжить, нельзя проявлять жалости — даже к себе.

Разрываясь между Бекслихитом, Уоррен-стрит и Манчестером, Экклстоун за несколько месяцев вырос в торговца экстра-класса. Элегантно одетый и энергичный, он приобрёл репутацию дельца, который печётся о своих растущих доходах, и славу хищника, с которым лучше не связываться.

— Настоящий король в нашем деле, — сказал о нём как-то Джимми Оливеру один из торговцев с Уоррен-стрит.

Экклстоун оттачивал своё мастерство. Каждая сделка приносила прибыль, но он никогда не показывал вида.

— Не хочу прослыть ловкачом, — объяснял он. — Тогда они станут осторожнее и я потеряю преимущество. Люблю покупать у того, кто считает себя умным, и продавать тому, кто ещё глупее. Обычно если клиент доволен, то и я доволен, а значит, сделка взаимовыгодная. Но вообще, если меня всё устраивает, то плевать, что думают другие.

Мало кому удавалось переиграть Экклстоуна. Он отдыхал за просмотром чёрно-белых голливудских вестернов, где шерифы гонялись за преступниками, и жил под девизом «Я жив, пока стреляю первым». Он всегда «выкладывался на полную» и заслужил славу «пробивного».

Бернарда окружали люди либо уклонявшиеся от службы, либо не воевавшие по молодости. Тоскливому аскетизму послевоенного времени они противопоставляли убийственное безрассудство.

Рискуя жизнью во время гонок, Экклстоун рвался вдохнуть опасности полной грудью. Кульминация его карьеры наступила в 1950 году, когда он гонялся на «мэнкс-нортоне» по свежеуложенному асфальту Брандс-Хэтч с пятнадцатилетним Джоном Сёртисом, чья спортивная карьера ещё только начиналась. В 1956-м Джон выиграет первое из семи мировых первенств по мотогонкам, а в 1964-м — завоюет титул чемпиона «Формулы-1». В той гонке Сёртис опередил Экклстоуна, который вскоре решил «перейти на новый уровень».

Сотрудничество с Комптоном уже не было взаимовыгодным. Пока Экклстоун развивал бизнес, Комптон играл в гольф.

— Так лучше для дела, — говорил Бернард. — Никаких споров.

Амбиции Экклстоуна играли Комптону на руку, однако молодой партнёр жаждал признания. В конце 1951 года Экклстоун выкупил долю Дерека Фуллера и, став полноправным партнёром, реконструировал шоу-рум, который теперь назывался «Комптон и Экклстоун». Тогда же он приобрёл заброшенное промышленное здание в Гринвиче (это была его первая операция с недвижимостью) и вступил в кентскую масонскую ложу «Идеал эндевор». Наконец, последним шагом на «новый уровень» стал переход от мотогонок к автогонкам.

Итальянские, немецкие и французские производители вернулись к конструированию стремительных болидов. В Англии энтузиасты переделали бетонную взлётно-посадочную полосу военной авиабазы «Сильверстоун» в гоночную трассу. В мае 1950 года европейские команды были приглашены на первый Гран-при Великобритании, который почтили присутствием король Георг VI с королевой, а также сто тысяч зрителей. Победила «Альфа-ромео».

Сгорая от желания поучаствовать, Экклстоун убедил Комптона, что гонки «Формулы-3» послужат рекламой их компании, и направился на завод «Купер» в Сурбитоне — настоящую Мекку начинающих гонщиков. Там, на глазах у энтузиастов, Чарльз и Джон Куперы ставили полулитровые мотоциклетные двигатели на металлическое шасси, а послевоенные проблемы с запчастями решали благодаря собственному производству. Экклстоун заказал Куперам болид голубого цвета с двигателем от «Нортона». В 1951 году он появился в Сильверстоуне за рулём американского «форда» с болидом на прицепе — в новом кожаном комбинезоне, набриолиненные волосы зачёсаны назад и подчёркивают тонкие черты лица. Следом, в фургоне с названием фирмы, ехал Комптон.

— Подавшись в гонки, — признавал потом Комптон, — мы хотели заявить о себе. И это сработало. В Южной Англии нас каждый знал. Организованно и профессионально — у Бернарда ко всему такой подход.

Он оказался в одной компании со Стирлингом Моссом, Майком Хоторном, легендарным Хуаном Фанхио и другими сорвиголовами, уже разыгравшими первый мировой чемпионат. Экклстоун с его всегдашней бесшабашностью даже сумел выиграть пару предварительных заездов, однако одолеть Стирлинга Мосса не смог. За всё приходится платить.

8 апреля 1951 года Экклстоун на «Купере MK5/JAP» выиграл Молодёжный чемпионат Брандс-Хэтч, показав скорость 62,03 мили в час. В том же году он пришёл первым в своём предварительном заезде «Брандс оупен челлендж файнал». В финальной гонке одного из трёх его соперников вдруг развернуло. Экклстоун резко ушёл вправо, а затем, по словам корреспондента местной газеты, «его „купер“ перескочил через заградительный барьер и упал на припаркованный за ним „райли“ одного из зрителей, который в результате этого происшествия сломал ногу». Пострадало ещё несколько человек, однако, как писала та же газета, «гонка остановлена не была, а механики и любезные сотрудники „Скорой помощи Святого Иоанна“ ликвидировали последствия аварии».

Экклстоун чувствовал себя богачом. Пять лет назад он бросил школу — и вот теперь, с полными карманами денег, разъезжал по Бекслихиту на дорогом спортивном «остин-хили». Всегда хорошо одетый и уважаемый в среде таких же дельцов, он заслужил репутацию «храбрейшего человека в автобизнесе». Ему захотелось независимости.

Чтобы переехать от родителей, нужно было жениться. Живший неподалёку приятель познакомил его с Айви Бамфорд — милой брюнеткой на два года старше Бернарда. Айви, дочь плотника, не интересовалась автоспортом и работала на местной телефонной станции — она каждый день соединяла абонентов, втыкая телефонный шнур в нужное гнездо. У них было мало общего, однако Экклстоун всё ещё оставался девственником и мечтал обзавестись своим жильём. Кроме того, он надеялся, что после свадьбы их с Айви ссоры прекратятся. Девушке же не было резона отказываться от материальных благ. За тысячу фунтов Экклстоун купил у Фреда Комптона таунхаус постройки 30-х годов с четырьмя спальнями на улице Пикфорд-Клоуз в Бекслихите.

Церемония была назначена на 5 сентября 1952 года в Дартфордском бюро регистрации. За несколько дней до бракосочетания Экклстоуна вдруг охватила нерешительность.

— Давай отложим. Лучше в другой раз, — сказал он.

Айви была непреклонна. Отмахнувшись от его тревог, она явилась на церемонию с матерью и тёткой, причём все трое плакали.

— Ты уверена, что хочешь замуж? — спросил он. — Это необязательно.

Экклстоун ждал её вместе с Фредом Комптоном и его женой Джин, которые согласились быть свидетелями. Позднее он утверждал, что родителей на бракосочетании не было («Я им не сказал»). На самом деле они всё же пришли и отметили, с каким раздражением Бернард отреагировал на то, что церемонию проводит женщина. Когда с формальностями было покончено, Экклстоун направился к выходу. Секретарь окликнула его на полпути:

— Мистер Экклстоун, вы кое-что забыли.

— Что?

— Свою невесту.

Не было ни фотографа, который запечатлел бы торжественный момент, ни угощения после церемонии. Экклстоуны не праздновали даже свадьбы.

Айви Экклстоун и не подозревала, что вояжи в Брандс-Хэтч становятся всё опасней и опасней. Бернард плохо видел и не обладал мастерством Стирлинга Мосса, чтобы уверенно мчаться по наспех проложенным виражам. Наконец произошло неизбежное. В 1953 году он столкнулся с машиной собственного друга Билла Уайтхауса и, пробив заграждение, улетел к зрителям. Первым к искорёженному болиду подбежал сам Уайтхаус. Ошарашенный Бернард лежал лицом на руле.

— Ты как, Бернард? — прокричал Уайтхаус.

Экклстоун в ответ что-то пробормотал.

— Отлично. Только не шевелись, а то в клочья разорвут. Ты задавил кого-то из зрителей.

Экклстоун замер, не сразу поняв, что его разыгрывают, хотя сам устраивал похожие шутки неоднократно.

Позже, разглядывая потолок больничной палаты, он размышлял, как быть дальше. Он наслаждался жизнью, делал неплохие деньги и за прошедшие годы «оказывался в больнице раза четыре или пять, но ничего не ломал, и даже крови ни разу не было». Гарри Эппс торговал «фордами» — недавно после аварии ему ампутировали часть руки. Пилоты вообще гибли не так уж редко. «Я понял, что не хочу сломать позвоночник и всю жизнь разглядывать потолок, поэтому решил посвятить себя бизнесу».

Он вернулся к делам, но оставался один должок… Возможность отплатить представилась Бернарду, когда он, разогнавшись на своём серебристом спортивном «мерседесе», врезался в автобус на одной из улиц Бекслихита. Экклстоун поранил руку, однако виноватым себя не признал и объяснил зевакам:

— Это машина Билла Уайтхауса. Он сбежал.

Уайтхаус, у которого была точно такая же машина, вскоре услыхал об аварии. Он бросился к гаражу, распахнул дверь… Всё сразу встало на свои места.

Риск подпитывал жажду больших денег. Экклстоун обожал азартные игры. По вечерам у друзей он часто играл на деньги в рулетку, джин-рамми и «Монополию». Случались игры и покрупнее. От торговцев с Уоррен-стрит он узнал о «Крокфордс» — так называлось одно из немногочисленных лондонских казино. Никакого членства в те времена не требовалось. Бернард заказал столик на вечернее представление и вдвоём с женой: он — в смокинге, а Айви — в дорогом коктейльном платье — поехал из Бекслихита в Мейфэр. Роскошь их просто поразила. Изысканное шоу и ужин казались откровением для людей, ещё не отвыкших от продуктовых карточек и ночных налётов.

— Настоящий шик, — сказал жене Экклстоун.

Однако сильнее всего гостей манили обтянутые сукном столы, за которыми играли в шмен-де-фер{3}, блэкджек и рулетку. До сих пор Экклстоун делал крупные ставки лишь на скачках и собачьих бегах через своего друга — букмекера Тони Морриса. «Крокфордс» оказался классом выше не только в смысле обстановки, но и с точки зрения размера ставок. Азартные игры не были для Экклстоуна болезненным пристрастием. Он обожал их потому, что риск, удача и хладнокровная оценка вероятностей идеально вписывались в его жизненную философию. По его мнению, любой из нас не застрахован от собственных ошибок и их последствий, а значит, должен за себя отвечать. К аутсайдерам Бернард относился с убийственным безразличием.

— Я игрок, — говорил Экклстоун, — а игрок доказывает своей игрой, что он прав.

Игра для него была как торговля автомобилями. Сам Экклстоун объяснял:

— Я в уме вычислял стоимость всех машин на площадке — без всяких заметок на салфетках. В «Крокфордс» я точно так же подсчитывал вероятности. Никакой системы. Хотел бы я быть дилером, когда кто-то за столом играет по собственной системе. Я понял, что лучше всего искать игроков, которым не везёт. Люблю играть против невезучих.

Вращаясь в этих кругах, Экклстоун обретал всё больший вкус к деньгам, которые позволили бы забыть о нищете детских лет. Как-то раз, в 1954-м, Джимми Оливер пригласил его пообедать в яхт-клубе Пула, на побережье Дорсета. Экклстоун заметил среди гостей сэра Бернарда Докера с женой — чету миллионеров, живших на широкую ногу.

— Похоже, с жалкой сотней тысяч здесь только за нищего сойдёшь, — заметил он с лёгкой завистью.

В том же году он оставил свой таунхаус родителям, а сам купил отдельный дом на соседней Дэнсон-роуд. Едва рабочие полностью переделали здание по его тщательно проработанному проекту, Экклстоун уже начал искать следующее жилище. С недвижимостью он поступал как с машинами и никогда не стремился к постоянству.

В сентябре у него родилась дочь Дебора Энн. Восторженный папаша постоянно приносил домой детские вещи и игрушки, пытаясь заменить чувства подарками, однако счастливой семейной жизни не получалось. Когда что-то пачкалось, ломалось или лежало не на месте, он устраивал скандал. Дотошный на работе, он оставался таким же и дома. Айви не нравилось, что он поздно приходит, а ему — что она не интересуется его делами. Потом его вывело из себя её требование не работать в Рождество и даже — неслыханное дело — устроить праздник. Тем не менее пришлось всё же пригласить родителей, приготовить индейку и дарить подарки. Впрочем, Экклстоуну нравилось, что родители часто забирают Дебби на ночь — тогда он, несмотря на протесты Айви, отправлялся в кино или в «Крокфордс». Жена стала его невольным пассажиром в гонке за миллионами.

Первым препятствием — и первой же жертвой — стал Фред Комптон. Они всё чаще ссорились.

— Я не мог примириться с тем, как Экклстоун ведёт дела, — признавался Комптон. — В итоге я вообще не работал. Это не его вина — просто от меня уже не было никакой пользы.

Желая избавиться от партнёра, Экклстоун завёл разговор с нарочитой небрежностью.

— Либо я выкуплю твою долю, либо ты — мою, — сказал он. — Решай сам.

Комптон тоже торговал подержанными машинами, однако Бернард застал его врасплох, предложив:

— Просто напиши свою цену.

Проницательный Экклстоун угадал ход мыслей компаньона: тот не поверит, что его партнёр готов заплатить много.

Как и предполагалось, Комптон запросил меньше, чем хотел бы выручить, однако больше, чем, по его расчётам, готов был выложить Бернард. Тот же, к удивлению Комптона, согласился и сразу повёл его к ближайшему нотариусу оформлять сделку.

— Такова цена свободы, — сказал Экклстоун, прощаясь с Комптоном.

Став единоличным владельцем компании, Бернард повёл дела более агрессивно. Он выкупил у Рона Фроста автоцентр «Барнхерст» в Бекслихите и приобрёл опцион на покупку комплекса «Струд мотор компани» в графстве Кент, который затем выгодно перепродал. Даже Комптон отдавал ему должное: «Превосходный автокомплекс в отличном месте. Правда, провернуть всё было непросто».

Вместе с Роном Шоу он пытался за 46 тысяч фунтов купить Брандс-Хэтч, но в последний момент их обманули. В 1956 году Экклстоун продал свой дом, автомобиль, несколько соседних земельных участков под застройку и перебрался в Барн-коттедж — особняк с пятью спальнями на Парквуд-роуд в районе Бексли. Как и раньше, всей семье пришлось жить в доме, где ещё вовсю трудились рабочие. Экклстоун раскошелился не потому, что «новый дом лучше», а потому, что «стоит недорого и вложение выгодное». Элегантный делец, выгуливающий по улицам Бекслихита своего бульдога, никогда не упускал хорошей сделки.

