ВСТУПЛЕНИЕ

Личность основателя династии легендарна. Такова историческая традиция. Монархическая власть всегда вызывала у подданных трепет. Даже когда она остаётся в прошлом, к прежним самодержцам принято испытывать романтические чувства. Россия позволила себе редкое исключение: основатель царственной династии известен очень хорошо. Настоящая сословно-представительная монархия возникла у нас в XVII в., после 150 лет почти тиранической власти «забирателей земель» (Ивана III, Василия III и Ивана Грозного), после Великого разорения и жестокой Смуты. Создана она была уникальным для того времени демократическим путём.

На Западе единственным примером выбора правителя более или менее народным представительством было в то время избрание Вильгельма Оранского штатгальтером, т. е. наместником Семи провинций в 1572 г., в самом начале 80-летней войны за независимость Нидерландов от Испанской и Священной Римской империй. «Славная революция» в Англии, которая привела на престол Вильгельма Оранского в 1688 г., была, по сути, военным переворотом. Власть штатгальтера и английского короля была ограничена Генеральными штатами и парламентом. Суть в обоих случаях состояла в оформлении власти нового дворянства и буржуазии. До более представительной демократии западным странам было ещё очень далеко: власть имущие там просто не усвоили себе её выгоды.

Пример торжества всенародного волеизъявления впервые в Европе Нового времени воссиял с востока, из России. В 1613 г. Земский собор выборных представителей всех 50 уездов страны избрал на престол Михаила Фёдоровича Романова (1613–1645). В выборах принимали участие все лично свободные подданные Великой Российской державы, независимо от их богатства, национальности или вероисповедания. (На Западе, замечу в скобках, этот уровень демократичности выборов был достигнут только во второй половине XX в.; с того времени Запад и пытается «учить демократии» весь мир.)

Земский собор не ограничился избранием государя «всей землёй». Он продолжил работать ещё 9 лет, три созыва (1613–1615, 1616–1618 и 1619–1622 гг.)[1]. Именно народные представители решали важнейшие государственные вопросы, первым из которых было строительство и укрепление самодержавия на благо подданных нашей страны. И именно они позже, в 1649 г., дали самодержавной власти мощную законодательную основу — Соборное уложение, — на которой власть династии Романовых покоилась следующие два столетия.

На представлениях о личности первого Романова, Фёдора Никитича, отца царя Михаила, демократичность появления новой царствующей династии сказалась самым положительным образом. Было понятно, что именно он подготовил сына к политическому поприщу и создал условия для того, чтобы кандидатура Михаила была весьма удачной для избрания на престол. В то же время вовсе не отец, пребывавший с 1611 г. в польском плену, проложил своей династии путь к трону. Самодержавие Романовых было создано Земскими соборами. Отец нового царя, вернувшись из плена в 1619 г., стал Всероссийским патриархом под именем Филарет и реальным соправителем своего сына. Он, как полагают многие историки, попытался сломать демократическую основу власти новой династии и потерпел в своей политике поражение.

В результате стройная легенда о родоначальнике просто не смогла сложиться. Человека, основавшего династию Романовых, то излишне превозносили, то остервенело изобличали.

Столкновение панегирических и обличительных оценок Филарета началось ещё при его жизни и длится уже четыре сотни лет. Разобраться в них было нелегко, тем более что речь идет о действительно яркой, незаурядной личности, поставленной в сложнейшие исторические условия.

Устремления и поведение Фёдора Никитича, в монашестве Филарета, в значительной мере определялись не привходящими обстоятельствами, а принадлежностью к высокому роду. Причастные к высшей власти Романовы ощущали себя хозяевами на Русской земле и считались со своим положением лишь относительно нескольких знатнейших фамилий, одна из которых — родственная — царствовала.

За преимущества родовитости приходилось платить. Фёдор Никитич в полной мере испытал опасность близости к трону и тяготы власти. Как в искаженном высокой гравитацией пространстве, близ трона деформировалась обычная мораль. В отличие от многих Фёдор-Филарет, вынужденно подчиняясь этим нравственным искривлениям, неизменно держался с достоинством государственного мужа, а не временщика-властолюбца.

Изучение личности и судьбы боярина Федора Никитича Романова — это и рассказ об определенном тине людей, многие столетия игравших важную роль в жизни страны. Великий государь Святейший Патриарх Московский и всея Руси Филарет Никитич занимает совершенно особое место среди архипастырей Русской православной церкви. Ни до, ни после него патриархи не пользовались таким могуществом в государственных делах. Но дело было отнюдь не в святительском сане или духовном влиянии Филарета. Постриженный в монахи насильно, он был светским владыкой в священном облачении, управляя Россией вместе с женой и сыном — царем Михаилом Фёдоровичем, а в первое время и вместе с Земским собором.

Непредвзятый, беспристрастный взгляд на жизнь и судьбу Фёдора-Филарета весьма затруднён. Эту трудность в полной мере испытали все, кто пытался написать о нём ясно и правдиво. Много и разнообразно русские авторы рассказывали о Филарете уже в XVII в.[2], сохранились о нём и исторические песни того времени[3]. Продолжали писать о нём, хоть и немного, в век Просвещения[4]. В XIX и начале XX в., при формировании русской исторической науки солидные труды были посвящены всей жизни Филарета[5] и отдельным важным страницам его деятельности[6], были изданы главные касающиеся его документы[7]. Большое внимание уделялось могучей фигуре основателя династии Романовых в фундаментальных грудах по истории Русского государства и Церкви[8]. В советское время новые сведения о Филарете приносили в основном работы специальным темам[9]. Только с середины 1980-х гг. стали появляться обстоятельные очерки о самом Филарете Никитиче[10]. Лишь в самом конце столетия вышло моё обобщающее исследование о русских архипастырях, важное место среди которых занял «великий господин святейший патриарх Филарет»[11].

Можно ли сегодня сказать, что в исследованиях о первом Романове сделано достаточно? Что мы хорошо знаем хотя бы основные этапы жизни и трудов Филарета Никитича? Что мы понимаем — и можем объяснить — главные мотивы его поступков? Нет, этого сказать до сих пор нельзя. Историки — не всегда аргументированно — спорят даже об основных политических и церковных событиях последней четверти XVI — первой трети XVII в., когда жил и действовал Филарет. Тем более нелегко проникнуть в мысли и чувства конкретного человека, понять, какую позицию и почему он занимал и отстаивал в те бурные времена. Да и само отношение к Филарету часто зависит от точки зрения. Сам он много страдал — но и многих других заставил страдать. Не всегда, даже чаще всего не со злым умыслом, но фатально вмешивался он в жизни многих выдающихся людей, которые, в свою очередь, вели небезопасную для себя и других борьбу в политике, в церковной книжности, в литературе и поэзии, в умах россиян[12].

В лежащей перед вами книге отражены и несомненные факты, и поиски, и сомнения. То есть вся правда о сегодняшнем состоянии наших знаний очень сложной для понимания эпохи Великого разорения, Смуты и создания силами «всенародства» новой страны — Великой России — на месте преданного «верхами» и павшего под пятой интервентов Московского государства.

Задачу историка я вижу не в том, чтобы навязать читателю свой образ истории того времени и великой личности, какой являлся Филарет Никитич. Напротив, читатель должен судить обо всём сам. Забота учёного и писателя — дать каждому, кто взял в руки эту книгу, ясное представление о том, что мы знаем достоверно, о предположениях, которые могут быть серьёзно аргументированы, и о легендах и мифах, которые следует чётко отделять от исторической правды.

Многие историки действуют по-иному. Задачей они видят создание собственной исторической концепции, которую следует защищать всеми силами, в ущерб объективности и исторической критике. Полная объективность в историческом исследовании недостижима. Часто она даже вредна, ибо нельзя понять ни одного исторического героя без сочувствия и сопереживания ему. Автор, а вслед за ним и читатель становится на место героя, чтобы понять его, а вместе с тем и «примерить» его личность на себя.

Истинная объективность исследования состоит в том, чтобы в работе с источниками и в оценке полученных сведений устраняться от каких-либо пожеланий, заботясь исключительно о достоверности отдельных фактов и полученной картины в целом. Поэзия исторического творчества — не в творении собственных субъективных миров, а в поиске истин реальной человеческой истории. Этим мы с вами сейчас и займёмся.

Глава 1
РОД РОМАНОВЫХ

Фёдор Никитич вошел в историю как человек, возглавлявший древний и славный боярский род Романовых. Однако он был первым по счёту Романовым в этом роду! Как такое получилось? Да очень просто: фамилии в XVI в. далеко не всегда были в ходу. Знатные люди исчисляли предков просто от отца к сыну Боярам, составлявшим опору Московского государства, это было легко. Все службы их предков прослеживались по документам и летописям, чтобы, не дай бог, представители другой знатной семьи не претендовали сесть выше их за столом на пиру или стать главнее на воеводстве. Так что родственников, их заслуги, чины и награды бояре каждого рода помнили, как «Отче наш». И не только своих помнили, но и историю родов основных конкурентов знали очень хорошо. Так что боярским родословным в пределах истории Московского княжества вполне можно верить. А вот в том, что было до появления их предков на московской службе, верить можно лишь изредка…

Род будущего патриарха Филарета восходил к Андрею Ивановичу Кобыле, московскому боярину ещё при великом князе Симеоне Ивановиче Гордом (княжил с 1340 до 1353 г.). Тёмное происхождение Кобылы давало позже свободу для родословных фантазий. Писали, что отец его, Камбила Дивонович Гланда (или Гландал), был жмудским князем и бежал из Пруссии под натиском немецких крестоносцев. Прибалтийские племена пруссов после упорной борьбы с рыцарскими орденами были разбиты и к 1294 г. завоеваны. Коренным пруссам было запрещено владеть землей, язык их истреблялся, а само название Пруссии присвоили себе немцы.

Вполне возможно, что легендарный Камбила, переименованный на русский лад в Кобылу, потерпев поражение на родине, уехал на службу к великому князю Дмитрию Александровичу, сыну Александра Невского (1250–1294). По преданию, Камбила крестился в 1287 г. под именем Иван — ведь пруссы были язычниками, — а сын его при крещении получил имя Андрей.

Гланда стараниями позднейших генеалогов вёл свой род от короля пруссов Вейдевуда, или Войдевода (на русский манер — князя-воеводы). Согласно легенде, появившейся после воцарения Романовых, этот король получил престол в 305 г. от Рождества Христова от брата Прутена, ставшего верховным жрецом при священном дубе. Крепкий Вейдевуд правил 74 года (305–379) в мире и согласии. Заметив приближение старости, рассказывает легенда, он разделил владения между 12 сыновьями и на 114-м году жизни сам сделался верховным жрецом, водворившись в дубовой роще близ Ромнова. Отсюда в гербе потомков его наличествует дуб.

Славянское или родственное ему язычество, однако, было любезно не всем историкам. Поэтому позднейшие генеалоги с легкостью записывали Вейдевуда в аланы и гунны или в норманны-викинги. Также и Камбилу Гланду обзывали немецким рыцарем, который из религиозного рвения возжелал сражаться не с обычными прибалтийскими язычниками, а с татарами и для того уехал на вассальную татарам Русь и принял православие! (Действительно, смешно звучит.)

Следует отметить, что на Вейдевуда могут претендовать и латыши, в исторических песнях которых отражены приключения царя и жреца Видевуста, внука (по материнской линии) бога Перкунаса (Перуна). Первый латышский царь также имел брата Прутена и 12 сыновей, дожил до 116 лет, стал верховным жрецом и вдобавок отличился — сжег сам себя на костре перед священным дубом[13].

Русских генеалогов начала XVIII в. вдохновлял, конечно, не пример латышей, а образ Владимира Красно Солнышко, известного как святой креститель Руси, который тоже оставил, согласно легенде, 12 сыновей. Их вообще радовала мысль сблизить происхождение Андрея Кобылы с историей династии Рюриковичей. Генеологи Рюриковичей сочли легендарного князя Рюрика потомком — аж в 14-м колене — Пруса, первого правителя якобы славянской Пруссии. Совсем уже легендарный Прус был объявлен родственником… римского императора Августа. Таким образом русский великокняжеский дом второй половины XV и XVI вв. ненавязчиво заявил претензию на имперское наследие Первого Рима. Императоры же Второго Рима — Константинополя — завещали свою власть русским князьям, когда Константин Мономах прислал царские регалии великому князю Владимиру Мономаху (короны Константин соседям действительно рассылал, только Мономахов венец не имеет к ним отношения).

В последней четверти XVII в., когда специальная родословная комиссия при Разрядном приказе собирала материалы для общей генеалогии российского дворянства, Шереметевы как прямые потомки Андрея Кобылы сообщили, что их предки выехали на Русь из Пруссии. А другой потомок Кобылы, С. А. Колычёв, став при Петре I первым русским герольдмейстером, развил легенду о Вейдевуде, чтобы и в Пруссии его предки оказались не последними людьми[14].

Надо сказать, что фамилии, родственные царям Романовым, были в генеалогических запросах ещё скромны. Игнатий Корсаков, например, вполне научно для того времени доказал, что его дворянский род происходит от римских консулов Фабиев, прямых потомков Геракла, вследствие чего роду официально было присвоено прозвание Римских-Корсаковых[15]. Скромность Романовых и их дальних родственников объяснялась двояко. Сами Романовы были склонны официально считать себя продолжателями династии Рюриковичей через царицу Анастасию Романовну, жену Ивана Грозного. Яркая родословная легенда Андрея Кобылы этому только мешала бы. Другим же восходящим к Кобыле фамилиям было настолько лестно родство с самодержцами, что особенно удревнять его не было нужды.

Как бы ни была занятна легенда, реальное родство Романовых наблюдается только с Андрея Кобылы. Этот боярин отмечен в летописи как сват великого князя московского Симеона Гордого к тверской княжне Марии Александровне в 1347 г. Он оставил пятерых сыновей, из которых лишь один умер бездетным. Эти сыновья наводнили Россию множеством потомков, именовавшихся обычно по прозваниям отцов и постепенно сформировавших ряд видных фамилий.

Старший сын Андрея Семён, с характерным прозвищем Жеребец, стал родоначальником Синих, Лодыгиных, Коновницыных, Облязевых, Образцовых и Кокоревых.

Второй сын, Александр Андреевич Елка, породил целый выводок Колычевых, Сухово-Кобылиных, Стербеевых, Хлудневых и Неплюевых.

Третий сын, Василий Андреевич Ивантей, помер бездетным, а четвертый — Гавриил Андреевич Гавша — положил начало только одному роду — Бобарыкиным.

Младший сын, Фёдор Андреевич Кошка, был, согласно летописям, верным соратником великого князя Дмитрия Ивановича Донского (1350–1389). Он по русской традиции особенно порадовал родителей и оставил шестерых детей (включая одну дочь). От него пошли роды Кошкиных, Захарьиных, Яковлевых. Лятских (или Ляцких), Юрьевых-Романовых, Беззубцевых. Шереметевых и Епанчиных.

Надобно отметить, что женились многочисленные потомки Андрея Кобылы с большим разбором, часто на княжеских и боярских дочерях. Их дочери тоже пользовались изрядным спросом среди знатных фамилий. В результате за пару столетий они породнились чуть не со всей аристократией. Начало удачным бракам положил именно Фёдор Кошка, выдав дочь Анну за князя Фёдора Михайловича Микулинского — младшего сына великого князя тверского. Внучка Кошки Мария в 1407 г. вышла замуж за Ярослава, сына героя Куликовской битвы Владимира Андреевича Храброго, князя Серпуховско-Боровского. Их дочь Мария стала в 1433 г. женой великого князя московского Василия II (1415–1462). Она родила Ивана III (1440–1505). Таким образом, великие князья и цари московские второй половины XV и XVI вв. были по женской линии в родстве с Кошкиными.

Интересующая нас ветвь рода Андрея Кобылы прослеживается просто. У Ивана, старшего сына Фёдора Андреевича Кошки, было четыре сына. Младший из них, Захарий, дал своему потомству именование Захарьиных. Он ярко отметился в истории на свадьбе великого князя московского Василия И (1433). Именно он опознал золотой пояс Дмитрия Донского на князе Василии Юрьевиче Звенигородском (княжил в 1421 —1448-м). Оба Василия были внуками великого князя Дмитрия, оба имели право на его наследие, включая великокняжеский престол. Мать Василия II Софья Витовтонна по указке Захария Ивановича публично сорвала великокняжеский пояс с конкурента её сына, возобновив долгую и кровавую войну за престол (1425–1453).


Великая княгиня Софья Витовтовна срывает пояс с Василия Косого на свадьбе Василия Тёмного. Художник П.П. Чистяков


Средний сын Захария Ивановича, Юрин Кошкнн-Захарьев (ум. 1504), верно служил своему дальнему родственнику, великому князю московскому Ивану III. Достоверные исторические источники отмечают его участие в походе на Казань в 1485 г. и борьбу с ересью жидовствующих на посту наместника Великого Новгорода (1488).

В 1493 г. Юрий Захарьевич получил высший чин боярина. Во главе московской рати он взял у литовцев Дорогобуж и сильно возгордился (1500). Великий князь литовский Александр двинул против него войско. В свою очередь, великий князь московский Иван прислал на границу рать во главе со знаменитым полководцем Даниилом Васильевичем Щеней из рода Патрикеевых. Герой многих сражений, чей род преобладал тогда в Боярской думе, возглавил Большой полк, а Юрию Захарьевичу был отведён Сторожевой полк. Он счёл, что занять должность ниже Щени зазорно для его рода и заслуг[16]. Несмотря на местнический спор, при приближении войск великого гетмана литовского князя Константина Остожского воеводы объединились. В битве на реке Ведроше под Дорогобужем гетман был разгромлен и взят в плен (1500). В результате почти треть русских земель Великого княжества Литовского перешла под власть Москвы.

Боярин Юрий Захарьевич оставил потомство по прозванию Захарьины-Юрьевы. Сын Юрия, Роман Захарьин-Юрьев (ум. 1543), был всего лишь окольничим и никаких подвигов не совершил. Зато он вошёл в историю как отец царицы Анастасии, первой жены Ивана Грозного, и брата ее Никиты Романовича (ок. 1522–1586). Именно с него род московских бояр стал называться Романовыми.

Единственная любовь Ивана Грозного, Анастасия Романовна Захарьина-Юрьева (1530 или 1532–1560), была выбрана из девушек, собранных по всему государству после того, как 17-летний великий князь венчался на царство (1547). О намерении жениться Иван заявил ещё в конце 1546 г. Тогда же всему дворянству было объявлено о смотре дочерей. Невеста нашлась в старинном московском роде, не участвовавшем в придворной борьбе. Да и как было участвовать, если отец Анастасии давно умер, а воспитывала девушку одна мать, Ульяна Фёдоровна (род её неизвестен). Свадьба состоялась 3 февраля, всего через две недели после царского венчания Ивана IV. Молодую сопровождали её дядя, воевода Иван Михайлович Большой Захарьин-Юрьев, и совсем ещё молодой брат Никита. Иван Михайлович получил на свадьбе чин боярина. Никита Романович на свадьбе «спал у царской постели» и парился с государем в бане, однако был настолько молод, что чин окольничего был ему пожалован только в 1559 г., а боярина — в 1563 г.

Юные сироты, царь Иван и царица Анастасия, полюбили друг друга. Современники и историки единодушны во мнении, что царица надолго смягчила злобный нрав мужа. Официальные летописи назвали добродетелями Анастасии целомудрие, смирение, набожность, чувствительность и благость, соединённые с основательным умом. Помимо раздачи милостыни, пристойной каждой царице, она своими просьбами освобождала опальных и миловала заключённых.

Анастасия Романовна родила трёх сыновей (Дмитрия, Ивана и царя Фёдора) и трёх дочерей (все они умерли в младенчестве). Дмитрию (1552–1553) заболевший после взятия Казани царь хотел оставить трон, но советники государя Сильвестр и А.Ф. Адашев выступили в пользу его двоюродного брата князя Владимира Андреевича Старицкого. Иван Грозный был уверен, что его приближенные ненавидели царицу и её детей. Скоропостижная смерть Анастасии 7 августа 1560 г. тяжело отразилась на душевном состоянии царя, который вскоре дал выход своему страху и ярости в терроре против бояр, духовенства и всего населения страны.


Погребение царицы Анастасии в Вознесенском девичьем монастыре в Кремле. Лицевой летописный свод


Об ударе, который испытал Иван Грозный с кончиной царицы Анастасии, поэтично рассказал знаменитый русский историк Н.М. Карамзин: «Тринадцать лет он наслаждался полным счастием семейственным, основанным на любви к супруге нежной и добродетельной. Анастасия ещё родила сына, Фёодора, и дочь Евдокию; цвела юностию и здравием, но в июле 1560 г. занемогла тяжкою болезнию, умноженною испугом. В сухое время, при сильном ветре, загорелся Арбат; тучи дыма с пылающими головнями неслися к Кремлю. Государь вывез больную Анастасию в село Коломенское; сам тушил огонь, подвергаясь величайшей опасности: стоял против ветра, осыпаемый искрами, и своею неустрашимостию возбудил такое рвение в знатных чиновниках, что дворяне и бояре кидались в пламя, ломали здания, носили воду, лазили по кровлям. Сей пожар несколько раз возобновлялся и стоил битвы: многие люди лишились жизни или остались изувеченными. Царице от страха и беспокойства сделалось хуже. Искусство медиков не имело успеха, и, к отчаянию супруга, Анастасия 7 августа, в пятом часу дня, преставилась… Никогда общая горесть не изображалась умилительнее и сильнее. Не двор один, а вся Москва погребала свою первую, любезнейшую царицу. Когда несли тело в Девичий Вознесенский монастырь, народ не давал пути ни духовенству, ни вельможам, теснясь на улицах ко гробу. Все плакали, и всех неутешнее бедные, нищие, называя Анастасию именем матери. Им хотели раздавать обыкновенную в таких случаях милостыню: они не принимали, чуждаясь всякой отрады в сей день печали. Иоанн шел за гробом: братья, князья Юрий, Владимир Андреевич и юный царь Казанский Александр, вели его под руки. Он стенал и рвался: один митрополит (Макарий. — Авт.), сам обливаясь слезами, дерзал напоминать ему о твердости христианина… Но ещё не знали, что Анастасия унесла с собою в могилу! Здесь конец счастливых дней Иоанна и России: ибо он лишился не только супруги, но и добродетели»[17].