— Торговля — это состояние души. Люди обычно покупают то, что им не нужно, так что приходится убеждать продавца, что ты и правда готов купить. Мне не нравится манера арабов просить сто, рассчитывая получить шестьдесят. Людей нельзя оскорблять. Всё имеет цену, только точной цены никто не знает. Для разных людей одно и то же имеет разную стоимость. Я её прикидываю и потом назначаю цену. Когда покупаю, я всегда прошу владельца назвать сумму. «Это же твоя вещь, а не моя», — говорю я. Если предлагать цену наугад, обязательно переплатишь.

В компании конкурентов по автобизнесу в Бекслихите, собиравшейся в местных пабах и Брандс-Хэтч, был Льюис Эванс по кличке Поп, а у него — сын Стюарт Льюис-Эванс, молодой человек одного роста и возраста с Экклстоуном. В начале 50-х он как-то обогнал Экклстоуна в гонке на «кулерах», а к 1957 году дорос до «Формулы-1» и в составе команды «Коннот» сражался в Монако со знаменитым Фанхио. Воодушевлённый успехом друга, Экклстоун предложил тому вести его коммерческие дела. Когда в этом же году Льюис-Эванс опередил в Гудвуде Стирлинга Мосса, Экклстоун договорился с Тони Вандервеллом, что вместо ненадёжного «коннота» тот будет пилотировать болид его команды «Вэнуолл» и станет напарником Мосса. Вандервелл также разрешил Экклстоуну вести с автодромами переговоры о гонораре за выступления Льюис-Эванса.

Автогоночный бизнес оставался уделом богатых энтузиастов, дельцов да мелкой аристократии и с финансовой точки зрения был организован примитивно. Каждый гонщик и команда по отдельности договаривались с владельцами автодрома о гонораре и размере призовых. Организаторы гонок стремились привлечь зрителей и поэтому платили «Феррари» и Фанхио больше, чем безвестным пилотам на заурядных машинах. Промоутеры справедливо полагали, что пилотам и владельцам команд попроще нужны не деньги, а атмосфера постоянного риска и натянутые как струна нервы. В этом сумасшедшем мире машины то и дело сталкивались и вспыхивали, а в спортивных журналах некрологи еженедельно соседствовали с леденящими кровь отчётами о боях четырёхколёсных гладиаторов. В 1958 году команда «Коннот» обанкротилась, и влюблённый в гонки Экклстоун ухватился за возможность оказаться среди избранных.

Когда было объявлено о продаже трёх болидов «Коннот» вместе с запчастями с аукциона, Экклстоун был в отъезде и велел кому-то из сотрудников шоу-рума в Бекслихите их купить.

— За какую цену? — спросил тот.

— Неважно, — ответил Экклстоун. — Просто пойди и купи.

Три древних болида стали его пропуском в элитный клуб. Ностальгия тут была ни при чём. Он рассчитывал извлечь прибыль из ожидаемой победы двух «коннотов» в Гран-при Новой Зеландии и убедил Стюарта Льюис-Френсиса и Роя Сальвадори отправиться на другой конец света. Машины после гонки велено было продать.

Впрочем, после провального выступления покупатели не спешили раскошеливаться. Сальвадори сообщил по телефону, что за оба «коннота» можно выручить разве что альбом для марок. Экклстоун наорал на гонщика и отменил сделку. Машины переправили в Европу как раз к началу Гран-при Монако.

Атмосфера опьянила прибывшего на место событий Экклстоуна. В отличие от других трасс, эта незабываемая гонка проходила прямо на улицах, под окнами княжеского дворца и вдоль набережной, где швартовались яхты миллионеров. Недовольный наёмным пилотом, Бернард прогнал беднягу и сам сел за руль. В гонке участвовало ещё тридцать машин, и он не сумел пройти квалификацию, удостоившись от прессы отзыва: «Это несерьёзно». Вдобавок в казино ему тоже не повезло.

После поражений Экклстоун редко падал духом. В минуты обиды и отчаянья его утешала спасительная мысль: бизнес развивается. Он путешествовал по стране, раз за разом обходя конкурентов. Коллеги говорили, что юноша «великолепен, а в финансах и организационных вопросах — настоящий гений». Бесстрастное лицо скрывало холодный рассудок. Как правило, он покупал лучшие машины с большим пробегом, причём продавец и не догадывался об их потенциальной прибыльности. Разумеется, в дело шли разные хитрости. «Скрученный» пробег и всякие махинации с одометром были в порядке вещей. До наступления электронной эры одометр представлял собой набор колёсиков с цифрами. Чтобы продать автомобиль подороже, эти колёсики прокручивались в обратном направлении, снижая пробег. Некто Джон Янг, владевший в Южном Лондоне крупным бизнесом по продаже «мерседесов» и «ягуаров», относился с особым подозрением именно к «Бернарду», который, по его словам, «скрупулёзно скручивал одометры». Клиент, как правило, ни о чём не догадывался, однако по одной из жалоб было всё же начато расследование.

— У меня все машины «скрученные», — с сарказмом заявил инспектору Экклстоун, а потом на полном серьёзе прибавил: — Накажите меня — и куча людей лишится рабочих мест.

Попав в «переделку», нужно было с улыбкой заговорить властям зубы. Экклстоун в итоге сумел убедить суд, что во всех махинациях с одометром виноват другой продавец, которому машину давали на время.

Размах его операций в Бекслихите всё рос и рос. В 1956 году он купил «Хиллс-гэридж», торговавший «мерседесами», а ещё через два года объединил свою фирму с крупнейшей в районе компанией «Джеймс Спенсер лимитед», у которой была лицензия на торговлю новыми «моррисами», «остинами», «эм-джи» и «вулсли». Экклстоун словно денежный станок купил. Спрос на новые машины был колоссальный, особенно у среднего класса в пригородах. Со времён войны люди, спасаясь от сумасшедшего налога на прибыль, скопили огромные суммы наличных и теперь стремились их потратить. Продавцы автомобилей столкнулись с проблемой: заводы выпускали недостаточно новых машин. Чтобы бороться с дефицитом и конкурентами, приходилось давать взятки сотрудникам отделов продаж этих заводов. Экклстоун был прозорливее всех и очень этим гордился. Тем, кому новая машина была не по карману, он предлагал отличные подержанные автомобили, ремонтом которых занималось шестеро механиков в мастерской на задах. Планируя расширить свой бизнес, он разработал план по превращению предприятия Джеймса Спенсера в ультрасовременный шоу-рум.

Реконструкция была в самом разгаре, а Экклстоун с Льюис-Эвансом в октябре 1958 года улетели в Касабланку, чтобы участвовать в Гран-при Марокко. Молодой гонщик на «вэнуолле» сражался с двумя английскими звёздами: Стирлингом Моссом и Майком Хоторном. Экклстоун стоял на пит-лейн чуть в стороне от пыльной трассы, держа в обеих руках по секундомеру, и следил за темпом своего друга. Гонка перевалила экватор, как вдруг в дальней части трассы что-то вспыхнуло и в небо поднялся столб дыма. Экклстоун помчался туда и обнаружил, что у Льюис-Эванса сгорел мотор, он потерял управление и вылетел с трассы. Пилота, у которого было обожжено 70% поверхности тела, отвезли в местную больницу. Сидя возле укутанного одеялом друга в бесконечном ожидании доктора, Экклстоун очень переживал. Чтобы избавить Стюарта от боли и неминуемой смерти от рук местных эскулапов, Тони Вандервелл зафрахтовал самолёт, и они вернулись в Англию. Через шесть дней после аварии друг умер прямо на руках у Экклстоуна. Авторы некрологов не стали упоминать о риске и призывать к осторожности — все как один превозносили «маленького гонщика с большим сердцем», пополнившего длинный список жертв «Формулы-1». Через несколько дней Экклстоуну исполнилось 28 лет. Он сильно переживал мучительную смерть друга и охладел к автогонкам. «Конноты» были проданы, Экклстоун ушёл из автоспорта. Всё своё время он посвящал торговле машинами и недвижимостью, становясь всё богаче и богаче.

Шоу-рум Джеймса Спенсера на Бекслихит-бродвей был превращён в автоцентр будущего. К оформлению Экклстоун относился очень придирчиво и в этот раз до бесконечности вникал во все мелочи. Только-только закончилась эпоха сурового аскетизма, так что стеклянный фасад и ослепительно белые стены шоу-рума являли собой невиданное зрелище. Экклстоун распорядился выставить подсвеченные автомобили ровной шеренгой на белых плитках, а пол вокруг них застелить толстыми коврами. Раздвижные двери в дальней стене вели в зал с подержанными машинами для настоящих ценителей: «роллс-ройсами», «мазерати» и «ягуарами». Гости попадали туда только по личному приглашению Экклстоуна.

— Терпеть не могу, когда там шастают посетители, — говорил он одному из продавцов. — Они как крысы. Вечно всё испачкают.

Стены в кабинете Экклстоуна были прозрачные, к нему вела причудливая винтовая лестница, а в нишах у её подножия стояли диваны. На рабочем столе красовались три телефона: жёлтый, красный и кремовый. Он постоянно поправлял провода и стопки документов, после чего подходил к столу своей секретарши Энн Джонс и, словно заботливая наседка, смахивал с него пылинки и аккуратно раскладывал бумаги. «Все мы под крылом у папочки», — думала Джонс. Но шаткий мир вскоре дал трещину.

— Я вам секретарша, а не уборщица, — рявкнула она, когда Экклстоун стал возмущаться беспорядком на её рабочем месте. Однако тот был непоколебим.

Он был настоящий человек-оркестр, вникал во все детали и требовал беспрекословного подчинения. Нелегко было терпеть, когда он взрывался проклятиями в адрес не сдержавших своего слова поставщиков или вдруг бросал трубку. Примитивная телефонная связь выводила его из себя, и Экклстоун в гневе швырял аппараты в стену или на пол. Секретаршам в соседней комнате приходилось уворачиваться от обломков пластмассы, делая вид, что ничего не случилось. Мастера из телефонной компании то и дело заменяли разбитые аппараты, а верная Энн Джонс каждый раз прибиралась за боссом, которым искренне восхищалась. Когда очередная секретарша не выдерживала его грубой брани и уходила в слезах, Энн невозмутимо звонила в кадровое агентство, чтобы прислали новую.

Атмосфера постоянного напряжения сильнее всех сказывалась на менеджере Сидни Экклстоуне. С утра он приходил первым и узнавал о появлении сына по череде телефонных звонков: «Идёт». По вечерам Сидни закрывал помещение и уходил последним. Днём он работал с клиентами и подвергался постоянным нападкам Бернарда: «Как можно было его упустить! Он бы купил». Чтобы успокоиться, Сидни выходил на улицу и полировал выставленные там машины. Кое-кто из посетителей, считавшихся близкими друзьями Экклстоуна, — например, Рон Шоу — полагал, что стороннему наблюдателю отношения между сыном и отцом показались бы натянутыми. У Бернарда с Сидни было на первый взгляд мало общего, однако Экклстоун думал иначе.

— Я не терроризировал отца, — оправдывался он. — Я просто высказывал своё мнение.

В конце концов они выработали такую систему: Сидни приветствовал посетителей и знаком показывал сыну, что наклёвывается сделка, а тот в нужный момент спускался из кабинета. Сидни с открытым ртом следил, как Бернард продаёт дорогой «эм-джи» человеку, заглянувшему посмотреть простенький «моррис». Он втайне гордился успехами сына, был благодарен ему за достойную работу и, как это принято только у англичан, совершенно не выказывал отеческой любви. Всякий раз, когда Энн Джонс в истерике убегала с работы, именно Сидни отправлялся к ней домой с подарком: букетом цветов, коробкой шоколада или даже платком, который лично вышила мать Экклстоуна, — и уговаривал Джонс вернуться. Всё повторялось снова и снова, преданность сотрудников подвергалась постоянным испытаниям. Увидев однажды, что Джонс прислали букет цветов с карточкой «От тайного воздыхателя», Экклстоун едко заметил, что букет, «вероятно, от конкурента, мечтающего выведать наши секреты».

Жёсткий контроль за подчинёнными, расходами и внешним видом торгового зала составлял основу деловой философии Экклстоуна. К 1960 году, началу «разгульных шестидесятых», всё складывалось как нельзя лучше. Белоснежный шоу-рум Спенсера был великолепен, машины так и сверкали — особенно новые спортивные «эм-джи», — а жители пригородов начали покупать автомобили для жён и детей. Поддерживая бешеный спрос, находившиеся у власти консерваторы ввели рассрочку, и теперь Экклстоун мог одалживать своим клиентам деньги на покупку. Чтобы зарабатывать на кредитных операциях, в марте 1961 года он основал компанию «Арвин секьюритиз» и стал неплохо наживаться на процентах по ссудам. В графстве Кент, в отличие от других областей Великобритании, средний класс исправно вносил ежемесячные платежи. Тех, у кого всё же возникали недоимки, навещал массивный сборщик долгов Рон Смит на зелёном «Триумфе-TR3». В самом худшем случае он просто забирал машину. «Проблем у нас почти не было», — признавался Экклстоун.

Блеск блеском, но дух Уоррен-стрит и не думал уходить. Время от времени клиенты замечали, что в торговом зале ошиваются крепко сложённые парни — например, ист-эндский уголовник Джек Кромер по кличке Спот. Экклстоун нередко имел дело с криминалом. Однажды к нему пришёл известный гангстер, которому нужно было продать машину, и Бернард выдал ему чек на оговорённую сумму. Вечером Энн Джонс обнаружила, что машина куплена в рассрочку и теперь разыскивается, поскольку за неё выплачена не вся сумма.

— Отзови чек, — распорядился Экклстоун.

Через пару дней бандит явился снова.

— Чек отозван! — прорычал он и вытащил револьвер: — Плати, или пристрелю.

— Если выстрелишь, то ничего не получишь, — рявкнул Экклстоун в ответ, и они оба вдруг расхохотались. — Сделаем так, — сказал он, — я заплачу за машину, а остаток отдам тебе наличными.

— Идёт, — отозвался гангстер, всё ещё сжимая в руке револьвер.

Экклстоун отсчитал деньги. К его изумлению, через пару недель гангстер пришёл снова и купил новенький «Остин-A40».

— Чудо, а не человек, — усмехнулся Экклстоун, попрощавшись с клиентом.