Плащаница, вышитая Анастасией Романовой в 1543 году. Старица, Успенский монастырь


Карамзин и другие серьёзные историки версию об огромной роли тихой и доброй царицы в первые годы Московского царства не выдумали. Её поддерживают, даже ещё более красноречиво, практически все русские и иностранные источники XVI в. Сохранилось много материальных свидетельств, подтверждающих рассказы современников о замечательном искусстве рукоделия, свойственном царице. Великолепное шитьё на церковных покровах, хоругвях, пеленах и завесах, вышедших из мастерской Анастасии Романовны, хранится ныне во многих музеях нашей страны[18].

При жизни сестры-царицы Никита Романович в 1547–1548 гг. сопровождал царя в походе на Казань как рында (почётный стражник). После взятия Казани в 1552 г. именно он, по словам князя Курбского, советовал своему царственному шурину немедленно вернуться в Москву, хотя до завоевания ханства было ещё далеко. В Ливонском походе 1559 г. Никита Романович заслужил чин окольничего, выступая товарищем (помощником) воеводы в Передовом, а затем в Сторожевом полку. В год смерти сестры он был товарищем воеводы уже в самом престижном Большом полку в Ливонии.

Через два года после кончины Анастасии её брату было пожаловано боярство. Он служил воеводой, а с началом опричнины был оставлен царём в Земщине, постепенно разоряемой тираном части Руси. Слава царицы Анастасии, на несколько лет сумевшей утишить кровожадный нрав Ивана Грозного, особо возвысила Романовых в глазах истребляемой царем знати во время опричного террора. После смерти своего брата Даниила Никита Романович стал управляющим дворцом и всеми его владениями — боярином-дворецким с титулом «наместника тверского» (1566). Видимо, в том же году он оказался в Ближней Думе царя. Боярин несколько раз вёл переговоры с поляками, с 1572 г. участвовал воеводой в Ливонской войне, в 1574 г. возглавлял сторожевую службу на татарской границе.

К этому времени Русь была разграблена опричниками почти начисто, Москва в 1571 г. сожжена крымским ханом, князь Воротынский, отстоявший столицу от татар в 1572 г., казнён как изменник. Царь воевал против ненавистной ему Руси, поощряя к этому и всех внешних врагов. Тем не менее Никита Романович не ослабил, а постарался укрепить созданную Воротынским пограничную службу. На этом опаснейшем посту боярин оставался до царствования Фёдора Иоанновича (1584–1598).

Несмотря на Великое разорение страны, практически уже не располагавшей боеспособной армией, линии пограничных укреплений к 1586 г. были сдвинуты им далеко на юг. С южной границы его бросали и в походы на северо-запад. В 1575 г. он взял Пернов (Пярну), в 1577 г. командовал полком Правой руки в походе из Новгорода, в 1578 г. был поставлен во главе Земщины. Никита Романович ничего не мог противопоставить польскому королю Стефану Баторию, которому русская дипломатия помогла занять престол и которого Иван Грозный упорно вынуждал напасть на Русь. Армии, чтобы остановить неприятеля, в стране попросту не было.

В 1581 г. Никита Юрьев с боярами привёз из Москвы в Александрову слободу врачей к смертельно раненному отцом царевичу Ивану Ивановичу. После того как царь проломил сыну голову, прошло уже пять дней; царевича спасти не удалось. В последний год жизни тирана Никита Романович воспротивился желанию англичан получить исключительные права беспошлинной торговли с Московским государством через Белое море, дав разрешение торговать там голландцам, испанцам и французам.

О Никите Романовиче Юрьеве как заступнике перед Грозным поминалось даже в народных песнях. Как он не был изведён подлейшим царским окружением («паразитами и маньяками», по выражению князя Андрея Курбского) — бог весть.

В одной песне поётся, как пьяный Иван Грозный по навету решил казнить своего сына Фёдора на Москве-реке. Приказ Малюте Скуратову был уже отдан, но царица Анастасия Романовна поспешила к своему брату Никите. Тот

Скоро вставал на резвые ноги,
Сапоги надевал на босые ноги,
Шубу надевал рукавом на плечо;
Шапку надевал блином на главу.
Садился на коня не на седланного,
Скоро поскакал за Москву-реку…

Подоспев вовремя, боярин крикнул Малюте Скуратову:

Не за свой ты кус принимаешься!
Этим кусом сам подавишься!

Никита Романович ударил Малюту в грудь так, что тот упал и потерял сознание, а царевича-племянника увёл в свои белокаменные палаты. Затем боярин бестрепетно поехал к царю Ивану, который шёл к обедне в «смирном» платье, оплакивая убийство сына. Он поклонился царю и сказал: «Поздравляю вас с двумя сынами: с первым — Иван Ивановичем, с другим — Фёдором Ивановичем». Царь разгневался было на насмешку, но возрадовался, узнав, что его сын спасён. Иван Грозный хотел вознаградить боярина землями и золотом, городом и крестьянами, даже самой Москвой (в которой Никита действительно правил во главе Земщины). Но боярин просил пожаловать его лишь тремя улицами: Арбатом, Никитской и Мясницкой, даровав им право убежища от царского гнева.

Согласно другой песне, Иван Грозный решил казнить сына за то, что тот сказал: главная «измена» на Руси гнездится в царском дворце. За эту правду царевичу должны были отрубить голову, взоткнув её на острый кол. Гонец царевича успел прискакать к «дедушке, к любимому царскому дядюшке Никите Романовичу». Тот в «одной тоненькой сорочушке без пояса, в одних шелковых чулочках без чоботов» прискакал к месту казни и заменил царевича своим любимым ключником, готова которого и оказалась на колу.

В третьей, более поздней песне царевич Иван прямо указал на изменников — бояр Годуновых. Никита Романович прискакал на неоседланном коне аж из своего села Романовского (Преображенского), спас царевича и увёз его назад в село. Вместо царевича кровожаждущему Малюте был отдан конюх. Увидав окровавленную голову, царь упал в обморок, а потом трое суток не пил и не ел. На похоронах «царевича» Годуновы нашептали Ивану Грозному, что Никита Романович в своём селе весело пирует. Боярина схватили и приволокли к царю. Тот проткнул ему ногу посохом и стал спрашивать, как он мог пировать, когда у государя «кручина несносная». Убедившись, что его сын жив, тиран на радостях спросил:

А чем боярина пожаловать,
А старого Никиту Романовича?
А погреб тебе злата-серебра,
Второе тебе питья равного,
А сверх того грамота тарханная:
Кто церкву покрадет, мужика ли убьёт,
А кто у жива мужа жену уведёт
И уйдёт во село во боярское,
К старому Никите Романовичу, —
И там быть им не в выдаче.

Из песен видно, что народ восхвалял Никиту Романовича Юрьева не просто за спасение царевича — скорее всего, мифическое, — а именно за защиту простых людей. Именно по ним наносила главный удар опричнина, именно они были истреблены в стране более чем на три четверти, так, что Московская Русь осталась без рабочих рук и простых воинов. Противниками доброго боярина выступают потомки татарского мурзы Годуновы. Даже боярин Малюта Скуратов-Бельский, главный палач у злого царя, и тот слушается Никиту Романовича и не убивает царевича, которого Годуновы хотят злобно извести.

Противопоставление русских, Никиты Романовича и даже Малюты, нерусским, с которыми связывали истребление народа царём, было в общественном сознании очень острым. Люди просто не могли поверить, что православный царь способен сам настолько возненавидеть собственный народ. В ещё одной песне о Никите Романовиче пели о свадьбе Ивана Грозного с черкесской княжной Марией Темрюковной. На пиру брат новой царицы Мамстрюк Темрюкович унижает русских, похваляясь, что никто из них не сможет помериться с ним силой. Но Никита Романович призывает борцов, которые одолевают кавказского богатыря и срывают с него всю одежду. Мамстрюк жалуется на них царю, но тот радуется победе соотечественников:

А не то у меня честь в Москве,
Что татары те борются;
То-то честь в Москве,
Что русак тешится!

Разумеется, это были лишь утешительные побасенки. Но выживание при дворе Ивана Грозного было довольно страшным делом, здесь народные песенники совершенно правы. Никита Романович не только выжил, но неуклонно возвышался и по скоропостижной смерти государя в марте 1584 г. вошел в ближнюю Думу своего племянника — царя Фёдора Ивановича — вместе с Мстиславским, Шуйским, Бельским и Годуновым. «Верховная дума» была подобрана Грозным из наиболее влиятельных бояр так, чтобы, ненавидя друг друга, они не покушались на власть его сына. И действительно, раздоры у бояр немедленно воспоследовали.

После смерти тирана именно с Никитой Романовичем Юрьевым народ связывал надежды на прекращение истребления русских. Он был самым авторитетным среди бояр, которым Иван Грозный поручил заботу о своих сыновьях Фёдоре и Дмитрии. Крайне заинтересованный в поддержке со стороны Никиты Романовича, Борис Годунов, брат жены царя Фёдора Ирины, оказывал ему всяческие знаки внимания. Но уже в августе Никита Романович вдруг страшно заболел. Рассказывали, что он взял с Бориса Годунова страшную клятву «соблюдать» его детей. И действительно, избавившись от главного соперника, «вчерашний раб, татарин, зять Малюты, зять палача и сам в душе палач», при царе Фёдоре Иоанновиче имел сыновей Никиты Романовича «в завещательном союзе дружбы» (как пишет князь И.М. Катырев-Ростовский, женившийся в 1608 г. на Татьяне, дочери нашего героя Фёдора Никитича Романова).

Потомки доброго боярина стали называться Романовыми, в то время как отец их именовался в документах Юрьевым. Но сохраниться в то время, когда Борис Годунов добрался до царского престола (1598–1605), их роду удалось лишь чудом. Спасло Романовых то, что Никита Романович был мужем необыкновенно даже по тем временам плодовитым. Он был женат дважды. Первая его жена Варвара Ивановна (ум. 1552) была дочерью Ивана Дмитриевича Ховрина, представителя старого рода казначеев великого княжества Московского. От неё Никите родилось две дочери, Анна и Евфимия, которых он выдал замуж за князей И.Ф. Троекурова и И.В. Сицкого.

Второй раз Никита Романович женился в 1555 г. на представительнице знатнейшего рода, княжне Евдокии Александровне Горбатой-Шуйской (ум. 1581). Дочь выдающегося полководца князя Александра Борисовича Горбатова-Шуйского родила ему семерых сыновей (старшим из которых был наш герой Фёдор, будущий патриарх Филарет) и четыре дочери. Две дочери умерли в младенчестве, а Марфа и Ирина были выданы замуж за представителей аристократии, князя Б.К. Черкасского и окольничего И.И. Годунова, родственника будущего царя Бориса Годунова. Из сыновей молодым умер только Лев (1595). Михаил, Александр, Никифор и Василий были уморены в 1601 и 1602 гг. по приказу своего свойственника, царя Бориса Годунова. Гонения посчастливилось пережить только старшему Фёдору и пятому сыну Никиты Романовича, Ивану Каше (ум. 1640).

Иван был сослан Годуновым на Урал, в Пелымский острог, где его держали прикованным к стене цепями. В отличие от братьев, он выжил, был переведён в Нижний Новгород (1602), а вскоре возвращён в Москву. Лжедмитрий I при своей коронации сделал его боярином (1605). При новом царе Василии Шуйском Иван успешно сражался с ратями Лжедмитрия II. В составе Семибоярщины он присягнул королевичу Владиславу и призвал интервентов в Москву. На Земском соборе 1613 г. отговаривал избирать на престол его племянника Михаила, говоря, что тот «ещё млад и не в полном разуме». При власти Михаила, а затем своего старшего брата Фёдора Никитича (патриарха Филарета) прожил жизнь в благоденствии, но все его сыновья умерли, не оставив потомства. Единственной ветвью Романовых стала царственная, идущая от нашего героя Фёдора Никитича.

Глава 2
ГЛАВА ФАМИЛИИ

Итак, Фёдор был старшим сыном от второго брака его отца, царского тестя Никиты Романовича. Он родился не ранее 1554 г. Благоразумный отец держал сыновей подальше от царского двора, где их легко могли убить или гнусным образом развратить. Двор Ивана Грозного был во всех смыслах страшным, отвратительным местом. Скорее всего, сыновья Никиты Романовича жили в его многочисленных поместьях, умноженных, несмотря на все опасности террора и Великого разорения страны. Недаром в народных песнях говорится, что высшей наградой от царя боярин считал несудимую (тарханную) грамоту на его владения, защищавшую его людей от преследований. Даже у богатейших бояр не хватало рабочих рук, когда страна обезлюдела настолько, что даже под Москвой обрабатывалось лишь 16 % пашни по сравнению с временем перед опричной резнёй. Но богатый и влиятельный боярин мог дать своим крестьянам лучшую защиту от царских псов и голода. Поэтому крестьяне, ещё имевшие в те времена право выхода от помещиков в Юрьев день, переходили от разорённых дворян именно к нему.

В поместьях первый Романов провёл около 30 лет. Он появился при дворе только после смерти тирана и воцарения Фёдора Иоанновича в 1584 г. Фёдор Никитич впервые зафиксирован в «разрядах» (документах, отмечавших службы чинов Государева двора) в 1585 г. как участник приема в царском дворце литовского посла Льва Сапеги.

Двор богобоязненного царя Фёдора Иоанновича, разумеется, сильно отличался нравами от двора Ивана Грозного. Никита Романович должен был позаботиться, чтобы старший после него в роду Фёдор занял достойное место в высшем свете. Для этого он и заключил предсмертный договор с Борисом Годуновым. После смерти отца Фёдор Никитич стал боярином и наместником нижегородским (1586).


Царь Фёдор Иоаннович. Антропологическая реконструкция ММ. Герасимова


Схоронив Никиту Романовича в родовой усыпальнице в Московском Новоспасском монастыре, его наследники Романовы во главе со старшим сыном оказались на 11-м месте в Думе. Выше Фёдора по значению наместничеств (согласно росписи, приведенной ещё Н.М. Карамзиным) были Ф.И. Мстиславский, И.П. Шуйский, Д.И. Годунов, Б.Ф. Годунов, А.И. Шуйский, С.В. Годунов, Г.В. Годунов, Д.И. Шуйский. И.В. Годунов и Н.Р Трубецкой. Годуновы, как видим, стремились прибрать к рукам побольше почётных титулов. «Молодого» при дворе (хотя солидного для тех времён по годам) Фёдора Никитича они постарались представить как «своего». Когда конюший боярин, наместник казанский и астраханский Борис Фёдорович Годунов поделился одним наместничеством с боярином-дворецким и наместником казанским и нижегородским Иваном Васильевичем Годуновым, то последний как бы «уступил» часть своего титула первому Романову.

Но помимо чиновности, при дворе существовали ещё степени знатности. По ним двоюродный брат («братанич») царя Фёдора Иоанновича был выше многих людей, старших его по службе, не говоря уже о юном для боярина возрасте, выделявшем Фёдора Никитича среди маститых старцев. «Знатность» в данном случае означала степень признания при царском дворе.

Так, на приеме имперского посла бургграфа Авраама Дунайского (Абрагама Донау) 22 мая 1597 г. выше всех у царского престола с державою в руке стоял Борис Фёдорович Годунов — реальный правитель при слабом государе-молитвеннике. Чтобы отодвинуть от тропа других бояр, Годунов использовал обычаи, введенный Иваном Грозным, считавшим представителей «царских» родов из самых захудалых ордишек несравнимо выше своих «холопов» из древних русских фамилии. На лавках сбоку от трона изумленные немцы узрели узкоглазеньких «царевичей» Араслан-Алея сына Кайбулы, Маметкула сибирского и Ураз-Магомета киргизского, среди коих затесался князь Фёдор Иванович Мстиславский. Недиво, что немцы долго принимали россиян за азиатов!

Зато далее, на большой лавке перед троном, Фёдор Никитич Романов сидел третьим после Василия и Дмитрия Ивановичей Шуйских. Не все бояре-наместники были в Москве и присутствовали на приеме, но все равно Романов был поставлен выше ряда лиц, превосходивших его честью наместничества: А.И. Шуйского, С.В. и И.В. Годуновых, Н.Р. Трубецкого, не говоря уже о других боярах.

Годунов сдержал обещание умирающему Никите Романову и покровительствовал его детям, особенно памятуя о близости юношей к царю Фёдору Иоанновичу, а также о симпатиях народа и знати к родичам доброй царицы Анастасии Романовны. Благорассудный же боярин Фёдор Никитич мудро не вступался в государственные дела, но заботился о своей популярности в народе.

Великое разорение страны Иваном Грозным ввергло русский народ (крестьян, холопов, ремесленников, попов, мелких купцов и дворян) в такую бездну нищеты, которой смог добиться позже разве что Петр I. В это же время молодой красавец Фёдор Романов сорил деньгами. Его выезд потрясал воображение, его кони, охотничьи собаки и ловчие птицы были едва ли не лучшими на Руси. Он не мог допустить, чтобы на Руси нашёлся лучший наездник или более удачливый охотник. Фёдор Никитич был, разумеется, первейшим щёголем, превосходя всех роскошью одеяний и умением носить их. Если московский портной, примеряя платье, хотел похвалить заказчика, то говорил ему: «Ты теперь совершенно Фёдор Никитич!»

Открытый дом, наполненный друзьями, веселые пиры и ещё более шумные выезды из Москвы на охоту с толпами псарей, сокольничих, конюхов и телохранителей создавали образ молодого повесы, беззаботно пользующегося невиданным богатством. Но Фёдор Никитич не перегибал палку и в Смутные времена оставаясь образцом старинных добродетелей. Пьяный разгул и разврат, свойственный опричнине и московскому двору Ивана Грозного, были ему совершенно чужды. Он женился по любви на бедной, но из древнего рода девице Ксении Ивановне Шестовой и жил с ней душа в душу, произведя на свет пятерых сыновей и дочь.

Плодовитостью Фёдор Никитич пошёл в отца. Только дети его и Ксении Ивановны были слабенькими. Старший, Борис, умер в 1592 г. в один день со вторым сыном, Никитой — видно, зараза какая-то привязалась. Младенец Лев Фёдорович скончался в 1597 г., младенец Иван Фёдорович — в 1599-м. Выжили только первый и четвёртый ребёнок из шести: дочь Татьяна и родившийся в 1596 г. сын Михаил Фёдорович — будущий царь всея Руси. Легко заметить, что если бы не большая супружеская любовь Фёдора и Ксении, история России могла бы пойти совсем другим путём…

Удачной женитьбой Романов, несомненно, привлек к себе симпатии среднего дворянства, не говоря уже о массе порядочных людей, видевших в его счастливой семейной жизни возвращение добрых нравов после опричного лихолетья, когда сексуальная несдержанность, насилие и мужеложество были постоянными спутниками доносов, клеветы и кровавого террора. Счастливая семейная жизнь сама по себе достижение, но создать яркий образ земского боярина, наслаждающегося жизнью по традициям старины, как будто и не было ужасов царствования Грозного, было гораздо сложнее.


Портрет царя Бориса Годунова. XVII в.


Бывшему опричнику Борису Годунову, например, это не удалось, хотя он без памяти любил свою жену (дочь Малюты Скуратова-Бельского) и детей, тратил несметные богатства для привлечения симпатий знати и народа, стал на Москве правителем и, наконец, царём всея Руси. Что бы ни делал хорошего хитроумный Борис, любимцем народа оставался беззаботный Фёдор Романов.

Рискну предположить, что годы царствования Фёдора Ивановича (1584–1598) были счастливейшими в жизни будущего патриарха. Не обремененный обязанностями правления и тайными интригами, не снедаемый честолюбием, как Борис Годунов или его соперник и унылый завистник Василий Шуйский, он жил в своё удовольствие, одновременно закладывая основу ещё большего возвышения рода Романовых.

Именно он был старшим Романовым, управляя всеми делами рода и помогая своим братьям и сёстрам. Младшие братья Фёдора Никитича, Михаил, Александр, Иван и Василий, во всём слушались его советов. Все они были не женаты и по традиции жили на дворе отца на Варварке, где хозяйством управляли старший брат и его супруга.

Двух сестёр Фёдора Никитича удачно выдал замуж ещё его отец. Старшая из них, Евфимия, вышла за князя, боярина и воеводу Ивана Васильевича Сицкого, родила от него сына и дочь. Представители древнего княжеского рода ярославской ветви Рюриковичей, Сицкие служили московским князьям с XV в., но были незаслуженно «затёрты» при дворе. Связь с Романовыми помогло им в продвижении в бояре. Романовым же этот брак дал возможность ещё раз продемонстрировать приверженность к традиционным ценностям.

Браком второй сестры, Марфы, отец Романова показал смирение перед большими переменами, которые произошли в XVI в. при московском дворе. Усилиями Ивана Грозного и Бориса Годунова старое русское боярство было серьёзно разбавлено представителями разных пограничных народностей. В пику русской знати их называли «царевичами» и титуловали князьями, хотя ранее князья исчислялись только от Рюрика и Гедимина. В числе прочих выделялись потомки некоего вождя из Кабарды Темрюка, крестившиеся в Москве и названные князьями Черкасскими. Мария Темрюковна стала одной из жён Ивана Грозного. Её племянник Борис Камбулатович стал боярином. За него-то Никита Романович Юрьев и выдал замуж свою дочь Марфу. Около 1580 г. у них родился сын Иван, двоюродный брат и в будущем верный сподвижник царя Михаила.

Фёдор Никитич, чтобы укрепить союз Романовых с Годуновыми, выдал свою младшую сестру Ирину за стольника Ивана Ивановича Годунова. В будущем это спасло Ирину от опалы, но детей у них не было. Самая младшая сестра, Анастасия, до опалы на Романовых в 1601 г. жила с братьями на дворе Фёдора Никитича. Вначале она была ещё маленькой. Но к концу XVI в. девушке исполнилось не менее 17 лет — возраст по тем временам изрядный, — а она всё ещё не была замужем. За знатнейшего, хотя и не очень видного при дворе, князя Бориса Михайловича Лыкова-Оболенского Фёдор Никитич выдал её только после опалы, при Лжедмитрии I, при котором молодой князь Борис стал кравчим (виночерпием) и за близость к которому был пожалован в 1606 г. в бояре. Супруги были прекрасно приняты при дворе Михаила Романова, но несчастливы в детях. Первая их дочь Ирина умерла в 1607 г., последний сын Иван — в 1624 г. Эта ветвь рода Лыковых-Оболенских прервалась.

Благополучие семьи было непосредственно связано с разумным управлением обширными родовыми вотчинами[19]. Их успешно приумножал отец, прилагая к старым владениям пожалованные и купленные земли. Иван Грозный в своём завещании отметил: «И что я пожаловал Романову жену Юрьевича и её сына Никиту волостями и селами… — и в те вотчины сын мой Иван и сын мой Фёдор не вступаются». Жена Романа Юрьевича Захарьина, мать царицы Анастасии Ульяна Фёдоровна Карпова, дочь окольничего старого московского рода, пользовалась большим уважением при московском дворе.