Тот же, едва выехав на ярко-красном автомобиле из шоу-рума, остановился у светофора. Загорелся зелёный, но гангстер не сразу разобрался с переключением передач, и сзади ему бибикнули. Тогда он вышел из машины, вынул из багажника монтировку, швырнул шумного водителя на дорогу и одним ударом раскроил ему череп. Когда его привезли в полицейский участок Бексли, бандит достал из кармана револьвер и вышел вон со словами: «Не люблю, когда меня арестовывают». Позднее его казнили за убийство.

В кругу автоторговцев Южного Лондона поговаривали, что Экклстоун ведёт дела с преступниками. За обедами в пабе «Джордж» Билл Уайтхаус и его подчинённые из компании «Вест-маунт» обращались к Экклстоуну со сдержанным уважением. Один из работников Уайтхауса по имени Питер Рикс как-то спросил его за кружкой пива:

— У тебя найдётся хороший подержанный «эм-джи»?

— Да, — ответил Экклстоун. — Ярко-красный.

— А печка там есть? — спросил Рикс, поскольку печка в машину ставилась отдельно.

— Есть.

Рикс заплатил за машину, а когда её пригнали, обнаружил, что печки нет. Он позвонил Экклстоуну и стал возмущаться.

— Ты меня что, лжецом называешь? — прошипел Экклстоун. — Поосторожней, парень, а то можно и без пальцев остаться.

Рикс извинился. «Я понял, — говорил он позднее, — что Бернарду лучше не перечить. Он меня надул и ничуть не переживал».

Многие восхищались бесстрашием Экклстоуна. Он носился по Бекслихиту и всему Лондону на скромном новеньком «мини» и снова заинтересовался автоспортом. Ничего не опасаясь, он на американской машине участвовал в гонках серийных моделей в Вест-Хэме и Эссексе, заслужив прозвище «аккуратист Экклстоун», поскольку принципиально не толкался на трассе с соперниками. «Ненавижу, когда мне машину портят», — ворчал он.

Окончив курсы пилотов в Биггин-Хилл, он часто летал над Кентом за штурвалом собственного четырёхместного «бигля». «Вообще ничего не вижу», — признался он, когда не сумел сдать экзамен. Не желая мириться с поражением, он подумывал получить сертификат в Америке, но, вспомнив о трансатлантических перелётах, решил отказаться от этой затеи. В качестве утешения Экклстоун купил у обанкротившейся компании из Биггин-Хилла двенадцать «биглей» и тут же их перепродал.

Доходы так возросли, что торговля мотоциклами перестала быть интересной. В 1959 году он продал «Харкорт» своему более удачливому сопернику по мотогонкам Роберту Роу. В ходе переговоров Роу даже убедил Экклстоуна подыскать ему спонсора и обеспечить начальный капитал. Став агентом гонщика, Экклстоун предоставил ему пятисоткубовый «нортон» для гонки на острове Мэн, заключил спонсорское соглашение с «Шелл» и даже одолжил Роу гоночный комбинезон. Тот добился определённых успехов, хотя Экклстоун так и не увидел его победу в Брандс-Хэтч, поскольку уехал до окончания гонки, чтобы не промочить под дождём костюм и итальянские туфли.

В том же году Бернард продал фирму «Комптон и Экклстоун» своему первому работодателю Лесу Крокеру. Всего за несколько месяцев тот всё развалил. Экклстоун согласился погасить двадцатипятитысячный долг Крокера по кредиту в обмен на расписку, дающую ему первоочерёдное право выкупа всех активов. Через три месяца в компании было введено внешнее управление, а к июню 1961 года Экклстоун понял свою ошибку. Фирма не уплатила налогов на общую сумму в 9,7 тысяч фунтов, и, по закону, этот долг полагалось взыскать до выплаты 25 тысяч Экклстоуну.

Тогда он сменил тактику. По договорённости с Крокером, Экклстоун снова стал собственником компании, освободил внешнего управляющего от его обязанностей и продал шоу-рум своим давним друзьям Виктору Уайту и Гарри О'Коннору. У этой парочки тоже ничего не вышло, но теперь у фирмы появились и другие кредиторы. Экклстоун быстренько продал все машины и здание, положив в карман 6 тысяч фунтов, прежде чем один из крупнейших поставщиков, «Би-эс-эй моторсайклс», инициировал процедуру банкротства «Комптон и Экклстоун». В ходе судебных слушаний он усвоил очередной урок. К неудовольствию внешнего управляющего, Виктор Уайт, одетый в костюм из шерсти викуньи, явился на дневное заседание с опозданием. Причина оказалась уважительной: «В два часа был забег, а я там на одну лошадку поставил, — заявил Уайт, дымя огромной сигарой. — К тому же мне скоро уезжать — не то опоздаю на самолёт в Санкт-Мориц». Экклстоун остался один на один с новым управляющим, и тот попросил его заплатить 9,7 тысяч фунтов долга Управлению налоговых сборов.

— У вас есть что мне предложить, мистер Экклстоун? — спросил управляющий.

— Да. Треть долга.

— Вы не понимаете. Заплатить нужно всю сумму вместе с пенями, то есть ещё больше.

Экклстоун в ответ предложил ещё меньше.

— Вы, наверное, играете в покер? — спросил управляющий. Экклстоун кивнул. — Что ж, не хотел бы я сесть с вами за один стол.

Экклстоун был доволен, считая, что перехитрил управляющего и долг теперь можно не платить. «Успешный бизнесмен, — успокаивал он себя, — ловит удачу за хвост и не разбрасывается возможностями».

Его растущая уверенность выразилась в смене портного. Раньше костюмы Экклстоуну шил Рег Кокс, брат его школьного приятеля. Теперь же он одевался у Эдварда Сакстона на Сэвил-Роу, а рубашки шил на заказ у Фрэнка Фостера. Одетый с иголочки, по субботам он обычно вёз Айви ужинать в какой-нибудь отель на Парк-Лейн, после чего отправлялся в «Крокфордс», где играл в шмен-де-фер, причём не только с друзьями-соперниками по бизнесу, но и с Отто Премингером, Кабби Брокколи, лордом Бивербруком, а как-то раз даже с самим лордом Луканом{4}. В «Крокфордс» он к тому моменту прославился следующим эпизодом: заметив однажды на стене двух мух, Экклстоун держал пари на то, какая быстрее доползёт до потолка.

Бывало, к воскресному утру проигрыш достигал 10 тысяч — тогда он сам садился метать банк, так что мог проиграть в два раза больше, но мог, при случае, удвоить ставки и остаться в выигрыше. «Если ты за столом самый богатый, — говаривал он, — то не проиграешь; а если не можешь себе позволить проиграть, то нечего и за стол садиться».

Остроумный, бойкий на язык игрок очаровал гостей «Крокфордс», в том числе Ив Тейлор — агента и менеджера многих звёзд шоу-бизнеса. Тейлор рекомендовала клиентам — пионерам «разгульных шестидесятых» — своего нового друга Бернарда, у которого можно купить машину по хорошей цене. В шоу-рум Спенсера в Бекслихите заглядывали Лулу, Сэнди Шоу, композитор Джон Барри, а также Твигги с бойфрендом Джастином Де Вильнёвом и большим афганом. Твигги уехала от Экклстоуна на светло-зелёном «ламборгини».

Главной звездой Ив Тейлор был Адам Фэйт, прославившийся в 1959 году песней «What do you want, if you don't want money?». Поп-идол выехал из шоу-рума на бледно-голубом «роллс-ройсе».

Благодаря этим клиентам Экклстоун окунулся в мир молодой богемы. Они часто встречались в Найтсбридже, в новом итальянском ресторане «Сан-Лоренцо». Его радушные хозяева Мара и Лоренцо наряду с Экклстоуном принимали у себя принцессу Маргарет с Тони Сноудоном{5}, а также целое созвездие прославленных киноактёров, музыкантов и писателей. Экклстоун сменил причёску: он больше не зачёсывал напомаженные волосы назад, а вместо этого носил длинные патлы, прикрывавшие лоб и уши, — как у ребят из молодой поп-группы «Битлз» (они, кстати, тоже заглядывали в «Сан-Лоренцо»), По выходным он теперь надевал белую рубашку, тёмные брюки и мокасины. В отличие от коллег-автодилеров, которых везде прозвали «смеющиеся мальчики», Экклстоун, с его сухой, энергичной манерой разговора и грубоватыми шутками, пользовался у завсегдатаев популярностью.

Успех в обществе подпитывал его любовь к азартным играм, и теперь Бернард просиживал в «Крокфордс» до утра ещё и по четвергам — но уже без жены. Игра превратилась в страсть, хотя собственный дом и бизнес он ни за что на кон не поставил бы. В пятницу Экклстоун всегда появлялся на рабочем месте ровно в девять утра, и Энн Джонс легко определяла, везло ли ему в казино. Если босс был напряжён, то Джонс понимала, что к полудню из клуба сообщат сумму ночного проигрыша. Выписывая чеки, которых хватило бы на покупку большого дома, она слышала, как внизу Экклстоун ожесточённо торгуется с клиентом за пятёрку. Заканчивались такие споры его коронным: «Бросим монетку». Потом, поднявшись по винтовой лестнице, он просил Джонс оформить бумаги и добавлял шёпотом: «Ладно деньги — тут дело принципа».

Далее, чтобы избежать очередного скандала, он покупал Айви что-то из мехов, украшений или новый парик. В итоге Экклстоун покрыл все проигрыши в «Крокфордс» серией сделок с заброшенными земельными участками в Гринвиче, а также покупкой «Дженнингс» — разорившегося магазина на Бекслихит-хай-стрит. Здание «Дженнингс» он разделил на небольшие помещения и выгодно распродал их по отдельности.

Экклстоун всегда вёл дела одинаково. Едва купив «Струд мотор компани» — крупнейшего продавца «лейландов» в графстве Кент, он сразу прибыл туда с инспекцией. Никто не работал, часть сотрудников играла в дартс. «Этих уволить», — распорядился Бернард. Он урезал расходы, отремонтировал здание и в течение года удачно продал компанию.

Не испытывая недостатка в деньгах, Экклстоун полетел с Адамом Фэйтом в Монте-Карло.

— Я встретил того чудака, что продал мне «роллс». Можно я его приведу? — спросил Фэйт у Джона Блума — человека, который первым в Англии стал продавать дешёвые стиральные машины для среднего класса. Шёл 1962 год, и Блум, став миллионером, наслаждался жизнью на своей яхте «Эрианн-3». Экклстоун прибыл без Айви, провёл все выходные за шмен-де-фер в казино вместе с актёром Максом Байгрейвсом и проигрался.

С мужчинами он легко завязывал прочные взаимоотношения, выливавшиеся позднее в деловое сотрудничество. Вернувшись в Англию, он попробовал купить для Фэйта катер, однако цена оказалась слишком высока. Сделка не состоялась.

Экклстоун не разграничивал бизнес и дружбу. Как-то раз в Суррее он зашёл в шоу-рум «Альфа-ромео», принадлежащий бывшему гонщику Рою Сальвадори, и спросил, можно ли купить выставленные машины.

— Да, — сказал хозяин.

— Даю тебе пятьдесят две тысячи за всё сразу. — Не ожидавший такого Сальвадори забеспокоился, а Экклстоун требовал ответа немедленно. — Выписать чек? — спросил он.

Рой едва было не согласился, но вдруг вспомнил о манере своего гостя вести дела. Тот, очевидно, прикинул цену заранее и теперь назвал внушительную на вид сумму, которая тем не менее обеспечила бы ему солидную прибыль. Сальвадори отказался, а после ухода покупателя скрупулёзно подсчитал реальную стоимость всех машин в своём зале. Экклстоун заработал бы целое состояние.

В 1965 году Экклстоун возвращался домой, по его собственным словам, с «особой, которую я предпочёл бы не называть» (один из друзей уточняет: «С подружкой-индианкой»), как вдруг заметил, что из шоу-рума Спенсера валит дым. Здание сгорело вместе с машинами. «Пожарные уже приехали и вызвали пожарного инспектора», — вспоминает Экклстоун.

Дальнейшее вошло в легенды. Недоброжелатели в красках расписывали, как развалины были разобраны уже к восьми утра, а сам Экклстоун устроился с телефонами в подогнанном ещё затемно вагончике и стал продавать машины из новой партии, которую не успели загнать внутрь. Они утверждали, что страховая компания заплатила за восстановление убогой довоенной постройки как за новенький, сверкающий дворец. Критики забыли, что пять лет назад здание перестраивалось.

В действительности же Экклстоун, по словам Энн Джонс и других свидетелей, «потерял дар речи». Пробравшись сквозь дымящиеся развалины, он вскарабкался по металлической лестнице в свой кабинет и увидел там три лужицы цветной пластмассы: жёлтую, красную и кремовую — всё, что осталось от его телефонов. Страховой брокер сообщил, что страховка не покроет стоимости подержанных машин во втором зале, который выгорел дотла из-за неисправности электропроводки. «Страхование — это сплошное надувательство», — заявил Экклстоун Энн Джонс, когда та достала из сейфа не тронутые огнём документы на автомобили.

На первые четыре дня Бернард с подчинёнными перебрался в пустующее здание по соседству. Столами и стульями им служили коробки из-под апельсинов. Потом подогнали вагончик, расчистили пожарище, и работа закипела снова. Шоу-рум был воссоздан в прежнем виде, но заняло это несколько месяцев. Вместо старых телефонов установили новейшие аппараты «Тримлайн» с номеронабирателем на трубке. «Если станете ими швыряться, мистер Экклстоун, — предупредил его мастер, — заменить будет нечем. На складе больше нет».

В то Рождество Экклстоун и слышать не хотел ни о каких торжествах. Взбешённый тем, что подчинённые организовали праздничный обед в пабе неподалёку, он ждал их на рабочем месте. «От тебя сейчас никакого толку», — бросил он Джонс, когда та вскарабкалась по лестнице в кабинет. Дай ему волю, он объявил бы Рождество рабочим днём.

Тоскливо было и в очередном свежеотстроенном доме на Мелкот-роуд — там ждала жена-домохозяйка. Бернард всё больше отдалялся от Айви. Она не одобряла его стиль жизни, не разделяла его интересов, постоянно ходила по магазинам и жаловалась на его бытовой аккуратизм (переходящий, по мнению некоторых, в одержимость), а также на стремление контролировать каждый её шаг. Экклстоун со своей стороны подозревал, что у жены роман с электриком.

— Та китаянка не сводила с меня глаз, — сообщил он Энн Джонс пятничным утром 1967 года.