В Москве Фёдор Никитич управлял огромной усадьбой в Китай-городе, на Варварской улице. Там, среди огородов, садов и хозяйственных построек, тянувшихся от Варварки к Москве-реке, стояло множество палат, в которых жила большая семья. Даже сегодня одно из зданий сохранилось в своей нижней, каменной части (над которой обычно стояли жилые деревянные терема). В нём находится музей «Палаты бояр Романовых».

Под Москвой Романовым принадлежали прекраснейшие сёла Измайлово и Рубцово, при них 8 деревень, три пустоши и около 1 тыс. гектаров пашни. Ещё сёла Чашниково и Филисово, при них 9 деревень, 24 пустоши, много лесов и 1300 га пашни. В Коломенском уезде под Москвой Фёдор Никитич управлял сёлами Ступаново и Лысково-Цепеево с богатыми сенокосами, лесом и 1650 га пашни. В его селе Степанове кроме земель было устроено два пруда «с рыбою, а на пруде же мельница немецкая, а в селе — церковь Благовещения Пречистой Богородицы, каменная, да 2 предела».


Палаты бояр Романовых на Варварке. Неизвестный художник


К востоку от Москвы, в Юрьево-Польском, Владимирском и Муромском уездах, у Романовых были сёла Петровское, Клины, Смердово, Лычево, Кигалеево, Заколпье, Георгиевское. Около Нерехты — село Денисовское. В Галичском, Чухломском и Солигаличском уездах — сёла Анофриево, Шулева, Зосима-Савватий, Никола Мокрый, Степурино и Верховье. К северу от столицы они владели сёлами Хабацкое, Суслово, Лихачево, Федорково, Тургенево и Свистуново. К западу у семьи была вотчина в Вязьме.

Фёдор Никитич рачительно управлял также дворами в Великом Новгороде, где его крепостные занимались промыслами, и землями в Шелонской и Водской пятинах. На юге России Романовы владели обширными землями в Калужском. Епифанском, Ряжеком, Данковском, Лебедянском. Кленком и Каширском уездах. Большими сёлами там были Карамышево, Спасское, Кремлёво, Вослеба, Романово, Мокрое, Чёрное, Студенец, Сырское, Троицкое, Рожественно — каждое с деревнями, покосами, лесом и пашнями.

Забот у одного из крупнейших землевладельцев Европы XVI в. было немало. Одной дворни у него на Варварке было несколько сот мужчин, не считая женщин, которым давала работу его жена, и массы детей, которых хозяин должен был отдавать учиться грамоте и разным ремёслам. Однако Фёдор Никитич, строго следуя традиции, справлялся со всеми делами, опираясь на своих братьев, приказчиков и выборных старост сельских общин.

Он радовал своим присутствием Думу и не отказывался откушать с царем, в особенности за семейным, с немногочисленными друзьями обедом. Реже отмечен Фёдор Никитич на больших торжественных пирах и приемах, где он оказывался ниже кого-то чином, хотя таких соперников оставалось все меньше и меньше.

В перечнях бояр он упоминается в 1588/89 г. (старинный год от Сотворения мира начинался 1 сентября) на десятом месте, а уже в следующем, 1589/90 г., — на шестом. Менее чем через десять лет, к концу царствования Фёдора Иоанновича, Фёдор Никитич Романов имел чин главного дворового воеводы (главнокомандующего силами государева двора) и считался одним из трёх руководителей государевой Ближней Думы.

Боярин не стремился «заслужить» высокое положение подвигами, но старательно держался близ трона. Даже в военный поход он выступил лишь тогда, когда на это подвигся сам богомольный государь. Первый по знатности боярин князь Фёдор Мстиславский командовал в походе на шведов 1590 г. Большим полком, зато Борис Годунов и Фёдор Романов в званиях дворовых воевод были при царе.

Понюхать пороху Романову, как, впрочем, и Мстиславскому, не пришлось: дело решил воевода Передового полка князь Дмитрий Хворостинин, разгромивший войско Ревельского штатгальтера Густава Банера под Нарвой, не дожидаясь царской подмоги. Однако успех — отбитие у шведов сданных им Иваном Грозным крепостей Ям и Копорье, Иван-города и Карельской области — разделялся, как обычно, по чинам, а не по заслугам. Так что по наградам победитель не попал в первый десяток. А Фёдор Романов попал.

Бояре считали своей обязанностью и привилегией получать высшие командные и административные назначения. Но Фёдор Никитич, хоть и стал в 1593 г. наместником псковским, не покидал Москвы, ограничиваясь ближней службой. В этом и следующем годах он возглавлял комиссию из пяти лиц для приёма имперского посла Варкоча. Романов позаботился произвести впечатление на посла императора Рудольфа: все русские члены комиссии являлись на переговоры в роскошных одеяниях из золотой парчи («золотные» наряды были потом излюбленными при дворе Романовых); ненужные в помещении шапки, сделанные на один манер — белая тафта, на ладонь ширины шитая жемчугом и каменьем, — они держали в руках.

С годами быстрое возвышение Романова стало всё сильнее заботить Годунова. Фёдор Никитич продолжал играть роль беззаботного помещика, воспринимающего свое положение как должное, но он был слишком близок к трону, который рано или поздно должен был опустеть. До 1592 г., пока Годунов надеялся на появление у царя Фёдора Ивановича наследника — своего племянника, он заботился лишь о сохранении за собой реального правления страной. Наконец царица Ирина Фёдоровна родила дочь Феодосию — Годунов, не растерявшись, бросился искать ей партию среди европейских государей. Но Феодосия в следующем году скончалась, надежды на продолжение династии стремительно падали, и вопрос о судьбе трона вставал всё острее.

Между тем очевидное властолюбие Годунова вызывало большую неприязнь и подозрения. Поговаривали даже, что Борис Фёдорович сам отравил царевну Феодосию, как в 1591 г. по его приказу зарезали сводного брата царя Фёдора, царевича Димитрия Углицкого[20]. Дальнейшее возвышение Романова могло оказаться для мечты Годунова о престоле роковым.

В 1596 г. Фёдору Никитичу не удалось отвертеться от назначения боевым воеводой — в полк Правой руки. Особых опасностей не было, армия простояла без дела, но стойкое нежелание Романова занимать подобные должности оправдалось незамедлительно. Должности в войске (исключая дворовых воевод, назначавшихся по желанию царя) издавна были яблоком раздора среди знати, «усчитывавшей» все назначения представителей видных родов относительно друг друга. Не приведи Господи было занять место ниже положенного по старшинству рода и тем нанести вечную «поруху» родовой чести, «утянуть» с собой вниз всю фамилию!

Как по заказу дальний родич Романова Пётр Шереметев, поставленный третьим воеводой Большого полка, по хитрым местническим расчетам заявил себя оскорбленным назначением Фёдора Никитича вторым воеводой второго по значению полка Правой руки. Бив челом «в отечестве о счете», Шереметев демонстративно не явился целовать руку царю, наказа (задания) не взял и на службу не поехал. В этот раз Фёдор Никитич победил: царь велел наказать Шереметева позором. Князя заковали в кандалы и на телеге вывезли из Москвы, отправив в таком виде на службу. Победили все: Романов был объявлен более знатным, но и Шереметев показал, что не смирился с этим.

Однако предупреждение Романову было ясным. В том же году трое князей били челом «в отечестве о счёте» на Фёдора Никитича. Один из челобитчиков сидел в тюрьме, чем кончилась затея для других — неизвестно[21]. Главное, что сомнение в превосходстве Романовых среди знатных родов было заявлено громко и отчетливо.

Неудивительно, что тут явились у трона близкие сердцу Годунова «царевичи», оттеснившие слишком высоко поднявшегося Романова (вместе с Мстиславским и Шуйскими) от возвышавшегося по правую руку царя с державой в руках Бориса Годунова, также потомка татарского мурзы.

Своевременность подобных шагов подтверждается тем, что ко дню смерти Фёдора Иоанновича 7 января 1598 г. общественное мнение было резко не в пользу Годунова. Убийство им царевича Дмитрия, несмотря на результаты официального расследования и заявление патриарха Иова с Освященным собором архиереев, воспринималось как очевидность. Подозревали Годунова также в смерти царевны Феодосии, ослеплении служилого «царя» Симеона Бекбулатовича и даже в причастности к смерти самого царя Фёдора! Более того, по Москве ходили слухи, что Фёдор Иоаннович, помирая, хотел оставить престол своему «братаничу» Романову. Фёдор Никитич якобы не взял скипетр из рук умирающего — и его тут же ухватил хищный Годунов.

Сами Романовы много позже, при воцарении Михаила Фёдоровича, признавали, что Фёдор Иоаннович «на всех своих великих государствах… оставил свою царицу Ирину Фёдоровну… а душу свою приказал святейшему Иову патриарху… да брату своему Фёдору Никитичу Романову-Юрьеву, да шурину своему… Борису Фёдоровичу Годунову». Это явствовало из духовного завещания Фёдора Иоанновича, которое никто не оспаривал.

Как видим, высшими лицами в государстве остались только двое — Романов и Годунов, но третейским судьей был патриарх Иов, верный друг и слуга Бориса Фёдоровича. Да и Ирина Фёдоровна, хотя и приняла вскоре постриг, крепко стояла на стороне брата. Чаша весов колебалась, Иову пришлось затратить огромные усилия, чтобы склонить её в пользу Годунова[22].


Боярин Фёдор Никитич Романов. Художник Н.Л. Тютрюмов


В ходе борьбы Годунов, говорят, дал Фёдору Никитичу страшную клятву, что, коли взойдет на престол, будет его «яко братию и царствию помогателя иметь»[23]. Проигрывая закулисную схватку, Романов и вправду мог принять такую клятву, тем более что отступал он достойно. Ни разу Фёдор Никитич открыто не заявил свои претензии на вакантный престол, на котором его охотно приняли бы московский народ и немалая часть знати.

Так же смиренно принял он результаты поражения. Уже засев в кремлёвском дворце, Годунов перед своим венчанием на царство решил представиться великим защитником Русской земли и 2 мая 1598 г. выехал в Серпухов к огромной армии, собранной по ложному слуху о нашествии крымского хана Казы-Гирея.

Годунов желал подкупить служилых людей, почти ежедневно устраивая обеды для многих тысяч ратников, раздавая жалованье и оказывая им «милость великую». Дворянство моментально сообразило, что к чему: пребывая большей частью в «нетях» во время реальной опасности, на увеселение оно явилось в полном составе.

Шансы Романова в этом раунде борьбы за престол упали до нуля, а расстановка воевод по чинам показала, какой видит победивший Годунов структуру знатности при своем дворе. Все первые места отданы были ордынским «царевичам»: Араслан-Алею Кайбуловичу астраханскому, Ураз-Магомету Ондановичу киргизскому, Шихиму шамоханскому, Магомету юргенскому (хивинскому).

Вдобавок Ураз-Магомет был сделан вскоре «царём» касимовским — в напоминание о «царе» Симеоне Бекбулатовиче, поставленном над Русью Иваном Грозным. Хоть и формально, он становился вторым российским государем — первым в случае каких-либо несчастий с Борисом Годуновым и его наследником Фёдором Борисовичем.

Под предводительством «царевичей» поставлены были над полками русские воеводы: Ф.И. Мстиславский (Большой полк), В.И. Шуйский (Правая рука), И.И. Голицын (Левая рука), Д.И. Шуйский (Передовой полк), Т.И. Трубецкой (Сторожевой полк). Фёдор Никитич Романов не только не удостоился первого воеводства ни в одном полку, но был помещен последним в списке бояр (помимо названных выше него оказались А.И. Шуйский, С.В. и И.В. Годуновы).