Накануне вечером в «Крокфордс» был ужин для завсегдатаев казино, и там он познакомился с прелестной уроженкой Сингапура Туаной Тан и её мужем-американцем. Красавица родилась 7 декабря 1941 года — в день атаки на Пёрл-Харбор — и выросла в состоятельной семье, так что у её отца водились деньги на азартные игры. Муж Туаны застрял у столика, где играли в кости, и они с Экклстоуном проводили время за шмен-де-фер. Он выяснил, что Туана приехала в Лондон изучать искусство и что она несчастлива в браке, которому всего год. Одни называли её «тихой», другие — «смирной».

Туана Тан отлично подходила Экклстоуну. Умная, заботливая, нетребовательная, в сравнении с Айви она выглядела утончённой и не возражала против главной страсти Экклстоуна — делать деньги. Его придирчивость и холодность её тоже не смущали. Целый год они тайно встречались, пока однажды вечером, вернувшись домой, Бернард не узнал от Айви, что звонил муж Туаны. Они с Айви выяснили, что оба понятия не имеют, где сейчас их супруги. «У Берни роман с Туаной», — сообщил ей американец. Айви потребовала развод, чему Экклстоун был только рад. Вопрос с их двенадцатилетней дочерью Дебби решился быстро — Экклстоун согласился выплачивать большие алименты. Он ушёл с одним чемоданом.

Жизнь с Туаной пошла тихо и спокойно. Эта рассудительная женщина оказалась по-восточному внимательной и покорной, с радостью признала главенство мужа, заботилась о нём и о новом доме в Чизлхерсте. Экклстоун, по своему обычаю, полностью его переделал и устроил в саду водопад. Она без всяких возражений готовила еду, гладила одежду, а по утрам даже выдавливала ему пасту на зубную щётку. «Я как мышка, — с улыбкой признавалась она. — Я делаю всё, чтобы он был доволен».

Единственным недостатком Туаны были её сообщения. Телефон звонил не переставая, и она, часто не понимая, чего хочет собеседник, записывала всякую чепуху. «Вот пустоголовая!» — ругался потом Экклстоун.

В работе он обожал непредсказуемость — дома же, напротив, никогда не отступал от заведённого распорядка. Вечером он первым делом чистил обувь, потом поправлял занавески и все предметы, которые стояли неровно, и только потом садился, зная, что в его мирке всё наконец идеально. Даже в самые трудные минуты он никогда не обсуждал со спутницей жизни свои проблемы. Любовь выражалась разве что в подарках, да ещё в раздражении, если она дарила что-то в ответ. Он брал на себя роль сильного, однако никогда не проявлял своих чувств — за исключением любви к Дебби, которая часто их навещала и подружилась с Туаной.

Экклстоун вёл жизнь, приятную во всех отношениях. Брал из шоу-рума машину — чаще всего «роллс-ройс» — и, хотя видел ненамного дальше капота, мчался вместе с Туаной в «Крокфордс», подрезая всех, кто вызывал его гнев на дороге. Иногда, проведя вечер за просмотром собачьих бегов или хоккейного матча, они отправлялись по шоссе A20 ужинать и смотреть шоу-программу в дорогой ночной клуб «Бивервуд». Там, на втором этаже, было казино букмекера Джонни Хамфриса — делового партнёра его близкого друга Тони Морриса. Туана, в отличие от Айви, нравилась его друзьям, которые отмечали, что с ней Экклстоуну комфортно. С мужчинами же он легко находил общий язык. Немецкий гонщик Йохен Риндт, часто бывавший у них дома, не стал исключением.

3.
Эмбрион

В 1965 году закончилось добровольное изгнание Экклстоуна из мира автоспорта. Ушла тоска, охватившая его после смерти Льюис-Эванса, и Бернард вместе с Роем Сальвадори и Джоном Купером отправился в Мехико посмотреть гонку и вкусить прелестей ночной жизни. Купер перед стартом пребывал в мрачном расположении духа. Его «купер-клаймакс» не отличался надёжностью, а немецкий пилот Йохен Риндт — тот просто бесновался. Экклстоун взялся прочесать Мехико и найти запасной радиатор, однако машина всё равно не добралась до финиша. Гонку выиграл Джон Сёртис тоже на «купере».

На следующий год Бернард ездил с Риндтом по европейским этапам чемпионата, разделяя его растущее недовольство. Как ни старались Экклстоун с Сальвадори повысить конкурентоспособность машины, Риндт регулярно не добирался до финиша. «У тебя жёсткая манера пилотажа, — сетовал Экклстоун, — „купер“ не выдерживает».

Риндт и Экклстоун, товарищи по несчастью, бесконечно сражались в джин-рамми и нарды на мелкие ставки и понемногу сдружились. Практичный Экклстоун утешал недовольного пилота. Как-то раз, коротая за игрой время перед очередной провальной гонкой на автодроме «Кьялами» в Йоханнесбурге, они сошлись на том, что Бернард будет вести дела Риндта. Экклстоун тут же посоветовал другу перейти в «Брэбхэм» — команду, которую основали два австралийца: недавний чемпион Джек Брэбхэм и конструктор Рон Торанак. Вместе с Риндтом из «Купера» в «Брэбхэм» перебрался и младший механик Рон Деннис.

Риндт много курил, и с Экклстоуном они были не разлей вода. Неразговорчивый гонщик часто заходил к ним с Туаной и дожидался Берни (так он звал своего приятеля), чтобы в очередной раз надолго засесть за джин-рамми. Риндт носил купленные на Карнаби-стрит{6} брюки клёш, рубаху в цветочек и туфли ручной работы, а по-английски строчил как пулемёт, вставляя ругательства вместо запятых. Он родился в Германии в 1942 году, а когда родители погибли во время налёта союзников, перебрался в Австрию. Экклстоун стал для сироты старшим братом, чьи преданность и советы только укрепили их дружбу. Риндт даже упросил Экклстоуна с Туаной отправиться вместе с ним и его женой Ниной в свадебное путешествие в Мексику. На берегу моря они играли в джин-рамми от заката до рассвета, а на гоночных трассах плечом к плечу сражались с Джеки Стюартом. В неофициальной иерархии пилотов Риндт стоял достаточно низко, а Стюарт, ставший в том году вторым в общем зачёте, как-то пренебрежительно отозвался об Экклстоуне. Туана сказала: «Бернард ему этого никогда не забудет. Он злопамятней слона».

Инженер команды «Брэбхэм» Херби Блаш пускался на всяческие ухищрения с весом болида и углом атаки антикрыльев — лишь бы обеспечить Риндту победу. Секретные регулировки не помогали. Победы уплывали из-за поломок двигателя. Лучшие дни «Брэбхэма» были позади. Заняв четвёртое место в общем зачёте, Риндт мечтал хоть раз выиграть чемпионат, а потом закончить карьеру и помогать Экклстоуну в его бизнес-проектах. В 1969 году ему представилась возможность перейти в блестящий «Лотус» Колина Чепмена и стать напарником чемпиона Грэма Хилла.

Колин Чепмен был инженером от бога. Компоновка, конструкция подвески, новые материалы — без его идей не обошёлся ни один автомобиль в мире. Однако во все разработки Чепмена была заложена изрядная доля риска. Малый вес и продвинутая аэродинамика обеспечивали «лотусам» скорость в ущерб безопасности. Осторожный Джеки Стюарт в том же году отверг предложение Чепмена перейти к нему из команды Кена Тиррела с повышением зарплаты — предполагалось, что он заменит скромного шотландского фермера (а по совместительству чемпиона мира) Джима Кларка, разбившегося на «лотусе» всего несколько месяцев назад.

Риндт риска не боялся. Договорившись о контракте, Экклстоун предостерёг друга: «Болиды Чепмена уступают машинам Джека в безопасности, но здесь у тебя будет шанс стать чемпионом».

Ради выигрыша в скорости Чепмен экспериментировал с высокими стойками антикрыла, чтобы прижать машину к земле, эффективнее используя мощность мотора. Расплачиваться пришлось водителям. В 1969-м и Риндт, и Грэм Хилл угодили в аварию уже на втором этапе чемпионата — в Испании. У Риндта обнаружили трещину черепной кости. Оба пилота винили Чепмена с его экспериментами.

Чтобы оградить босса команды от резкостей Риндта, Экклстоун, находясь в больнице, взял на себя роль посредника. Чепмен неохотно уступил, и на девять оставшихся гонок от новых антикрыльев было решено отказаться.

В ходе жарких споров Экклстоун понял логику Чепмена. Тот заражал всех своим энтузиазмом и снискал всеобщее уважение за бескомпромиссность, однако выгоду «Лотуса» всегда ставил выше амбиций пилотов. Чепмен, ничуть не стесняясь, соревновался ради прибыли — удовольствие шло приятным довеском.

Экклстоун поинтересовался его бизнес-моделью. Обнаружил, что Чепмен получает немалые деньги от владельцев трасс за участие и в качестве призовых, однако действительно колоссальный доход сулят корпорации, которые бесплатно предоставляют топливо, шины и тормоза — лишь бы им позволили упоминать в рекламе о свой причастности к успехам «Лотуса». Больше всего его впечатлили 100 тысяч фунтов, полученные Чепменом за то, чтобы на его болидах вместо рекламы «Эссо» теперь красовалась эмблема «Империал тобакко». Так началось долгое сотрудничество табачных корпораций с «Формулой-1».

Никто из владельцев команд не гнался за деньгами так, как Чепмен. Едва сводя концы с концами на средства, полученные от автодромов и поставщиков, его конкуренты с головой ныряли в романтику постоянных перелётов, весёлой жизни и бескомпромиссной борьбы. Мотаясь с Риндтом по Европе, Экклстоун вновь окунулся в эту пьянящую атмосферу. Его окружали живые легенды: Джеки Стюарт, Грэм Хилл и очаровательный англичанин Пирс Каридж; он наслаждался отвагой и мастерством этой удивительной «банды» вместе с их восхитительными жёнами — Хелен Стюарт, Салли Каридж и Ниной Риндт. Пилоты вели роскошный образ жизни, не требовали к себе особого отношения, но и не желали рисковать ради шоу.

Имея собственный гоночный опыт, Экклстоун отдавал должное мастерству Йохена Риндта: тот мчался, распластанный над самой землёй; проходил виражи на колоссальной скорости колесо в колесо или в считанных сантиметрах позади соперника. Мокрый от пота, измученный непрерывной вибрацией, рёвом двигателя и жаром раскалённого металла, пилот постоянно выискивал нужный момент для атаки, балансируя на тонкой грани между отвагой и катастрофой. Сила духа и точность решений отличали лучших и быстрейших. Риндт полагался на гений Чепмена, стремившегося облегчить машину, не жертвуя мощью мотора и прочностью узлов. Одна ошибка — и вместо клетчатого флага с софитами подиума гонщика ждала смерть.

После аварии на испанской трассе Риндт четыре месяца раз за разом выигрывал квалификацию, но уступал победу в гонке Джеки Стюарту. В сентябре на автодроме в Монце, неподалёку от Милана, Стюарт, удачно схитрив, обошёл его на долю секунды на самом финише. Через месяц они поменялись ролями. В захватывающей гонке на американской трассе Уоткинс-Глен Риндт убедительно опередил британских пилотов и выиграл свой первый Гран-при. Впрочем, было в тот день и дурное предзнаменование: Грэм Хилл попал в аварию и сломал обе ноги. Без Хилла Риндт стал явным претендентом на победу в чемпионате 1970 года, и Экклстоун сразу понял, что пришло время обговорить с Чепменом его новый контракт.

Во время зимнего перерыва Экклстоун с Риндтом обсуждали совместные планы на будущее. Риндт, обосновавшийся в Швейцарии, наметил перспективное направление: именные линии спортивной одежды. Они решили, что создадут на пару команду «Формулы-2» «Йохен Риндт рейсинг» и будут продвигать целую линейку продуктов. Привлечённый Риндтом швейцарский юрист Люк-Жан Арган получил указание заняться юридическими формальностями. В эти зимние месяцы оба были в восторге от совместной работы и сдружились ещё крепче. Экклстоун говорил, что «благодаря чувству юмора и весёлому нраву Риндт оказался отличным товарищем». Австрийца же привлекала бескорыстная поддержка Экклстоуна, которая не давала угаснуть его мечте стать чемпионом.

Чемпионат 1970 года со старта был отмечен чередой трагических аварий. Сначала при испытаниях новой машины в Англии погиб Брюс Макларен; потом Пирс Каридж — его болид вспыхнул после аварии на Гран-при Нидерландов. «Мы были в полном отчаянии», — сказал Фрэнк Уильямс о гибели друга и возможном банкротстве команды.

В сентябре Риндт с Экклстоуном прибыли в Монцу. К тому моменту австриец после неудачного старта одержал эффектную победу в Монако и выиграл пять гонок из девяти. Дорога к чемпионскому титулу была открыта. Оба восторгались трассой, проложенной совсем рядом с производственным комплексом «Феррари». Итальянцы души не чают в «Формуле-1», и ревущие толпы зрителей распаляли в Риндте жажду победы. Он не жалел себя в тренировочных заездах и, прежде чем выехать на стартовую прямую, сказал Экклстоуну: «Я выиграю чемпионат и уйду из гонок».

Тот молча следил, как его друг мчится с рекордной скоростью 205 миль в час на «лотусе» с экспериментальным комплектом шин и новой тормозной системой. Экклстоун не видел, как на дальнем конце трассы Риндт вошёл в поворот и потерял управление. От удара о металлический отбойник пилота швырнуло внутрь машины. Ему оторвало ступню, зажатую искорёженным металлом, а ремень безопасности захлестнулся вокруг шеи. Кровь хлынула из раны, и он мгновенно потерял сознание. Ожидавший в боксах Экклстоун ещё не знал об аварии. Трансляции тогда не было, и зрители заподозрили неладное, лишь когда шум вдруг стих, а машины всё не показывались. Началось безумное ожидание: кто разбился и почему. Наконец сообщили: «Йохен вылетел с трассы».

Одним из первых к месту аварии прибыл Джеки Стюарт и с ужасом обнаружил, что тело Риндта уже погрузили в «фольксваген» скорой помощи. Рядом сидела на траве поникшая Нина Риндт. «Никому не пожелаю такое увидеть, — говорил позже Стюарт. — Душераздирающее зрелище».

Экклстоун прорвался через полицейское оцепление и побежал прямо по трассе, продираясь сквозь толпу работников автодрома, фотографов и зрителей. Когда он добрался до места, скорая уже уехала. В Италии никто не умирал непосредственно на автодроме — иначе гонку пришлось бы отменить.

— Как он? — спрашивал Экклстоун, поскольку в мире автогонок не принято спрашивать: «Он жив?»

Ответ можно было прочесть по лицам собравшихся. Экклстоун подобрал шлем Риндта и стал смотреть, как утаскивают в боксы разбитый болид с оторванным «носом». Он понимал, что теперь кому-то придётся отскребать останки его друга от искорёженного металла, чтобы провести экспертизу на предмет технических неисправностей. В пресс-центре по-прежнему ничего официально не объявляли, однако кто-то из персонала, увидев Экклстоуна, провёл ребром ладони по горлу: «E morte» — «Он мёртв».

Бесстрастный, неспособный ничего чувствовать, он поехал вместе с Ниной в больницу. Убитый горем Чепмен ждал развития событий. В коридоре, ведущем из операционной, появился менеджер «Лотуса» Питер Уорр и подтвердил страшную новость.

Ещё он сказал, что врачи «скорой» сделали только хуже: «Пытались запустить сердце, а у него разрыв аорты!»

Бернард зашёл внутрь попрощаться с другом. «Он был храбрец. Настоящий гонщик» — ярчайшая характеристика в устах Экклстоуна.

Чепмен немедленно улетел из Италии, опасаясь полицейского расследования с неизбежным арестом. Экклстоун остался за главного. Он понимал, что аварии — неотъемлемая часть шоу, которое привлекает зрителей на трибуны. Самых сентиментальных влечёт именно смерть, но даже они забыли Йохена Риндта уже следующим утром. На глазах жизнерадостных итальянцев гонку выиграла «Феррари» — идеальный исход для собравшихся в Монце зрителей. Пока они ликовали, стало понятно, что Риндт посмертно завоевал чемпионское звание. Оставалось лишь отправить Херби Блаша забрать его вещи из гостиницы и передать их вдове в Швейцарию.

Экклстоун вернулся в Англию в каком-то трансе. Со времени страшной гибели Льюис-Эванса он ни к кому не привязывался по-настоящему, понимая, что в «Формуле-1» после серьёзной аварии в живых остаётся лишь 30% пилотов. Тем не менее Бернард сдружился с Йохеном и теперь страдал. Сначала он сходил на поминальную службу по Пирсу Кариджу, а затем отправился в австрийский Грац на похороны Риндта. Эта беспросветно мрачная, безжизненная церемония нагнала на него тоску. Домой он вернулся больным и сразу слёг: его то бил озноб, то охватывал жар. Доктор долго сомневался в диагнозе и в итоге заключил, что пациент отходит от нервного потрясения, вызванного смертью друга.

«Когда погиб Йохен, — рассказывал Экклстоун Туане, — наступили ужасные времена. Я потерял много близких друзей, но его смерть стала для меня таким ударом, что и объяснить сложно». В трагических обстоятельствах прежде хладнокровный игрок вдруг проявил вполне человеческую слабость. Его грызла тоска, а по мнению некоторых, ещё и чувство вины, и Экклстоун был готов навсегда уйти из автоспорта. В конце концов страсть оказалась сильнее боли, однако гибель Риндта так потрясла Экклстоуна, что он с тех пор перестал близко общаться с пилотами.

Экклстоуну исполнилось сорок, и он оказался на перепутье. Туана жаловалась, что устала от рабочих и интерьерных дизайнеров. Стоило ему распотрошить и полностью переделать один дом, как непременно появлялся какой-нибудь приятель с выгодным предложением, и они снова переезжали. Экклстоун не желал пускать корни. Его жилищем был рабочий кабинет. Кто-то называл его неугомонность «прискорбной», кто-то считал, что он «не в себе». Быть может, он рассматривал каждый дом как объект для инвестиций лишь потому, что у них с Туаной не было детей. Сам Экклстоун этого ни за что не признал бы, но, возможно, с рождением сына круг бы замкнулся. Эта лихорадочная гонка заменяла ему товарища, а сына он мог бы научить разбираться в механизмах или возить его на соревнования — как было у них с Сидни.

Даже дом с семью спальнями в Фарнборо-парк стал лишь новым эпизодом в череде переездов. Безумие всё не прекращалось. Часть денег на этот дом он нашёл, когда его компания «Пентбридж пропертиз лимитед» получила ссуду в 95 тысяч фунтов от одной корпорации, зарегистрированной на острове Гернси. Теперь состоятельность Бернарда ни у кого не вызывала сомнений, чего не скажешь о его желании создать полноценную семью.

Экклстоун всегда доверял инстинкту, а не кропотливому самоанализу, и ни за что не признал бы, что в его жизни не хватает сына. В центре лесного массива площадью двадцать шесть акров лежала жемчужина его владений — большое озеро, где плавали окуни и золотые карпы. В сарае хранились снасти, а друзья и отец, которому уже исполнилось семьдесят, приезжали порыбачить с условием, что весь улов должен вернуться обратно в воду. Рядом стоял павильон с настоящим столом для снукера и будки двух бульдогов, одного из которых звали Одджоб{7}. Рон Каннингем каждую неделю чистил Бернарду туфли, гладил рубашки, костюмы и даже джинсы. Местный совет отказал в разрешении на застройку лесных угодий, однако другие проекты в сфере недвижимости продвигались вполне успешно.

Чтобы расширить свой автобизнес, Экклстоун купил три с половиной акра земли в городе Эрит, к востоку от Лондона. Там он выстроил три одноэтажных здания, которые планировал сдавать в аренду, остальную же территорию расчистил для проведения автомобильных аукционов. Его проект «Мидуик кар окшнз» должен был потеснить главный аукцион страны — «Бритиш кар окшнз» Дэвида Уикенса.

Пообедав с Уикенсом, Экклстоун решил, что переманит покупателей лучшей инфраструктурой, особенно уповая на элегантный ресторан с коврами и мебелью ручной работы. Желая дать своему предприятию мощный стартовый импульс, он закупил у Уикенса огромную партию машин, однако в первый день торгов посетителей почти не было. Переманить у Уикенса аукциониста Джека Мосли Экклстоун тоже не смог и, недовольный скучной манерой своего ведущего, сам взялся за микрофон и молоток.

Первая неделя всё равно обернулась провалом. Вдобавок ко всему один из декоративных элементов рухнул прямо на крышу ресторана. На второй месяц продажи по-прежнему шли вяло, а помещение ресторана пострадало от неотёсанных посетителей. Земля стоила дороже, чем само предприятие, прибыль от которого не покрывала расходов. Экклстоун бросил свою затею. Он предложил Уикенсу выкупить компанию, пугая его серьёзными убытками в случае отказа. «У них не было выхода», — считал кое-кто, полагая, что Уикенсу пришлось купить опасного конкурента, лишь бы тот не продолжал работу. Уикенс это отрицал, однако фирму у Экклстоуна всё же приобрёл — как раз когда тот обнаружил новое перспективное направление: легкомоторные самолёты.

Рынок двухместных самолётов оказался весьма оживлённым, сделки часто совершались за наличные, однако новички нередко удивлялись царившим там этическим нормам спекулянтов с Уоррен-стрит.

Так, Крис Маршалл из Саутгемптона разместил в журнале «Флайт» объявление о продаже двухместного самолёта «Пайпер-Трипейсер» за 3750 фунтов. Экклстоун по телефону предложил 3,5 тысячи, при условии, что Маршалл пригонит самолёт в Биггин-Хилл. Самого Бернарда в аэропорту не оказалось, и он попросил продавца подъехать к нему в Бекслихит. Пока Экклстоун безуспешно убеждал Маршалла взять пару машин в счёт цены, его помощник демонстрировал самолёт покупателю прямо на взлётной полосе. Звонок из Биггин-Хилла подтвердил, что сделка состоялась, и только тогда Экклстоун согласился купить самолёт. Разозлённый нежеланием Маршалла взять машины вместо денег, он швырнул чек на пол и отказался вызвать гостю такси до вокзала.

— Почему? — спросил тот.

— Да потому что с тобой убьёшься иметь дело! — заявил Экклстоун.

Многие отмечали его грубость, однако всеобщее внимание она привлекла лишь в декабре 1971 года.

Десять лет назад Экклстоун решил, что долги фирмы «Комптон и Экклстоун» благополучно забыты — и вот теперь иск Управления налоговых сборов на 9700 фунтов недоимок с процентами был принят к слушанию в суде. За отказ от уплаты налогов Экклстоуну пришлось выслушать вердикт, с которым сталкивался уже не один опрометчивый и честолюбивый предприниматель. Судья Гофф охарактеризовал «махинации» Экклстоуна в отношении управляющего как «совершенно исключительные… Документы, а также сделанное им до суда заявление требуют объяснения… а его мистер Экклстоун не удосужился предоставить». Судья признал его виновным в нарушении законодательства о компаниях.

Экклстоун возмущался. Будучи уверен, что материалы суда никогда не опубликуют, он и тридцать лет спустя настаивал, что действовал по совету адвокатов и своего бухгалтера и был приговорён к крупному штрафу совершенно незаслуженно.

Извинений и объяснений в лексиконе Экклстоуна никогда не водилось. В его мире было принято заплатить штраф, а в отместку одурачить противника. За проступком всегда следовало наказание. Один делец обманул Бернарда и вскоре был приятно удивлён предложением купить по отличной цене «Мepceдec-230SL хардтоп» — спортивный кабриолет с жёстким съёмным верхом. Заплатив наличными, он услышал от Экклстоуна: «Твой хардтоп у входа». Выйдя на улицу, тот и правда обнаружил на асфальте «хардтоп» — съёмную крышу, — но без автомобиля!

Его конкурент из Южного Лондона Джон Янг никогда не пытался провести Экклстоуна. Раз в неделю они встречались за ленчем, и как-то раз Янг сказал, что купил серебристый «бентли» у безутешной вдовы Педро Родригеса — мексиканского пилота, который разбился за рулём «феррари» на гонках в Германии 11 июля 1971 года.

— Знаешь, Берни, — сказал он, — я ведь вроде бы когда-то отдал тебе эту машину, а ты её продал?

— Да.

— Вот только когда ты её забрал, пробег был двадцать три тысячи миль, а теперь — четырнадцать. Ты просто ублюдок.

Экклстоун ответил с полным безразличием в голосе:

— Я думал, ты забудешь. Ладно, не беспокойся, всё обойдётся. Если будут неприятности — позвони.

— Однажды и Берни кто-нибудь облапошит, — сказал как-то Янг другому коллеге из Южного Лондона, Джону Кумбу.

Тот ответил:

— Как-то я предложил Берни новый «ягуар» с пробегом всего восемьсот миль, а он: «Нет, спасибо». «Почему?» — спрашиваю я. — «Не скрутишь».

Экклстоун имел в виду, что его не интересуют машины, на которых не заработаешь махинациями с одометром. За столь неприкрытым бесстыдством скрывалось одно: он устал от автобизнеса. Экклстоуну нужна была новая жизнь и новая сфера деятельности. Несмотря на шок после смерти Риндта, он всё ещё слишком любил автоспорт, а денег у него было достаточно, чтобы замахнуться на победу в чемпионате. Экклстоун решил, что возглавит «Брэбхэм» — ту самую команду, из которой когда-то ушёл Риндт.

В марте 1970 года Джек Брэбхэм выиграл стартовую гонку сезона в Южной Африке, отлично понимая, что триумф его будет недолгим. После нескольких неудач Экклстоун заговорил о судьбе команды с главным конструктором машины Роном Торанаком во время Гран-при Монако. В 60-е годы идеи Торанака позволили Джеку Брэбхэму трижды стать чемпионом, однако после третьего успеха в 1966 году победоносная команда угодила в полосу неудач, которая всё никак не кончалась. В конце 1970 года Джек Брэбхэм признал, что уже не тот, и вернулся в Австралию, а Торанак стал единоличным владельцем компании «Мотор рейсинг девелопментс», которой принадлежал «Брэбхэм». Старший механик Рон Деннис ушёл и основал собственную команду; крупнейший спонсор «Гудьир» предпочёл австралийцам «Макларен»; а место первого пилота собирался занять Грэм Хилл, хотя Чепмен заявлял, что экс-чемпион ещё не оправился от перелома обеих ног. Конструктором Торанак оставался превосходным, но в общении был крайне вспыльчив. Он стал искать финансового партнёра — тут-то и появился Экклстоун.

Переговоры с Торанаком начались осенью 1970 года. Экклстоун предлагал стать партнёрами, но Торанак отказался, предпочитая продать команду, чтобы потом выкупить свою долю обратно, если дела пойдут хорошо. К моменту смерти Риндта они так и не договорились. В 1971-м Экклстоун предложил купить «Брэбхэм», а Торанака взять содиректором. Цена, по обоюдному соглашению, должна была равняться стоимости всех активов. Торанак аккуратно всё подсчитал и сказал Экклстоуну, что активы стоят 130 тысяч фунтов. Наивно полагая, что его оценка будет принята без возражений, австралиец стал тратить деньги. Экклстоун выжидал до последнего, а уже у юриста, перед подписанием документов, сказал:

— Я не согласен с суммой. По-моему, справедливая цена — сто тысяч фунтов.

Он не стал извиняться и заявил о понижении цены абсолютно спокойно, стараясь сбить оппонента с толку.

— Но мы же договорились, что подсчитаем стоимость всех активов, — пролепетал Торанак и добавил, что продаёт два болида и пять двигателей.

— Вот именно. Понимай как знаешь, — отозвался Экклстоун, намекая, что якобы независимая оценка Торанака не вполне корректна. — Не согласен с моей оценкой — сделай сам, как полагается. — Экклстоун был неумолим. Отлично понимая, что у Торанака нет выхода, он притворялся, будто ничего страшного не происходит: — Ты можешь отказаться.

— Мне надо подумать, — отозвался австралиец. — Не уверен, хочу ли я теперь вообще продавать.

— Дело твоё.

Немного посомневавшись, Торанак согласился продать свою долю по сниженной цене. «Никто его не заставлял, — настаивал позднее Экклстоун. — Он сам так решил».

Торанак позже списывал всё на собственную неопытность, заметив при этом: «Так у деловых людей принято. Я сам виноват».

Экклстоун благотворительностью не занимался. «Берни купил ему билет до дома и получил „Брэбхэм“ бесплатно», — хохотали друзья, услышав его рассказ за чашечкой кофе на привычных посиделках воскресным утром в кафе «Квинз» на Бонд-стрит. Экклстоун стал членом гоночного братства за сущие гроши.

Позднее он скажет: «Купить „Брэбхэм“ — это как отпраздновать все дни рождения сразу. Гонки были у меня в крови. Я любил их, и всё».