Большего оскорбления Романовых, казалось, и придумать было нельзя! Но Годунову, мигом забывшему свое обещание Фёдору Никитичу, надо было сразу показать, кто в царстве хозяин. Нарушив торжественно объявленное распоряжение, что служба в «государевом походе» будет «без мест», Борис одобрил местническое челобитье, задевавшее честь Романова[24].

При раздаче чинов после венчания нового царя на царство нельзя было обойти Романовых. Годунов и тут явил свой подлый нрав, дав боярство Александру Никитичу Романову последним в списке, начинавшемся с целого выводка Годуновых и их друзей. Хуже того — брат Фёдора Никитича Михаил получил чин окольничего.

Чтобы понять всю оскорбительность этого «повышения», следует учесть, что знатнейшие роды имели привилегию жаловаться в бояре прямо из стольников, которыми становились при поступлении на службу. Промежуточные чины — думных дворян и окольничих — были введены специально для постепенного приема в Боярскую думу полезных, но менее родовитых людей. Сама мысль, что человек, имеющий право на место в Думе «по роду», получит его «по службе», была непереносимо унизительна для знати.

Поэтому главное, что обращает на себя внимание в этих историях, — безмолвие Фёдора Никитича Романова, не только не возмутившегося публично, как сделал бы всякий родовитый человек, но даже не подавшего вида, что оскорблен. Это и было пощечиной Годунову, в изумлении обнаружившему, что он неспособен оскорбить Романовых. Своим поведением Романов показал, что с высоты его происхождения милость или немилость Годунова не имеют никакого значения.

На Руси такого ещё не бывало. Именно с этого момента Романов в глазах русской знати оказался безусловным претендентом на престол. Каждый дворянин, с младых ногтей знакомый с местническими обычаями, с полной ясностью усвоил смысл поведения Фёдора Никитича.

Но и совать голову в петлю Романов не хотел. Он не сделал ни одного жеста, могущего стать формальным поводом для царского гнева. Год за годом Фёдор Никитич заседал в Боярской думе и безропотно занимал все места, указанные царём. Чем ниже были эти места, тем громче приветствовали его на улицах москвичи, не меньше аристократов оскорблённые тем, что в Московском государстве правят татары.

Скрепя сердце Годунов должен был внешне демонстрировать «светлодушие» и «любительство» к Романовым, хотя над ними, как и над всеми знатнейшими фамилиями, постоянно висел меч. Он опустился на рубеже веков, когда царь Борис взялся расчищать путь к трону для своего сына от всех действительных и мнимых опасностей.

Глава 3
В ЦАРСКОЙ ОПАЛЕ

Описывая состояние русского общества на плавном переходе от Великого разорения к Смуте, историки-материалисты обращали особое внимание на закрепощение крестьян и усугубление рабства холопов; на ужасающий голод, когда озверевшие люди в буквальном смысле слова ели друг друга, матери — детей и дети — родителей; на свирепые эпидемии, косившие остатки населения и превращавшие города в пустыню; на обострение всех социальных противоречий, в том числе между обнищавшими дворянами и богатыми вотчинниками.

Современники больше ужасались другому — повреждению нравственности, распаду общественной и личной морали, торжеству злодеяний над добродетелью. «Страшно было состояние того общества, — констатировал тонко чувствовавший настроения рубежа XVI–XVII веков великий историк С.М. Соловьёв, — члены которого при виде корысти порывали все, самые нежные, самые священные связи!»[25].

Выгода преумножения личного богатства и укрепления общества свободных людей, прославленная в «Домострое» новгородского попа XVI в. Сильвестра, трансформировалась в нищей стране в выгоду обогащения и возвышения за счёт захвата чужих прав и имущества. «Водворилась страшная привычка не уважать жизни, чести, имущества ближнего», — сокрушался С.М. Соловьёв. А как же иначе, если больше половины населения страны было уничтожено при участии или на глазах у чудом выживших, твёрдо усвоивших истину Ивана Грозного: «Кто бьёт — тот лучше, а кого бьют да вяжут — тот хуже»?!

Безудержное взяточничество, корыстолюбие, заставлявшее даже с друзей брать «бессовестный» процент, втрое превышающий заём, «страшное, сверхъестественное повышение цен на товары» (поразившее даже авантюриста-наёмника Конрада Буссова[26]), пристрастие к иноземным обычаям и одеждам, грубое чванство и мужицкая кичливость, презрение к ближнему, обжорство и пьянство, распутство и разврат — «обо всём этом полностью и не расскажешь», отмечал современник.

«Царь и народ играли друг с другом в страшную игру», — писал С.М. Соловьёв. Борис Годунов был поражен страхами и подозревал всех — его самого обвиняли шепотом во всех грехах. Борис награждал доносчиков — и доносительство стало самым обычным, повседневным явлением, лёгким и приятным способом обогащения и возвышения.

При самых страшных зверствах Ивана Грозного находились заступники за невинных жертв — с ними расправлялись тайно, как с митрополитом Филиппом Колычёвым, или казнили сотнями, как участников Земского собора, просивших царя прекратить опричную резню. При Годунове напрасно было умолять о заступничестве царского сообщника патриарха Иова — он отмахивался от этих «досаждений», наслаждаясь тем, как государь его «зело преупокоил».

Не пытался противостоять общественным бедам и Фёдор Никитич Романов. Ни один самый ярый панегирист не осмеливался похвалить его за какие-либо действия в защиту если не справедливости, то хотя бы формальной законности, грубо нарушавшейся при разбирательстве доносов.

Между тем Фёдор Никитич не мог не понимать, что клятвенное обещание Годунова никого не казнить смертью и в особенности не осуждать знатных лиц без согласия Боярской думы не может служить для защиты самих Романовых. Всем известно было, что знатнейших лиц царь Борис не судит. Излюбленным средством расправы над знатью была у Годунова ссылка (которая могла быть замаскирована почётным назначением на дальнее воеводство) и в ней тайное убийство.

Романовы не сказали ни слова против расправ над всеми, в ком Годунов видел соперников. Шпионы царя Бориса не могли найти никаких поводов для обвинения Фёдора Никитича с братьею — но беда приближалась неминучая.

Перемену в Годунове видели все; немногие, как, например, Романовы, хорошо знали, что ухудшение здоровья царя Бориса, заставляющее его судорожно выискивать и сметать все преграды, могущие стать на пути его любимого сына Фёдора к трону, лишь яснее выявило основные черты характера царя-опричника.

Под маской сердечной доброты и милости скрывался жестокий политический игрок, а ещё глубже крылся всё возрастающий, доходящий до безумия страх узурпатора священной царской власти. Уже при восшествии на престол Годунову чудились мятежи, «скопы и заговоры», тайные измены, яды и злые волхвования.

Чем крепче было положение Бориса на троне, чем отдалённее становились реальные угрозы его власти, тем более ужасалась душа царёва без видимой причины. Немало делавший для бедняков и восстановления справедливости, попранной сильными, Годунов со временем стал бояться выслушивать жалобы подданных и принимать челобитные. Неистово жаждавший популярности, Борис начал уклоняться даже от традиционных торжественных церемоний.

Шпионы и доносчики действовали вовсю, пыточных дел мастера старались, как могли. Но поверить в то. что трон защищён от малейшей опасности серьезного заговора, царь Борис, разумеется, не мог. Злохитрый враг мог действовать против него мистически: неблагоприятным влиянием созвездий, дурным глазом, вынутым следом, сожженным волосом или ногтем, сговором с нечистым, каким-нибудь ужасным заклинанием. Преследуя ведовство и поощряя «колдовские процессы», Годунов, естественно, сам старался овладеть этим тайным оружием.

Гадатели, звездочёты, кощунники, ведуны, волхвы и прочий сброд профессиональных мистификаторов наполнили тайное окружение узурпатора.

В деле против Романовых все эти тайные пристрастия царя Бориса объединились. Не получив от шпионов желаемых сведений о боярском заговоре, Годунов убедился, что его противники не иначе как колдуют: ведь не могут же они сидеть сложа руки! Услужливые шпионы поняли мысль хозяина и донесли, что Романовы готовят на царский род злоотравное зелье. Ход был банальный: свой страх перед отравой царь Борис явно демонстрировал, все кушанья его тщательно проверялись; от более тонких способов «изведения» самодержца защищали охраной каждого остриженного с него волоска и ноготка, наблюдением, чтобы никто не вынул след его ноги и т. п.

Романовы были щедры и верны традициям. Служба им гарантировала такую прочность положения, что настоящего изменника этим добрым хозяевам удалось сыскать лишь одного. Им, по словам составителя Нового летописца, оказался служивший казначеем у боярина Александра Никитича Романова прохиндей по имени Второй Бартенев. Он сам явился к главе шпионов, двоюродному брату царя Бориса Семёну Никитичу Годунову с предложением «чего изволите». Семён Никитич с облегчением вздохнул. Он уже утомился впустую пытать людей Романовых, схваченных по различным доносам, и подбивать их оговорить хозяев.

Знаменитый «Новый летописец» — замечательный памятник исторической литературы XVII в. — так рисует механизм расправы Годунова над знатью в контексте занимавшей его составителя темы предательства, высшей степенью которого были «доносы холопов на бояр».

«Искони же враг наш дьявол, — рассказал летописец, — не желая добра роду христианскому, приводя его к последней погибели, вложил в мысль царю Борису — захотелось ему в Московском государстве всё ведать, чтобы ничто от него утаено не было. И помышлял о сём много, как бы то и от кого узнавать.

И положил мысль свою на том, что кроме холопов боярских узнавать не от кого. И повелел тайно научить доносить на боярина князя Фёдора Шестунова человека его Воинка. Тот же Воинко пришёл доносить на государя своего. Царь же тому боярину, на виду у людей, сперва никакого зла не сделал, а того Воинка пожаловал, велел ему объявить о своём государевом жаловании перед Челобитенным приказом на площади, перед всеми людьми, и дал ему поместье, и повелел служить в городовых детях боярских». Дети боярские — младший дворянский чин. То есть царь сделал холопа дворянином, оценив предательство как высокий подвиг. Как и позже, в 1930—1940-х гг., доносы хлынули рекой.

«Люди же боярские со всех дворов, — сообщает „Новый летописец“, — видя такое жалование к тому Воинку, начали умышлять на своих господ, и сговаривались человек по пять или шесть, один шёл доносить, а другие были свидетелями и ему потакали. Люди же боярские, которые не хотели душ своих отдать на дно адское и государей своих не хотели видеть в крови, в погибели и разорении, против доносчиков противились и за государей своих стояли, и они же, бедные, мучимы были: пытали их, и огнём жгли, и казнили, а иным языки резали, иных по темницам сажали. Они же крепились и не посягали против государей своих. Государи же их за их терпение воздавали им многую свою любовь».

Разрушать традиционные отношения, когда все доверенные слуги были холопами (обязанными служить господину до его смерти), а хозяин относился к ним как к членам семьи, было очень опасно. Надвигающаяся на страну гражданская война начнётся уже скоро, в 1603 г., именно восстанием боевых холопов, традиционно сопровождавших хозяев на войне. Но использованный Годуновым механизм расправ был безупречен. Награждать доносчиков было мало. Важно было пытать и казнить честных людей, верных традиционным ценностям. Обе эти меры вместе, пряник и кнут, составляли действительно лучший способ начала массовой «охоты на ведьм». Как и Сталин в XX в., Годунов развязал вакханалию репрессий, основанных на доносах, с целью истребить своих конкретных врагов. И, как позже коммунистический вождь, царь не смог эту смуту в умах контролировать.

«А тех же доносчиков, — отметил Новый летописец, — царь Борис жаловал своим великим жалованием, иным давал поместья, а иным жаловал из казны. А более всех жаловал людей Фёдора Никитича Романова и его братьев за то, что они на господ зло умышляли. И от тех наветов в царстве была великая смута, друг на друга люди доносили, и попы, и чернецы, и пономари, и просвирницы. Да не только эти люди, но и жёны на мужей доносили, а дети — на отцов, и от такого ужаса мужья от жён своих таились. И в тех окаянных доносах много крови пролилось неповинной: многие от пыток померли, иных казнили, иных по темницам рассылали, дома разоряли; ни при каком государе таких бед никто не видел»[27].

Расправе над Романовыми и их близкими, ради которой затевались все эти мерзости, в «Новом летописце» посвящена вся следующая, 72-я глава. «Потом же вложил враг (злой умысел) в раба в Александрова человека Никитича во Второго Бартенева, — пишет летописец. — Тот же Второй был у Александра Никитича казначеем и замыслил, как в древности окаянный Яким Кучкович умыслил на государя своего на князя Андрея Боголюбского и пришёл к братии своей со словами: „Идем, убьём государя своего, князя Андрея“, — так и свершилось; так же и сей окаянный Второй пришёл тайно к Семёну Годунову и возвестил ему: „Что царь повелит сделать над государями моими, то и сотворю“. Семён же был рад и возвестил царю Борису. Царь же Борис повелел сказать ему (Второму) о своем великом жаловании. Семён же, замыслив со Вторым, положил всякое коренье в мешки и повелел ему положить в казну Александра Никитича. Тот же Второй сотворил это, и пришёл доносить на государя своего, и про то коренье возвестил».

Не думаю, что Семён Никитич Годунов, как мелкий жулик, «наклал» всякого ядовитого коренья в мешки и повелел найденному им предателю, Второму Бартеневу, их «положить в казну Александра Никитича» Романова. Скорее они сговорились что-то из бесчисленных запасов боярской кладовой преподнести как «зелье» — что было нетрудно в период безумного увлечения русской знати экзотическими специями и особыми заморскими ингредиентами для поварни. Строго говоря, в любом «розыскном деле» главным был инициативный документ — донос, он же «извет». Получив его, можно было формально начать дело, послать окольничего Михаила Салтыкова к боярину Александру Никитичу Романову с обыском, а там уже вольно интерпретировать любую находку.

Русская юриспруденция в применении к политике всегда, во все времена нагло нарушала уголовное законодательство, традиционные нормы следствия и судопроизводства. К какому-нибудь обыскному делу о мордобое на меже могли привлекаться сотни свидетелей. Дело о таинственной смерти царевича Дмитрия в Угличе включило только десятки показаний, хотя каре подвергся чуть не весь город. В деле Романовых следствие ещё менее утруждало себя крючкотворством.

В ночь на 26 октября 1600 г. банда царских прихвостней внезапно атаковала двор Фёдора Никитича и его родни на Варварке. Несмотря на неожиданность нападения, верные боярские слуги храбро бились с нападающими. Но силы были неравны — новоявленные опричники, перебив множество слуг, захватили двор. Дальше всё шло согласно злоковарному плану Годуновых. «Вынули» при обыске коренья, поставили у мешков «в свидетели» доносчика, переловили всех Романовых, начиная с Фёдора Никитича, и бросили в темницу. Обвинение было тут же объявлено Боярской думе, патриарху Иову и Освященному собору русских архиереев. О нём не сообщили арестованным, которые пришли на судилище, «не боясь ничего, потому что не ведали за собой никакой вины и неправды», тем более что действом руководил сам патриарх Иов.

Члены Боярской думы поспешили проявить лояльность к государю и, брызжа слюной, набросились на «изменников»: «Бояре же многие на них как звери пыхали и кричали. Они же (Романовы) им не могли ничего отвечать от такого многонародного шума». Дело было ясное: лизоблюды ведали, чего хочет царь Борис; не только Романовых, но их родичей и друзей бросили в заточение.

Но Годунов не спешил — он очень боялся и потому жаждал всё же узнать про ужасный «заговор». Самих бояр пытать было нельзя (это позволял себе только Иван Грозный). Фёдора Никитича с братьями и племянника их князя Ивана Борисовича Черкасского лишь «приводили к пытке» и пугали приспособлениями палачей. Но на глазах у них мучили слуг: мужчин и женщин. Слуги, особенно дававшие пожизненную присягу холопы, почитались старой знатью как члены семьи. Хозяева в ответ на верность полностью отвечали за их благополучие. Так что палачи царя Бориса знали, что делали…

Восемь месяцев спустя, в конце июня 1601 г., состоялся приговор по розыскному делу: все Романовы и их родичи с семьями объявлялись виновными в измене государю и приговаривались к содержанию в ссылке под строгой охраной. Вынесение приговора Борис Годунов предоставил Боярской думе — и не ошибся.

Тонкое знание человеческой натуры позволило Годунову убить трех зайцев сразу. Его обещание не накладывать опалу на знатных без согласия Боярской думы было соблюдено. Целая группа лиц, способных теоретически воспрепятствовать продолжению династии Годуновых, ликвидирована. Остальные бояре убедились, что только благорасположение царя мешает их собственным «друзьям» по Думе отправить каждого из них в ссылку.

Как всякое политическое оружие, устрашение имело две стороны. Осознав хрупкость своего благополучия, аристократы вынуждены были более рьяно служить Борису. Но при первом признаке ослабления власти поспешили бы избежать нависшего над их головами меча. Это и случилось — перебрав с запугиванием, Годунов внёс свою лепту в моментальный развал власти после его смерти и обеспечил жалостную погибель своим горячо любимым жене и сыну. А дочери Ксении, для которой он не мог найти достаточно видного жениха среди иноземных принцев, уготовил роль наложницы Лжедмитрия.


Ксения Годунова. Художник С.И. Грибков


Не удалось Борису уйти и от суда истории. Никто ни тогда, ни впоследствии даже не подумал, что расправа над Романовыми была не его затеей. «Сиё дело, — констатировал талантливейший историк Н.М. Карамзин, — есть одно из гнуснейших Борисова ожесточения и бесстыдства». Современники мигом заметили, что, хотя «злоотравные» коренья были найдены у Александра Никитича, тяжелее всех пострадал Фёдор Никитич с семьей: он с супругой Ксенией был не только сослан, но и пострижен в монахи.

Романовы, измученные заточением во время долгого следствия, едва живыми разъезжались под охраной в места их ссылок, не зная, что сталось с их семьями и родней. Фёдора Никитича приставы доставили на Север, в Антониев Сийский монастырь, и там насильно постригли в монахи под именем Филарета.

По наказу (письменной инструкции) Годунова главу рода Романовых велено было держать «во всяком покое» и смотреть, чтобы ему ни в чем нужды не было. Взамен конфискованных и розданных в награду царским любимцам имений Филарету выдали из монастырской казны скуфью, рясу, шубу, сапоги и прочие обиходные вещи.

Понимая желание Филарета скинуть с себя монашеское облачение, Годунов специально подталкивал его на путь душевного спасения, не только позволяя, но и рекомендуя молиться в храме и петь на клиросе, — только бы с ним никто из монастырских и прихожих людей не разговаривал.

Пристав Воейков и стражники должны были строго следить, «чтоб к изменнику старцу (монаху. — Авт.) Филарету к келье никто не подходил, ничего с ним не говорил и письма бы никакого ни от кого не приносил, чтоб с ним никто не ссылался — и о том держать к нему береженье», а обо всех словах и делах опального неукоснительно доносить царю.

Как и задумал царь Борис, Филарет Никитич тяжко томился неизвестностью о своей семье. Монах большей частью молчал, а если заговаривал — только о жене и детушках:

— Малые мои детки! Маленькие бедные остались — кому их кормить и поить?! Так ли им будет теперь, как при мне было?

— А жена моя бедная! Жива ли на удачу? Чай, замчали её туда, куда и слух никакой не зайдет!

— Мне уж что надобно? Беда на меня жена да дети: как их вспомянешь — точно рогатиной в сердце толкнет! Много они мне мешают: дай Господи слышать, чтоб их ранее Бог прибрал, я бы тому обрадовался…

— И жена, чай, тому рада, чтоб им Бог дал смерть, а мне бы уже не мешали, я бы стал промышлять одною своею душою![28]

Супругу Филарета Ксению Ивановну «замчали», постригши в монахини, в заонежский Толвуйский погост, где она жила под именем Марфы много лет в суровом заточении, также первое время мучаясь неизвестностью о судьбе мужа и детей.

В опалу попали двое детей Фёдора Никитича и Ксении Ивановны (остальные уже умерли). Сыну Михаилу на пути в ссылку исполнилось пять лет, дочь Татьяна была, видно, уже девицей (она скончалась 11 июля 1611 г., побывав замужем за князем Иваном Михайловичем Катыревым-Ростовским). Детей сослали на Белоозеро, оторвав от отца и матери, но все же с родственниками: с тёткой Марфой Никитичной и мужем ее князем Борисом-Хорошаем Камбулатовичем Черкасским (сыном кабардинского князя Камбулата Идаровича). Несмотря на симпатичное Годунову происхождение, князь, как свойственник Романовых, был лишен боярства и имущества, повергнут в нищету и сослан, хотя и вместе с семьёй.

Но всё-таки Белоозеро, худо-бедно, было городом, и тюремный двор ссыльных, находившийся внутри укреплений, не был совсем уж уединённым. На нём жили ещё две тетки юного Михаила Фёдоровича, будущего царя: Ульяна Семёновна, урожденная Погожева, супруга Александра Никитича Романова, и совсем засидевшаяся в девушках Анастасия Никитична. После опалы она вышла замуж за боярина князя Бориса Михайловича Лыкова-Оболенского и скончалась в 1655 г.

Князь Борис Михайлович тоже пострадал от доносов, хотя и не угодил в тюрьму, а был отослан на воеводство в Белгород. Позже, уже женившись на Анастасии Никитичне, он жаловался царю Василию Шуйскому, что «князь Дмитрий Пожарский доводил на меня ему, царю Борису, многие затейные доводы, будто бы я, сходясь с Голицыными да с князем Татевым, про него, царя Бориса, рассуждаю и умышляю всякое зло. А мать князя Дмитрия, княгиня Марья, в то же время доводила царице Марье на мою мать, будто моя мать, съезжаясь с женою князя Василия Фёдоровича Скопина-Шуйского, рассуждает про неё, царицу Марью, и про царевну Аксинью злыми словами. И за тс затейные доводы царь Борис и царица Марья на мою мать и на меня положили опалу и стали держать гнев без сыску»[29].

Как видим, даже высшая знать доносила. Правда, князя Дмитрия Михайловича Пожарского, будущего освободителя Москвы, здесь трудно упрекнуть. Он не мог в 22 года противостоять властолюбию матери, верховой боярыни царевны Ксении Годуновой, которая мечтала стать первой дамой двора, заняв место верховой боярыни царицы Марин Григорьевны Годуновой — вместо княгини Марии Лыковой-Оболенской (в монашестве Евфимии). Пожарская добилась своего, а будущий зять Романова невинно пострадал.