Его первой жертвой стал Торанак. Экклстоун признавал лишь один вид отношений: слуга и господин. По его понятиям, все решения должен был принимать только он, без всяких вмешательств со стороны. О собственном предложении сделать Торанака содиректором Экклстоун забыл. «Я веду дела, не слушая ничьих советов, — заявил он. — От советчиков я избавляюсь».

На следующий день после покупки Экклстоун поехал в Суррей, где, в городе Вейбридж, располагалась лаборатория «Брэбхэма». Он увидел неряшливые металлические сараи, полнейшее безразличие работников и был поражён небрежно-любительским подходом к делу. Предстояло изменить всё и сразу. «Незаменимых нет, — заявил Экклстоун, — и я их заменю». Он велел своему аудитору Брайану Шеферду избавиться от Торанака.

— Вам без меня не правиться! — возмущался тот.

— А мы попробуем — усмехнулся Экклстоун, а в 1972 году, когда Торанак всё же был вынужден уйти, безапелляционно заявил: — Команда решила обойтись без него. Рон стал заложником собственных идей.

Единственным стоящим сотрудником оказался рослый младший конструктор из Южной Африки по имени Гордон Мюррей. От так и горел желанием трудиться, изобретать, а при недостатке средств — импровизировать. Всех остальных конструкторов уволили. «Мне нужна новая машина, которая победит в семьдесят третьем, — сказал Мюррею Экклстоун. — Вот твоя задача».

Идеальный сотрудник, по Экклстоуну, должен быть увлечённым и талантливым. Этим требованиям вполне отвечал тридцатипятилетний экс-чемпион Великобритании по мотогонкам Колин Сили. Он познакомился с Экклстоуном в конце 1970 года, когда зашёл в шоу-рум Спенсера купить «форд-капри». У Сили был свой завод по производству мотоциклов, поставлявший продукцию лучшим гонщикам мира, однако японские конкуренты вытесняли его с рынка. Экклстоун попытался договориться с табачной компанией «Джон Плеер», чтобы те стали спонсорами Сили, и заслужил тем самым благодарность прославленного спортсмена.

Переговоры зашли в тупик, но Экклстоун посчитал, что Сили — работящий и честный конструктор, который мог бы заменить Торанака. Он предложил включить его компанию в состав «Брэбхэма», самого экс-чемпиона назначить содиректором «Мотор рейсинг девелопментс», а Экклстоун в этом случае инвестирует необходимые средства и спасёт бизнес Сили. Они быстро договорились и вместе прибыли на производство «Брэбхэма». Вскарабкавшись на пустой ящик, Экклстоун представил Сили сотрудникам и дал слово оробевшему конструктору. Тот с трудом выдавил из себя несколько фраз, и собрание на этом закончилось. Вскоре ещё не привыкший к публичности Экклстоун заявил журналисту, что планирует «масштабный прорыв» в мотогонках и «Формуле-1», рассчитывая «делать лучшие в мире машины и мотоциклы, привлечь богатых спонсоров и бороться за чемпионские титулы».

Тут-то и проявился в полную силу характер Экклстоуна, о котором раньше знали только отец, Энн Джонс да пара механиков из шоу-рума Спенсера. Особый склад мышления, побуждавший его разбирать и собирать велосипеды под навесом в родительском садике, а затем разработать детальный план перестройки шоу-рума, теперь перевернул все три корпуса «Брэбхэма» с ног на голову. «У меня чёткий и ясный ум, — заявлял он. — Всё должно аккуратно лежать в ящиках, и я желаю знать, кто за какой ящик отвечает». Свободная планировка зданий, по которым беспрепятственно перемещались сотрудники, с его точки зрения, означала хаос. Рецепт оказался прост. Везде вставили двери и установили заграждения, а в цехах возвели перегородки из шлакоблоков, чтобы упорядочить передвижения людей. На смену саже, смазке, плакатам и мусору пришли белая краска и белая же плитка. Даже сами болиды были выкрашены в белый цвет вместо традиционного для английских гоночных машин зелёного. Ящики для инструментов покрасили в тёмно-синий и, по личному распоряжению Экклстоуна, установили на каждом рабочем месте строго определённым образом. «Есть возражения?» — сурово спросил он.

Экклстоун признавал лишь тяжёлый труд и идеальное исполнение, он желал, чтобы его средства расходовались эффективно. Да, денег много, но он и слышать не хотел о неповиновении и растрате ресурсов в убыточном проекте. Никаких оправданий. Этот человек обожал конфликты, война была у него в крови.

Сотрудники не должны были знать, в каком он настроении. Своё появление он всегда продумывал так, чтобы вселить трепет, и специально запугивал подчинённых вспышками гнева. Забрызганная грязью машина или распахнутая дверь здания выводили его из себя. Если во время собрания звонил телефон, Экклстоун мог зашвырнуть его в другой конец комнаты. Однажды он заметил, что уборщица говорит по телефону, — и выдрал его из стены. Даже услышав звонок за стеной, он распахивал дверь, врывался в соседнее помещение и выдирал провода из розетки. То же и в лаборатории. Однажды Экклстоун увидел, как кто-то из механиков сломал верстак, и прямо на глазах у Мюррея разбил фару на его машине. В другой раз его не устроил корпус болида — и тогда Мюррей увидел, как босс колотит ногой по металлическому листу, пока в том не образовалась дыра. Поразительно, что эти вспышки не вызывали возражений и скрытого недовольства. Сотрудники были словно зачарованные. Никто не протестовал против его поздних звонков с расспросами о незначительных мелочах.

Полнейшая непредсказуемость даже не злила — она просто поражала. «Ладно, идём обедать», — мог объявить он после гневной тирады, потом дружески поболтать за пивом и сандвичем, а по возвращении сорваться вновь. «Заткнись или проваливай», — заявил он менеджеру команды Кейту Грину, когда тот пожаловался, что машины приходится готовить к гонке в атмосфере колоссального напряжения. Он не откликнулся даже на просьбу того же Грина прибавить ему десять фунтов в неделю за постоянную работу допоздна. Экклстоун знай себе повторял: «Я подумаю», — пока Грин не отступился.

Незаменимыми могли себя чувствовать лишь несколько человек, среди них Сили. Работая по восемнадцать часов в день, он успевал следить и за собственной компанией по выпуску мотоциклов, находившейся в Бельведере — на северо-востоке Лондона. Оттуда он направлялся на южный берег Темзы — в Бекслихит к Экклстоуну, после чего ехал на запад, в штаб-квартиру «Брэбхэма», проделывая таким образом по узким дорогам больше 100 миль в день. Экклстоун, напротив, всего раз в неделю брал у себя в шоу-руме «роллс-ройс» или какую-нибудь спортивную машину и ехал на производство. Прошло несколько месяцев, и условия соглашения с Сили перестали ему нравиться. Хотя чемпион мира Барри Шин и выигрывал на мотоцикле конструкции Сили гонки чемпионатов Великобритании и Европы, вложенных Экклстоуном 4254 фунтов оказалось недостаточно. «Брэбхэм» тоже был весь в долгах. Расходы составляли 80 тысяч в год, и выплаты за сезон их едва покрывали — о прибыли и речи не шло. Чтобы выжить самому, нужно было превратить «Формулу-1» из игрушки состоятельных людей в коммерчески выгодный бизнес.

Как владелец «Брэбхэма» Экклстоун автоматически входил в ФОКА — группу английских автопроизводителей, организованную в 1963 году Колином Чепменом, чтобы экономить на доставке болидов к месту гонок. Первое появление Экклстоуна на встрече ФОКА в отеле «Эксельсиор» в Хитроу случилось в 1971 году и было окружено тайной. Владельцы и представители девяти остальных команд сомневались, что Экклстоун сможет содержать «Брэбхэм». Осторожные ответы Бернарда на вопросы о его состоянии и подобострастие, с которым он подливал всем чаю, лишь подпитывали эти сомнения. Экклстоуну же было любопытно. Он оглядел аскетично обставленную комнату и увидел группу чудаков, не имевших между собой ничего общего, кроме любви к гонкам. Их разговоры выдавали упрямое нежелание прислушиваться к чужому мнению.

Те, кому сопутствует успех, редко идут на уступки. Изобретательные британцы потеснили вечных чемпионов пятидесятых: «Феррари», «Мазерати», «Альфа-ромео» и «Мерседес-Бенц». На Гран-при Великобритании 1957 года Стирлинг Мосс на «Вэнуолле» прервал гегемонию европейских производителей. В последующем революционные болиды Чарльза Купера, Джека Брэбхэма и Колина Чепмена раз за разом опережали европейцев благодаря превосходству в технических решениях и мастерству пилотов. Разозлённый мэтр «Формулы-1» Энцо Феррари насмехался над английскими «кустарями», имея в виду Чепмена, Фрэнка Уильямса и Кена Тиррела. В отличие от европейских команд, тесно связанных с производителями массовых автомобилей (та же «Феррари» принадлежала «Фиату»), британцы сплошь были из механиков или простых любителей автогонок и сами изыскивали необходимые средства. Это подталкивало их к поиску новаторских решений, но усугубляло финансовые трудности. Вспоминая те времена, Экклстоун признаёт, что ему повезло. Как подтвердит любой успешный бизнесмен, главное — правильно выбрать момент. Экклстоун появился именно тогда, когда британские команды были особенно уязвимы.

Рост числа зрителей, привлечённых захватывающей борьбой пилотов, повысил прибыли организаторов гонок, однако почти все британские команды едва сводили концы с концами. Каждая обговаривала гонорар за своё участие непосредственно с владельцами трасс: восемь из них находились в Европе, а остальные — в Южной Африке и Америке, — и шаткий баланс доходов и расходов был совершенно непредсказуем. Деньги делили с боем (притом что общий объем призовых никогда не превышал 10 тысяч фунтов), а Энцо Феррари, владелец главной приманки для зрителей, получал самый большой гонорар за участие — причём наличными, ещё до начала каждой гонки. Остальным причиталось по несколько сотен фунтов, а платежи регулярно задерживались или вовсе где-то исчезали. Экклстоун вызвался помочь Эндрю Фергюсону, протеже Чепмена, который управлял делами ФОКА из своего домика в предместьях Нориджа.

Уже в своё первое посещение Экклстоун понял, в чём проблема. В ходе подготовки выезда в Монреаль он предложил:

— Скажи организаторам, чтобы за свой счёт предоставили командам двадцать пять автомобилей.

— Нет, что ты! — возразил Фергюсон. — Мы же их раньше об этом не просили.

Вопиющая, непоправимая некомпетентность.

«С ума можно сойти», — подумал Экклстоун и уже на следующем собрании ФОКА объяснил представителям команд, как они могут зарабатывать больше. Вместо того чтобы вести переговоры с одиннадцатью автодромами поодиночке, нужно поручить представителю ФОКА согласовать гонорары за участие всех команд, а заодно снизить расходы на транспортировку машин и оборудования. Никто не возражал.

— Кто этим займётся? — спросил Экклстоун. На лицах собравшихся сквозило безразличие. Никто не проявил интереса. — Что ж, придётся мне, — словно бы нехотя протянул Экклстоун, — но я не желаю работать бесплатно.

Колин Чепмен ожидал, что Экклстоун потребует 10%, и был приятно удивлён, когда тот попросил всего лишь два. Столь скромные комиссионные были одобрены единогласно, хотя Питер Уорр, который вёл протокол, припоминает, что в нём значилось 4%, а аудитор Брайан Шеферд, проверявший счета Экклстоуна, утверждает, что тот получал 7%. Неумолимое время поглотило точные условия, принятые ФОКА на заре своего существования, но один важнейший факт можно считать достоверным: Экклстоун взял всю работу на себя, и команды единодушно согласились платить ему комиссионные.

В числе собравшихся у стола в отеле «Эксельсиор» был Макс Мосли, владелец команды «Марч» — недавно созданного производителя формулических болидов. Ему тогда был тридцать один год. Основав предприятие в Бистере в 1969 году и вложив туда вместе с двумя друзьями 10 тысяч фунтов, он уже за первый год продал десять болидов, в том числе два — весьма уважаемому в гоночном мире Кену Тиррелу. К неудовольствию команд с богатой историей, именно «марчи» в этом году были быстрее всех. Сам Мосли участвовал в гонках с 1964 года. Он приметил Экклстоуна ещё в 1968-м, когда тот ездил на этапы чемпионата вместе с Риндтом, однако по-настоящему они познакомились лишь на первой ассамблее ФОКА и сошлись мгновенно. Как и Экклстоун, Мосли был поражён атмосферой взаимного недоверия и глупыми решениями владельцев команд. Берни же выделил Мосли по иной причине: «Я чувствовал, что он понимает толк в жизни». По словам Мосли, в их союзе «один естественным образом дополнял другого». Даже не зная, кто такой Мосли, Экклстоун был рад обрести соратника. Кроме того, их связывало стремление к конфликту. Оба были всегда готовы ввязаться в драку, лишь бы продвинуться к цели.

Мать Мосли Диана Митфорд была очаровательной и умной женщиной, женой Освальда Мосли — предприимчивого политика, который избирался в парламент сначала от консерваторов, а потом от лейбористов, после чего, в 1932 году, в поисках радикальных мер борьбы с Великой депрессией сменил убеждения на крайне правые. В 1933 году Мосли открыто поддержал нацистов, а его свадьба с Митфорд, ещё недавно бывшей замужем за Брайаном Гиннесом, проходила в берлинском доме Йозефа Геббельса; свидетелем же был сам Адольф Гитлер. Мосли стремительно ударился в исступлённую нацистскую пропаганду. Его яростно порицали ещё задолго до войны. В 1940 году, когда Максу было всего десять недель, мать оказалась вместе с отцом в заключении как опасная пособница нацистов, Макс же остался с няней и жил неподалёку от тюрьмы. После войны семья Мосли уехала из Англии. Их сын учился в Ирландии, Франции и Германии. Макс был хорошо образован, говорил на нескольких языках. Он вернулся в Англию в 1958 году, изучал в Оксфорде физику и право, был секретарём Юнионистского движения{8}. Ещё в университете он с будущей супругой Джин (они познакомились в 17 лет на одной лондонской вечеринке и поженились три года спустя) отправился в Сильверстоун, где заболел автогонками — эта страсть преследовала его на протяжении непростой адвокатской карьеры. К моменту встречи с Экклстоуном Макс Мосли понимал, что, несмотря на все успехи, у «Марча» немного шансов выжить без правильной организации и стабильного финансирования.