Особая «опальная тюрьма» находилась в центре Белоозера, на площади, в отличие от обычных тюрем «разбойных и татиных» (для грабителей и воров), которых в маленьком городе было две. Место заточения Романовых было окружено главными зданиями города: храмами, приказной избой, дворами богачей. Это был, собственно говоря, двор: дом с теремом, хозяйственными постройками, огородом и садом. Вот только за высокую глухую ограду опальных не выпускали.

Женского ухода за Михаилом было в избытке. Помимо названных жён и девиц с ним нянчилась, несомненно, Ирина Борисовна (дочь Бориса и Анны Черкасских)[30], а также дочери Александра Никитича и Ульяны Романовых. Единственный взрослый мужчина в этой компании, князь Черкасский, в том же 1601 г. скончался, как все и ожидали: Борис Годунов почти всегда тайно убивал опальных. Маленький Михаил остался главой ссыльного семейства.

Мальчик, вопреки страхам и ожиданиям отца, потерявшего от болезней уже несколько сыновей, рос на удивление крепким. Единственными последствиями пребывания в сплошь женском обществе стала для будущего царя некоторая романтичность характера и склонность покоряться пожеланиям дам. Впрочем, преклонение перед своей супругой было свойственно и его отцу, исполнявшему волю жены до самой её кончины.

К тому же городское заточение Михаила продолжалось недолго. В конце 1602 г. Михаилу была возвращена отцовская вотчина — село Клин в Юрьевском уезде. Княжич со всеми женщинами переехал туда. Мальчика, как и положено, воспитывал дядька из верных холопов. Михаил беззаботно скакал на копях, охотился, рос вполне здоровым юношей, крепким умственно и физически. Даже став царём, он в дни уныния, чтобы развеять тоску, будет ездить на охоту, предпочитая ходить с рогатиной (большим копьём) на медведя.

О других родичах Филарет Никитич заботился в своей ссылке гораздо меньше: «Братья уже все, Бог дал, на своих ногах!» Наверное, сострадание жене и детям, не позволившее старшему Романову «промыслить одною своею душою» п заставлявшее думать о будущем, уберегло его от злой судьбы многих родственников.

Как среди птиц, посаженных в клетку, выживает сидящая смирно, а мечущиеся и бьющиеся о прутья погибают — так не пережили опалы многие из ссыльных Романовых. Александр Никитич скончался в тоске и печали вскоре после прибытия в Усолье-Луду близ Студеного (Белого) моря. Заточения в тесной землянке холодной зимой было достаточно для умерщвления самого сильного узника. Однако народ русский не удовлетворился таким объяснением. Все говорили, что Александра удушил по приказу Годунова его охранник-пристав Леонтий Лодыженский.

Такое же обвинение возвели на Романа Тушина, пристава Михаила Никитича Романова в Перми Великой, в селе Ныроба, что лежало в семи верстах от Чердыни, на самой границе с инородцами. Михаила привезли туда зимой и, не удовлетворившись обычной охраной, решили поместить подальше от села в землянке, вырытой в мерзлой земле. Крестьяне вспоминали, как Михаил Никитич, привезенный к землянке в санях, показал свою силу: схватил сани и бросил их на десять шагов. Не полагаясь на шестерых сторожей, пристав Тушин наложил на узника тяжкие оковы: плечные в 39 фунтов, ручные в 19, ножные в 19, а замок в 10 фунтов. Русский фунт — около 454 гр., т. е. оковы Михаила Никитича весили больше 30 кг.

В землянке была лишь малая печурка и отверстие для света. Чтобы ослабить узника, ему даже в лютые холода давали только хлеб и воду. Ныробцы, говорят, научили своих детей подкармливать Михаила квасом, маслом и прочими жидкостями: их носили в дудочках и выливали в отдушину землянки, собираясь к ней вроде бы поиграть. Но это было замечено стражей и сурово пресечено. Шестеро ныробцев были скованы и отосланы в Москву как злодеи. Вернулись через много лет лишь двое, другие умерли от пыток. Крестьяне были уверены, что сторожа, скучая охраной узника, уморили его, а другие говорили — удавили.

То же говорили и про Василия Никитича, сосланного в Яренск, однако документы рассказывают о его судьбе по-иному. Годунов, отлично понимавший неизбежность обвинений в свой адрес в случае смерти узника, строго приказал «везти Василия дорогой бережно, чтоб он с дороги не ушёл и лиха никакого над собою не сделал». При Василии Никитиче был даже оставлен слуга. Конечно, следить за изоляцией узника приказывалось во все глаза: «чтобы к нему на дороге и на станах никто не приходил, и не разговаривал ни о чем, и грамотами не ссылался». Всех подозрительных Годунов велел хватать, допрашивать, пытать и отсылать в Москву.

Двор узника в Яренске (ныне город в Архангельской области) следовало выбрать подальше от жилья, а если такого нет — поставить новый с крепким забором, но не тесный: две избы, сени, клеть и погреб. Предписано было кормить опального изрядно — хлебом, калачами, мясом, рыбой, квасом; на это отпускалась очень крупная по тем временам сумма: сто рублей в год.

Узник был беспокойный: ещё но дороге, на Волге, выкрал ключ от своих кандалов и утопил в реке, чтоб его нельзя было вновь заковать. Пристав подобрал другой ключ и заковал Василия Никитича пуще прежнего, но оказалось, что делать это ему было не велено. Пристав получил от Бориса Годунова выговор, хоть и оправдывался, донося, что Василий Никитич «хотел у меня убежать».

Как и следовало ожидать, томимый собственным гневом и утеснением пристава узник заболел. Обеспокоенный Годунов велел перевезти его в Пелым, где был уже заточен Иван Никитич Романов, разбитый параличом (у пего отнялась рука и плохо слушалась нога). Пелымский пристав сообщал царю, что «взял твоего государева изменника Василия Романова больного, чуть живого, на цепи, ноги у него опухли. Я для болезни его цепь с него снял. Сидел у него брат его Иван да человек их Сенька; и я ходил к нему и попа пускал. Умер он 15 февраля (1602 г.), и я похоронил его, дал по нём трем попам, да дьячку, да пономарю двадцать рублей».

Ясно, что в народе стали говорить: «Василия Никитича удавили, а Ивана Никитича морили голодом». Это была не ошибка молвы, а всего лишь неточность. Читая указы царя Бориса между строк, приставы держали двух больных братьев прикованными к стене цепями в разных углах избы, всячески ускоряя их смерть. Так что и вправду, как говорили, Ивана только «Бог спас, душу его укрепив».

Иван Никитич был раскован по царскому указу от 15 января 1602 г., а указом от 28 мая отправлен на службу в Нижний Новгород вместе с князем Иваном Борисовичем Черкасским (сыном князя Бориса и Марфы Никитичны Романовой), выпущенным из заточения в Малмыже на Вятке. На этот раз Годунов строго предупредил приставов: «едучи дорогою и живучи в Нижнем Новгороде к князю Ивану (Черкасскому) и к Ивану Романову бережение держать большое, чтоб им нужды ни в чём никакой отнюдь не было и жили б они и ходили свободны». Указами от 17 сентября и 14 октября 1602 г. оба были возвращены в Москву. Освобожден был и муж умершей в Сумском остроге Евфимии Никитичны Романовой князь Иван Васильевич Сицкий.

Милосердие царя Бориса было вынужденным: его уже но всем углам величали убийцей, припоминая длинный ряд подозрительных смертей на его пути к трону и во время царствования. Печальная судьба ссыльных Романовых укрепила эти обвинения.

Общее мнение прекрасно передаёт Новый летописец, где глава «О Фёдоре Никитиче с братьями» начинается так: «Царь же Борис, помышляя себе, что извёл царский корень, повелев убить царевича Дмитрия, а потом и государь царь Фёдор Иванович преставился, желая царских последних родственников извести: братьев царя Фёдора Ивановича Фёдора Никитича с братьями, а родство их ближнее — царица Анастасия да Никита Романович от единых отца и матери; от царицы Анастасии Романовны — царь Фёдор Иванович, а от Никиты Романовича — Фёдор Никитич с братьями. Царь же Борис не мог их видеть, желая оставшийся царский корень извести, и многих подучал людей их на своих господ донести; и по тем доносам хватал у них людей многих, которые за них стояли, и пытал их разными пытками; они же на государей своих ничего не говорили, терпели за своих государей в правде, не ведая за государями своими ничего».

Согласно популярной в России XVII в. летописи, все деяния Бориса Годунова с самого начала сводились к стремлению скорее уморить Фёдора Никитича и его родню до смерти. Летописец включил сюда и родственников бабушки Фёдора Никитича, Карповых, об опале на которых в документах о ссылке Романовых, которые мы использовали выше, ничего нет. Логика летописца такова. Едва схватив, «Фёдора Никитича с братьями отдали приставам и повелели их заковать; родственников же их, князя Фёдора Шестунова и молодых Сицких и Карповых, отдали приставам же. За князем Иваном Васильевичем Сиц-ким послали в Астрахань и повелели его привезти в Москву с княгиней и сыном, заковав. Людей же их (Романовых), которые за них стояли, схватили. Фёдора же Никитича с братьями и с племянником с князем Иваном Борисовичем Черкасским не единожды приводили к пытке. Людей же их, рабов и рабынь, пытали различными пытками и подучали, чтобы они на своих государей говорили. Они же отнюдь не помышляли ничего злого и помирали многие на пытках, и на государей своих не клеветали».

«Царь же Борис, — продолжает Новый летописец свой рассказ, — видя их неповинную кровь, держал их в Москве за приставами много времени. И, замыслив привести их к кончине, с Москвы разослал по городам и монастырям. Фёдора же Никитича послал с Ратманом Дуровым в Сийский монастырь и велел там постричь. Он же, государь, неволей был пострижен, но волей и с радостью великой и чистым сердцем ангельский образ воспринял и жил в монастыре в посте и в молитве.

Александра Никитича с Леонтием Лодыженским (царь Борис) сослал к Студёному морю к Усолью, называемому Луда: там его заточили в темницу; и по повелению (царя) Леонтий там его удушил, а погребен был на Луде.

Михаила же Никитича Романова с Романом Тушиным (царь) сослал в Пермь Великую и повелел ему сделать тюрьму от города в семи поприщах; и там удавили, и погребен он там в пустынном месте, а над гробом его выросли два дерева, называемые кедры: одно дерево — в головах, а другое — в ногах.

Ивана же Никитича (царь) сослал в сибирский город Пелым с Смирным Маматовым; да к тому же Смирному послал Василия Никитича с сотником стрелецким с Иваном Некрасовым. Там же Василия Никитича удавили, а Ивана Никитича морили голодом. Бог же, видя его правду, душу его укрепил.

Зятя же их князя Бориса Камбулатовича с княгиней и с детьми, детей Фёдора Никитича — Михаила Фёдоровича с сестрою — и тётку их Анастасию Никитичну и семью Александра Никитича (царь) послал на Белоозеро и посадил их в тюрьму, а сына князя Бориса Камбулатовича князя Ивана сослал в тюрьму в Яренск.

Князя Ивана (Васильевича Сицкого) царь послал с Тимохой Грязным в Кожеозерский монастырь, а княгиню — в пустынь и повелел их там постричь, да удавили их обоих в том же месте.

Фёдорову же жену Никитича Оксинью Ивановну послал в ...

Конец ознакомительного фрагмента

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную версию.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.