Путешествуя по Европе, оба поняли, во-первых, что ФИА — центральный управляющий орган «Формулы-1» со штаб-квартирой в Париже — предвзято относится к британским командам. С одобрения ФИА баланс в «Формуле-1» был нарушен к выгоде европейских участников (в первую очередь «Феррари»), англичан же считали балластом, полагая, что они нужны лишь для количества. А во-вторых, — это было не так очевидно, но более важно, — судя по добытому Экклстоуном балансовому отчёту ФИА, устроители гонок получали колоссальные прибыли. Они перечисляли всем командам 10 тысяч фунтов с гонки, хотя легко могли бы платить 100 тысяч. Владельцы трасс ловко блюли свои интересы, заключая контракты с каждой командой по отдельности и не раскрывая остальным их условий. Фактически, понял Экклстоун, британские команды сами платят за право выступать в Гран-при. Согласно его плану необходимо было действовать быстро и ещё до конца 1971 года кардинальным образом поменять взаимоотношения команд — членов ФОКА с владельцами одиннадцати автодромов. Были разосланы требования, получены ответы и начаты переговоры с окопавшимся противником.

Как-то раз, в ходе подготовки, Экклстоун приехал к Мосли на Глостер-роуд с большим опозданием.

— Что случилось? — спросил Мосли обеспокоенно, поскольку Экклстоун всегда был крайне пунктуален.

— Да ничего. Одна бабушка прилетела сквозь ветровое стекло, — сухо отозвался его гость о весьма серьёзном транспортном происшествии.

Они и правда были очень разные и хорошо дополняли друг друга.

Как-то Экклстоун сказал Мосли:

— Твоя беда в одном: ты хочешь, чтобы все всегда было ясно и понятно, хотя порой лучше сохранять неясность.

Коньком Экклстоуна было умение давить на слабости. Это касалось и боссов других команд, и устроителей гонок. Мосли понял, что торговцы подержанными автомобилями живут в особом мире «и даже самые честные перед продажей вытаскивают из машины радиоприёмник». Когда дело дошло до распределения обязанностей, Мосли решил, что «Берни справится там, где надо врать».

Хотя по Европе они летали на двухмоторном «бигль-бульдоге» из той самой партии, что Экклстоун выкупил у обанкротившейся компании, он не упустил возможности продать Мосли такой же за 10 тысяч фунтов.

— Отличный самолёт, — сказал потом Мосли, — вот только не летает, а ремонт мне не по карману.

Экклстоун ответил со своим всегдашним флегматизмом и без капли сожаления:

— Зато за обслуживание платить не надо.

К осени 1971 года Экклстоун добился от владельцев трасс и грузовых компаний улучшенных условий. Теперь предстояло договориться с властями.

В конце 1971 года в Лондон прилетела аргентинская делегация и встретилась с Экклстоуном и Мосли в «Эксельсиоре». Аргентиной тогда правила военная хунта, и генералы желали укрепить своё положение на международной арене, в связи с чем хотели провести у себя Гран-при — как обычно, в январе. К удивлению Экклстоуна, гости настояли на том, чтобы переговоры записывались, и он не отказал себе в удовольствии подшутить. Изображая полное безразличие к выступлению Мосли, он незаметно сунул в большой магнитофон лист бумаги, и вся чистая плёнка без единого звука оказалась на полу. Эта шутка не повлияла на решение провести гонку. Ударили по рукам. Экклстоун вылетел в Буэнос-Айрес вместе с одиннадцатью командами, сопровождая две свои машины и три «марча» Мосли. У него была чёткая цель: «Брэбхэм» должен выиграть гонку, а он сам — продемонстрировать свои организаторские способности.

— О деньгах не беспокойтесь, — заявил он владельцам команд, которые опасались проблем с переводом аргентинских песо в Европу из-за экономических санкций. — Я всё устроил.

Экклстоун обещал, что замороженные в Аргентине средства будут выплачены по возвращении в Лондон. В связи с этой договорённостью среди команд и пошла гулять легенда, будто бы Экклстоун имеет две сотни счетов в банках всего мира и точно знает сумму на каждом из них.

В боксах он не ведал страха. Узнав, что между его пилотами Грэмом Хиллом и Карлосом Ройтеманном разгорелся спор: какой двигатель предпочесть, — он позвал их к себе.

— Всё, не желаю больше никаких споров. Сейчас определимся с двигателем на весь сезон. Идёт? — Он подбросил монетку и велел выбрать: орёл или решка. — Больше про двигатели слышать не хочу.

В гонке оба пилота лавров не снискали.

К тому моменту, когда в марте 1972 года пришёл черёд Гран-при Южной Африки на автодроме «Кьялами» близ Йоханнесбурга, Экклстоун полностью разобрался с логистикой и был намерен добиться действительно хороших условий. Он понимал, что деловые риски значительны, однако, когда попытался убедить команды совместно финансировать компанию, которая будет защищать их интересы, ответ был предсказуем: «Нет-нет, займись этим сам». Добившись выгодных расценок от транспортной компании «Казали Миллс» (впоследствии они с Роном Шоу её купили), Экклстоун собрал команды в отеле «Ранчо» неподалёку от Йоханнесбурга и изложил свой план. «Я гарантирую вам условия лучше, чем дают устроители гонок», — сказал он и протянул каждому из владельцев конверт с предложением, включавшим в себя сниженные расходы на доставку машин и гарантированные выплаты с каждой гонки. Взамен команды должны были подписать договор, по которому он получал право вести переговоры от их лица. По словам Экклстоуна, при таком коллективном соглашении его комиссия возросла бы до 4% призовых. Никто из собравшихся не сомневался в его искренности. Этот торговец подержанными автомобилями убедил своих конкурентов, что на его слово можно положиться и соглашение достаточно скрепить простым рукопожатием. Никто не возражал. Владельцы команд единогласно приняли предложение. Никто не возмущался, что Экклстоун кладёт себе в карман деньги за счёт экономии на транспортных расходах или что он рассчитывает выговорить для себя дополнительные выплаты с каждого автодрома. К 1973 году с сепаратными переговорами о гонорарах за выступление было покончено, а перевозка людей и машин обходилась дешевле — двойной успех. Теперь команды могли сосредоточиться на гонках, победах и собственном удовольствии.

«Я не строил планов, — признавался Экклстоун позднее, — потому что не знал, что будет дальше. Я сильно рисковал».

Чтобы работать эффективнее, он назначил на место Эндрю Фергюсона Питера Макинтоша, служившего механиком в ВВС и робко твердившего о своём участии в знаменитой пилотажной группе «Красные стрелы», а секретарше Энн Джонс поручил собирать деньги и выплачивать их командам. Неохотно подписанное ими соглашение о передаче Экклстоуну административных функций было большой удачей новичка. Теперь он мог превратить ФОКА из управляющего органа в коммерческое предприятие, у которого — стоит отметить — не было ни одного конкурента.

Через месяц Экклстоун предложил устроить гонку в Рио-де-Жанейро. Он заключил контракт с владельцами автодрома и договорился о финансовой поддержке с бразильской телекомпанией «Глобо». Поскольку эта гонка не была включена ФИА в календарь чемпионата мира, члены ФОКА согласились участвовать лишь при условии, что выплаты гарантирует лично Экклстоун. Пока команды грузили машины в аэропорту Хитроу, Мосли в Рио-де-Жанейро вёл переговоры с «Глобо». Вскоре он сообщил Экклстоуну безрадостные новости: на выплату командам пойдут деньги, вырученные за билеты. Их легко могли надуть. «Всё прекрасно, вылетаем, — объявил Экклстоун командам. — О деньгах не беспокойтесь, я всё устрою». Игрок пошёл на риск. Команды вместе со своими машинами и оборудованием погрузились в самолёт, довольные, что Экклстоун обо всём договорился. Колин Чепмен, Кен Тиррел и Фрэнк Уильямс держали себя с ним так, словно «Формула-1» — их совместный бизнес.

На полпути через Атлантику Уильямс оторвал Экклстоуна и шефа «Макларена» Тедди Майера от нард и попросил ссуду. Раньше он был механиком и бакалейщиком, потом стал гоняться на «Остине-A35», а всеми делами управлял из телефонной будки по соседству с гаражом, где работал. С Экклстоуном они познакомились в ресторане «Сан-Лоренцо». Его привёл Пирс Каридж, с которым они жили в одном доме, Экклстоун же был с Риндтом. Уильямс не мог позволить себе вести столь роскошный образ жизни, но вечно «ошивался поблизости», и все знали, что у него финансовые проблемы. В Бразилии он рассчитывал получить конверт с деньгами, а пока нуждался в дополнительных средствах. Бросив кости, Экклстоун согласился предоставить ссуду под залог двигателя. Уильямс не возражал. Экклстоун оказался просто бесценной находкой.

Гонка понравилась и командам, и бразильским зрителям. Экклстоун получил от телевизионщиков наличные, и боссы команд распихали их по чемоданам.

Лишь европейцы, засевшие в Париже и Монако, были недовольны. Ведя переговоры с автодромами, Экклстоун рассчитывал забрать бразды правления «Формулой-1» у устроителей гонок. Он хотел реорганизовать «королевские автогонки» всего за несколько месяцев. Особенно разочарован был организатор Гран-при Монако Мишель Боэри. Заручившись поддержкой ФИА, он перешёл в контратаку. Чтобы показать, в чьих руках настоящая власть над гонками, Боэри объявил, что теперь в Гран-при Монако будет участвовать лишь шестнадцать машин. В Мадриде Мосли провёл с ним переговоры и добился согласия на участие двадцати шести машин, однако, когда английские команды прибыли в Монако, Боэри снова передумал. Он объявил, что на старт выйдут лишь двадцать две машины. Обсудив положение с командами, Мосли передал Боэри, что те будут бойкотировать гонку, если он не выполнит условия соглашения. В отместку полиция Монако заперла боксы команд — членов ФОКА и не пускала их к машинам. Ситуация зашла в тупик. Команды отказывались выходить на старт, пока к гонке не будет допущено двадцать шесть болидов, а зрители уже стали понемногу прибывать. Взволнованный Боэри на словах согласился с условиями, однако Экклстоун был неумолим. Пока он не увидит двадцать шесть подписанных разрешений, гонка не состоится. Боэри сдался. Экклстоун с заветной бумагой в руках пошёл в боксы, уселся в кокпит своего «брэбхэма» и отпустил тормоза. Машину катили на стартовую решётку, и он даже не прикасался к педалям, однако одно из колёс случайно отдавило ногу полицейскому. Экклстоун только улыбнулся разгневанному служителю закона…

Успех окрылял. Экклстоун решил доказать, что он не просто эффективный управленец, но ещё и действует в интересах команд. Чепмен, Уильямс и Майер быстро признали в нём диковинную птицу. На собраниях ФОКА Экклстоун записывал все пожелания на жёлтых стикерах и обещал найти решение. Заручившись поддержкой команд, он стал требовать от устроителей гонок повышения выплат. Европейские автодромы начали платить небольшим командам около 15 тысяч фунтов. Экклстоун хотел получать по 15 тысяч с каждой гонки, а если она проходила не в Европе, то даже больше, поскольку нужно было покрывать дополнительные расходы. Он утверждал, что ФОКА сама будет перечислять деньги командам. Владельцы трасс жаловались, что билетные сборы всегда одинаковы и они не могут платить больше. Чтобы понять тактику противника, Экклстоун посреди встречи в Хитроу вдруг объявил перерыв, давая сторонам возможность обдумать свои позиции. «Мы подождём здесь», — сказал он, а остальным предложил покинуть помещение. Едва дверь закрылась, он бросился к мусорной корзине, чтобы прочитать записки, которыми члены делегации обменивались в ходе переговоров.

Любая попытка втиснуть Экклстоуна в какие-то общепринятые рамки была обречена на неудачу. Он выглядел вполне респектабельным бизнесменом, однако, как говорил Мосли, «если в полёте вам нужно будет высморкаться, то не успеете вы убрать платок, как рука Берни уже окажется на подлокотнике».

К началу сезона 1973 года все автодромы подписали контракты с ФОКА на более или менее приемлемых условиях. Представители других континентов: аргентинцы, южноафриканцы и бразильцы — согласились перечислять по 110 тысяч фунтов, а европейские автодромы повысили выплаты до 56 тысяч. Не всегда это было выгодно. Скажем, гонка на нью-йоркском автодроме «Уоткинс-Глен» оказалась убыточной, однако Экклстоун об этом умолчал. Он знал, что командам всё равно. «Они не хотят рисковать», — жаловался он Мосли.

Поскольку команды доверяли его организаторским способностям и поручили решать все денежные вопросы, он предложил распределять призовые согласно спортивным результатам. Экклстоун разработал сложную формулу, которая учитывала не только занятые в гонке места, но и результаты свободных заездов, места на стартовой решётке, успехи в прошедших чемпионатах и не добравшиеся до финиша машины. Все согласились, что нынешняя система никуда не годится, и собрания ФОКА превратились в серьёзное мероприятие. Желая укрепить свои позиции в глазах устроителей гонок и спонсоров, Экклстоун решил избавить организаторов Гран-при от риска, что какая-то из команд вдруг не выйдет на старт и зрители окажутся разочарованы. Он планировал предоставить свои личные финансовые гарантии, что все восемнадцать машин команд — членов ФОКА будут участвовать в каждой гонке. Такое соглашение, полагал он, лишь подчеркнёт неспособность ФИА обеспечить явку участников. В 1973 году на одном из собраний ФОКА он изложил план, включавший в себя финансовые санкции против нарушивших контракт. Ожидая массовых протестов, он тут же начал сыпать анекдотами и перевёл разговор на другую тему, отметая по ходу любые возражения. Убедившись, что окончательно всех запутал, он стал подробно излагать свой план. «Сколько мы получим?» — спросил кто-то из боссов, рассчитывая прояснить, в чём коммерческий интерес Экклстоуна, однако тот всегда избегал полной ясности. Он снова сменил тему, чтобы отвлечь внимание, а потом обратился за поддержкой к Фрэнку Уильямсу.

На Уильямса можно было рассчитывать: он тоже торговал подержанными машинами и при этом жил не по средствам. Год назад, отправляясь на американский этап, он по пути в аэропорт заезжал в банк и брал там ссуду, чтобы заплатить собственным механикам. Уильямс регулярно одалживал у Экклстоуна по 5 тысяч фунтов, которые всегда возвращал к указанному сроку, однако недавно попросил уже 8 тысяч. К изумлению Экклстоуна, сразу после этого Уильямс отправился покупать дорогие кашемировые свитера. Впрочем, в 1973 году Экклстоун решил положить этому конец. Уильямс не вернул ссуду, залогом по которой был один из двигателей, и за ним пришлось отправлять «бригаду Берни» — двоих ребят из Ист-энда, знакомых ему ещё по Уоррен-стрит. Экклстоун охотно помогал друзьям, но никогда не проявлял щедрость в ущерб собственным интересам. Уильямс в итоге вернул ссуду, и всё пошло по новой. Экклстоун рассчитывал на его поддержку в ФОКА и ожидал, что выступление Уильямса склонит остальных согласиться на финансовые гарантии устроителям гонок. Все решения могли приниматься только единогласно.

Главным оппонентом Экклстоуна был Кен Тиррел — долговязый и недоверчивый лесопромышленник, который даже как-то раз запрыгнул на стол в ходе переговоров, чтобы его напугать. «Если не заткнёшься, вышвырну тебя в окошко», — усмехнулся тогда Экклстоун в лицо гиганту. Тиррел, разумеется, выступал против предложенных гарантий, и Экклстоун рассчитывал, что Уильямс отвлечёт его внимание. В конце концов команды, устав от споров, приняли план Экклстоуна, который в обмен гарантировал им оговорённые выплаты. Все с облегчением разъехались. Впоследствии владельцы команд осознали: Экклстоун опять добился своего, однако, по большому счёту, их устраивало, что он ведёт все переговоры и берёт на себя финансовые риски. Его комиссия вполне логично выросла до 8%, и никто не возражал.

Успехи Экклстоуна порождали и новых врагов. Деспотичный голландец из ФИА Генри Трой, заручившись поддержкой представителей Франции и Германии, перешёл в контратаку. Он обратился в Британский королевский автоклуб (БКА), где его выслушали благосклонно. Эти «рыцари пиджака и бокала», знаменосцы британского консерватизма, согласились, что влияние Экклстоуна чересчур велико. Узнав об их недовольстве, сам Экклстоун заявил: «БКА — это клуб для джентльменов, только в нём нет ни одного джентльмена».

Далее Трой стал предлагать командам деньги, чтобы те перестали поддерживать Экклстоуна. Ему отказали все, кроме Грэма Хилла — тот, недовольный политикой Экклстоуна, ушёл из «Брэбхэма» и выступал за собственную команду, однако в ФОКА не входил.

После ухода Хилла Бернард реорганизовал «Брэбхэм». Усвоив у Колина Чепмена, как важен для победы баланс двигателя, шасси, покрышек и правильной стратегии на гонку, он в 1973 году поручил Гордону Мюррею сконструировать новую машину, а сам погрузился в непростые финансовые дела команды. Британская экономика переживала спад, а после арабо-израильских войн и сокращения нефтяных поставок по стране прокатилась волна забастовок. Банки объявляли о банкротстве, инфляция росла, а цены на недвижимость рухнули. В долги Экклстоун не влез — он вообще не любил одалживать деньги, — однако финансовых потерь терпеть не мог.

Первым пострадал Сили. Экклстоун не выносил неудачников. Как и многие конструкторы, Колин был совершенно беспомощен в деловых вопросах. Экклстоун видел, что без его инвестиций фирма Сили не протянет и дня, а вкладывать в неё — просто терять деньги. «Я финансирую твои развлечения, — сказал Экклстоун. — Вбухиваю средства в тонущий корабль и оплачиваю твои просчёты». Он решил объявить компанию Сили банкротом, несмотря на протесты владельца. Если хочет — пусть выкупает оборудование на аукционе. Проблемы Сили его не волновали.

«Я не виноват, что компания Сили обанкротилась, — говорил он. — Там и раньше были проблемы — он же не просто так просил помощи. Если бы дела шли хорошо, он бы ко мне не обращался». Сили сохранил свой пост в «Брэбхэме», но когда Экклстоун однажды утром застал его в заляпанном маслом комбинезоне (двигатели всю ночь готовили к гонке в Бельгии), то не проявил ни капли сочувствия.

— Иди переоденься, — рефлекторно бросил он.

Экклстоун знал, что «Формула-1» живёт за счёт энтузиастов, готовых за гроши трудиться круглые сутки. Но и тут надо было знать меру. Когда Бернард не позволил Сили взять грузовик, чтобы выручить угодившего в беду друга, своё решение он объяснил так: «Сили раздражает остальных сотрудников „Брэбхэма“».

«Моё терпение лопнуло. — Конструктор не простил Экклстоуну этого отказа. — Нужно было помочь товарищу… Я здорово разозлился». Сили ушёл, но тут же оказался втянут в долгие разбирательства с Экклстоуном по поводу страховых взносов на общую сумму в 1200 фунтов. Пытаясь получить свои деньги, Сили вдруг понял, что у него нет копии трудового договора — такое впоследствии не раз встречалось в практике профессиональных отношений Экклстоуна с сотрудниками. Экклстоун всегда соблюдал договорённости — без разницы, устные или письменные, — но крайне важно было понимать их условия и иметь при себе копию. Полные энтузиазма сотрудники порой об этом забывали, и тогда контракт исчезал в недрах портфеля, с которым Экклстоун не расставался. В данном случае договор с Сили оказался «утерян», пока кто-то по ошибке не выслал копию его юристу. В итоге тот всё же получил от компании Экклстоуна 600 фунтов.

Уход Сили пришёлся на критический момент в карьере Экклстоуна. «Формула-1» вошла в его жизнь как увлечение, деньги на которое брались из автобизнеса, — теперь же она заняла центральное место. Он ни в чём себе не отказывал, ФОКА приносила доход, а Чепмен продемонстрировал, как можно зарабатывать на «Формуле-1», если найти спонсора и побеждать в гонках. Продажи машин падали, Экклстоун всё реже появлялся в шоу-руме Спенсера, и преуспевающая компания превратилась, по словам его аудитора Брайана Шеферда, в «пустышку». Введённый в 1973 году налог на добавленную стоимость существенно осложнил наличные расчёты. Экклстоун понял, что автобизнес здорово изменился. «Ухожу на покой, — шутил он. — Не желаю работать на государство сборщиком налогов. Теперь буду с „Брэбхэмом“ путешествовать по миру». Он продал шоу-рум Спенсера и обустроил себе офис в Гринвиче, неподалёку от «Катти Сарк».

В помещении над принадлежащей «Брэбхэму» мастерской по ремонту двигателей «альфа-ромео» с Экклстоуном работала одна Энн Джонс. Его доходы резко упали и теперь складывались из арендной платы за объекты недвижимости и кое-каких поступлений от автобизнеса. Впрочем, менеджер из отделения банка «Ллойд» в Бекслихите всё же заглянул с визитом к своему лучшему клиенту — хотя тот брал кредит всего пару раз. «Как его звать?» — спросил Экклстоун у Джонс, когда посетитель ушёл.

По средам он ездил в Вейбридж. Гордон Мюррей обещал разработать машину, которая заткнёт за пояс «лотусы». Конструкторы хлопотали вокруг белоснежного болида в новеньких комбинезонах, инструменты были аккуратно разложены — всё выглядело замечательно. Снаружи красовалась гордость Экклстоуна — первый в мире трейлер для перевозки болидов с надписью «Брэбхэм» на металлическом боку. Для поездок на Гран-при внутри была оборудована новенькая кухня. Бернард шёл на риск, понимая, ради чего рискует. «Формула-1» только и ждала, чтобы кто-нибудь превратил её в доходный бизнес. Экклстоун не верил своему счастью.

— Ничего ещё не решено, — мечтательно сказал он Мосли, и тот понял, что Экклстоун хочет основать целую империю.

На первом собрании в 1971 году Экклстоун уверял, что все команды равны и что любые изменения будут происходить исключительно с их единогласного одобрения. Прошло два года, и он взял управление в свои руки.

«Я больше не волновался, — признался Мосли, — и не пытался его остановить». Изменилась и цель их партнёрства. Мосли предстояло стать посредником в переговорах с БКА, председатель которого дал задний ход и решил наладить отношения с бывшим торговцем подержанными автомобилями.

4.
Борьба

Коллеги по автобизнесу отмечали, что Экклстоун изменился. Чувствуя, что богатство совсем рядом — только руку протяни, он утратил весь свой добродушный шарм. «Не лезь туда!» — рявкнул Берни, когда его старый приятель Рон Шоу за традиционным субботним кофе в шутку заметил, что он тоже хотел бы отщипнуть кусочек от пирога «Формулы-1». Они с Шоу больше не владели совместно компанией «Казали Миллс» — сотрудничество резко оборвалось, но Экклстоун по-прежнему любил поболтать с приятелями: букмекером Тони Моррисом, валютчиком Харольдом Даффманом, Брайном Гилбертом, который недавно скупил ряд компаний Роберта Максвелла после краха его империи, и своим портным Фрэнком Фостером. Однажды он пригласил и Макса Мосли. Перед его приходом официантку предупредили, что их приятель только-только вышел из тюрьмы и его нужно накормить очень плотным английским завтраком.

— Он очень гордый и будет отказываться, — сказал Экклстоун, — но ты не поддавайся.

Мосли, конечно же, стал отказываться от жирного.

— Унесите, я не голоден, — говорил он.

— Вам надо позавтракать, — настаивала официантка.

— Это невозможно есть! — возмущался Мосли, и не подозревая, что собравшихся его растерянность чрезвычайно веселит.

Вскоре посиделки переместились из «Квинз» в кафе «Ришу» на Бонд-стрит. Амбиции Экклстоуна вышли на новый уровень.

В отличие от «Феррари» и «Мерседеса», британские команды «Формулы-1» не финансировались богатыми автопроизводителями. Даже возросшие выплаты за участие не покрывали расходов. Закрыть дыру в бюджете можно было за счёт рекламы на болидах.

После того как в 1968 году Колин Чепмен выкрасил «лотус» в цвета «Голд лиф», табачные корпорации искали возможности разместить свою рекламу на болидах и комбинезонах гонщиков. Компания «Бритиш американ тобакко» подписала двухлетнее соглашение на сумму 50 тысяч фунтов в год с командой «Бритиш рейсинг моторс» (БРМ), выступая за которую Грэм Хилл стал чемпионом. БРМ предстояло рекламировать принадлежавшую табачной корпорации марку косметики «Ярдли». Болиды перекрасили в розовый. В 1971 году ставки выросли. Готовясь продавать в Европе сигареты «Мальборо», компания «Филип Моррис» переплюнула «Бритиш американ тобакко» и стала платить БРМ 100 тысяч фунтов в год, что почти покрывало расходную часть бюджета. Болид, раскрашенный под сигаретную пачку «Мальборо», был с большой помпой представлен на специальной презентации. На каждом Гран-при девушки, одетые в цвета «Мальборо», раздавали сигареты и развлекали гостей компании «Филип Моррис». Однако дружелюбный и расточительный шеф БРМ Луис Стэнли потерял хватку и лишился чемпионской машины и пилотов. Спад команды негативно сказался на имидже «Мальборо», и в 1972 году контракт продлевать не стали. «Филип Моррис» нужна была новая команда, и вся «Формула-1» замерла в напряжении. Корпорация поставила единственное условие: одной из машин должен управлять бразильский пилот Эмерсон Фиттипальди. К фаворитам причисляли «Макларен» во главе с солидным и симпатичным Тедди Майером и «Брэбхэм» Экклстоуна, с которым начинали считаться. Экклстоун знал, что «Макларен» связан железобетонным контрактом с «Ярдли», тогда как у «Брэбхэма» серьёзных обязательств ни перед кем не было. Видя, какой договор Чепмен подписал с «Джон Плеер», Экклстоун только злился на своих мелких спонсоров: нефтяную компанию, производителя часов и пивоварню. Против сделки с «Брэбхэмом» выступал Филип Дюффелер — тридцатидвухлетний американец-полиглот, отвечавший в «Филип Моррис» за спонсорские контракты в спортивной отрасли. Он склонялся в сторону «Макларена», однако согласился встретиться с Экклстоуном на вилле в Швейцарии, где отдыхал вместе с Фиттипальди.

Встреча прошла неудачно. Дюффелер был горячим поклонником «Формулы-1», но Экклстоуна недолюбливал и амбиций его не одобрял. По его версии, события развивались так: в ходе обсуждения они вдвоём вышли на балкон. «Тут Берни спросил, — рассказывал потом Дюффелер, — не соглашусь ли я на, скажем так, некий подарок». Слова Экклстоуна в его интерпретации можно было понять как предложение своего рода помощи лично Дюффелеру в обмен на спонсорский контракт с «Брэбхэмом».

Тридцать семь лет спустя Дюффелер отрицал, что под «помощью» имелась в виду взятка: «Он просто предложил помочь». В 2004 году Экклстоуна спросили про историю с Дюффелером. Он заявил, что не помнит ни про какой «подарок» и вообще не выходил на балкон.

«Знаешь, — объяснял Экклстоун Терри Ловеллу, — если прижать меня к стенке, приставить пулемёт ко лбу и спросить: „Ты точно не говорил такого?“, то я отвечу: „Нет, не уверен“, потому что уже просто не помню. Но я вполне мог сказать и: „Твои усилия заслуживают вознаграждения“. В подобных ситуациях всегда так. Обычно сразу говорят: „Хочу процент“. Подойти и попросить „комиссионные“ — это элемент деловых переговоров. Очень жаль, но так уж устроен мир».

Через шесть лет, в 2010-м, Экклстоун снова сказал, что плохо помнит ту встречу, и едко добавил: «Наверное, я мало предложил». Чтобы освежить память, он поговорил с Джоном Хоганом — тогдашним помощником Дюффелера. По рассказам Хогана, Дюффелера в «Филип Моррис» считали «фантазёром». Это недопонимание между крупнейшим спонсором «Формулы-1» и главой объединения английских команд сыграло важную роль в борьбе за власть в автоспорте, которую Экклстоун вёл на протяжении следующих семи лет.

В конце концов Дюффелер отвёз Экклстоуна в аэропорт Женевы. Попрощались они довольно холодно, впрочем, Экклстоун впоследствии звонил Дюффелеру узнать, что тот решил. Однако Тедди Майер сумел расторгнуть контракт с «Бритиш американ тобакко» и уже готовился подписать с «Филип Моррис» новое соглашение о сотрудничестве, которому суждено будет продлиться двадцать два года. Дюффелер вспоминал, как лично сообщил эту новость Экклстоуну в Лондоне, после чего разговор продолжился в весьма желчном ключе. «Я не питал к Дюффелеру особой любви, — признался Экклстоун. — Он-то считал себя героем». Надежды Дюффелера, что Экклстоун окажется очередным мелким выскочкой и скоро исчезнет с горизонта, рассеялись во время Гран-при Аргентины 1974 года.

Экклстоун прибыл в Буэнос-Айрес в самом начале января 1974 ...

Конец ознакомительного фрагмента

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную версию.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.