Сергей Четверухин Жы – Шы

ПРОЛОГ СТАРЫЙ ДОМ В ЦЕНТРЕ МОСКВЫ

Ъ…Ъ? Ъ! или все-таки – Ь? – как будет лучше? Дайте-ка подумать. Подождите минуту… Я с трудом соображаю, это вполне простительно, мне двести десять лет, я пережил две капитальные реконструкции, бомбардировку, капризы стихий и я никогда никого не любил. Да, мягкий знак, пожалуй, будет лучше. Гораздо лучше твердого. Хотя бы своим названием. Конечно! Тут и думать нечего. Крепость и твердость – смерть, так считали древние китайцы, затем мои жильцы из общества «Воздержанность и Трезвость» соглашались с китайцами, и мне это известно не хуже, чем было известно им. Когда стены прочны, когда перекрытия и балки намертво схвачены цементным раствором, когда черепица вкручена алюминиевыми болтами по самые головки и крышу не сносит даже при сильном волнении – тогда я просто конструкция. Мертвая конструкция, если не прислушиваться к канцонам, которые выдувает этот противный норд-норд-ост, пользуясь моими щелями, как транзитными коридорами. Мертвая конструкция с кучей окон, дверей, перил, жильцов и бронзовой фигуркой Варвары Смиренной весом девяносто три килограмма на шпиле крыши.

Меня всегда интересовало, почему писатели, которых, к слову, во мне пожило немало, никогда не могут начать своих книг с мягкого или твердого знака? Если бы я был писателем, я бы непременно попробовал.

Ъ? Ь? – красиво? Отлично смотрится, поверьте! Бьюсь об фундамент, чтоб он раскрошился!

Мне двести десять лет. Я никогда не стану писателем! Я никогда не стану издателем. Я никогда не стану читателем. У меня не выйдет даже пару сезонов побыть пятизвездочным отелем с круглым бассейном во внутреннем дворике.

Мне двести десять лет. Но дело не в возрасте. А в том, что я стар. Я чувствую себя на все пятьсот. Я устал и я ворчлив. Поэтому любой может назвать меня стариком. Если вы не имеете терпения к ворчунам, смело рвите эти страницы. Рвите и жгите их! Мусора на свете станет меньше, а тепла больше.

Я мог бы раскаяться в чем-то, если б меня попросили, но я никогда не смогу испытать угрызений совести.

Все, что осталось у меня в жизни, это наблюдать за писателями, издателями и читателями. Благодарствие Варваре Смиренной, фабричные рабочие и красноармейцы во мне больше не живут. С ними вправду было тяжело. Лет семьдесят подряд. Как с язвами в желудке.

Порой эти умники пели, порой слушали радио. Иногда они ели вонючую капусту, а затем начинали долбить во мне дыры, ломая свои хилые сверла о мои капитальные перегородки… Да мне не жаль, ведь я – отпетый мазохист. Пролетарии всех стран, дробите об меня свои железные зубы! Лишь бы не было землетрясения. Согласитесь, даже я имею право на маленькие фобии?

Мне двести десять лет. Но дело не в возрасте. Порой, во сне, я кажусь себе пирамидой, фундамент которой заложили в зыбучий песок три тысячи лет назад. Какие-то нелегальные рабы, которые постоянно стремились бежать в какие-то недосягаемые Небеса. Я перестал радоваться стаям жадных воробьев, засыпавшим на моем чердаке. Мне надоело с умилением наблюдать за хищными голубями, как трещотки стартующими вниз с моей крыши, разбрасывая по миру перья и хлебные крошки. Я устал радоваться солнечным бликам, подогревавшим кирпичи в фасаде, отскакивая на мои стены от окон соседей напротив. И косметическим реставрациям раз в двадцать лет я перестал радоваться и перестал удивляться. Только б не было косого дождя. Только б не было косого… Потому что страхи у меня еще остались. Возможно, это все, что остается, когда ты – старик. А кроме них – одно желание. Как же мне хочется прибить кого-нибудь из моих нелепых жильцов. Чуть напрячься и – обрушить потолок на их бестолковые головы… Или – газ… Это вполне в моих силах. Кого же? Не все равно? Нет… Я медленно выбираю. У меня, в отличие от них, есть время.

Немного обидно, что соседи на другой стороне улицы ни за что не заподозрят меня в страшных намерениях. Я чувствую, как они подозревают меня лишь в несерьезности и легкомысленности. Молчаливо соглашаясь друг с другом, обвиняют в мальчишестве, подмигивая флигельными фонарями. Наверное, оттого, что я очень ухоженный. Реставрация в рамках предвыборной кампании московского мэра. Должно быть, я напоминаю им богатого старика-купчишку, всю жизнь проматывающего фамильные капиталы. Молодящийся щёголь с изношенными внутренностями, над фасадом которого успешно трудилась целая индустрия косметологов, пластических хирургов, фитнесс-выжимал и дорогих омолаживателей. «У-у-у… Как это легкомысленно выглядеть так легкомысленно!» – скрипят они карнизами и гасят огни, пошатываясь, хрустя и индевея под простудным московским норд-норд-остом.

Кружатся антенны. Давно сошли с ума и вымерли флюгеры. Заметает вьюга. Московская зима на пару дней встрепенулась от своей европейской сдержанности и вдарила наконец наотмашь по-славянски.

Откуда-то с третьего этажа звучит музыка двадцатых годов. Оркестр играет тему Уолтера Чемберса «Мой грустный Равви». Мелодия блуждает в моих коридорах, как одинокий бедуин по пустыне. Старуха этажом ниже начинает вслух читать Эмили Дикинсон. Ее сухой надтреснутый голос кружится по комнате, как ветер в ветвях кедра. Дети мучают кошку в четвертой квартире, пытаясь превратить ее в зебру. С помощью лезвия они выбривают полоски в черной кошачьей шерсти и закрашивают их белой гуашью. Кошка орет и царапается. Дети в крови и с лезвием выглядят, как персонажи мультфильмов, которые им так нравятся. Я мог бы обвалить полкило штукатурки на голову старухи. Или – на детей…

Отчего-то не дают покоя апартаменты 15. В апартаментах 15 что-то затевается. Я чувствую это всей отопительной системой. Она – моя интуиция, редко подводит. Дело даже не в количестве странных персон, которые постоянно проникают в квартиру и покидают ее. И даже не в особенном аромате любви и смерти, который, как запах газа, всегда приторно сладок и мучителен. И уж тем более не в клоунском марафоне Live 8, который проводят то ли в поддержку населения Африки, то ли ради Нобелевской премии, которую ни за что не отдадут африканцам. В апартаментах 15 по кабельному каналу смотрят повтор марафона. Боб Гелдоф обращается с экрана к президентам Большой восьмерки, этому совету директоров ЗАО «Планета Земля», с призывом простить Африке ее долги. Потому что жителям Африки не хватает денег на еду, на лекарства, на жизнь. Каждые три секунды в Африке умирает человек. Уилл Смит в Филадельфии призывает всех, кто его видит и слышит, щелкать пальцами каждые три секунды. Потому что каждые три секунды в Африке умирает человек. От отсутствия пищи и от нехватки лекарств. С экрана несется сухой треск костяшек пальцев. В апартаментах «15» пестрое сборище карнавальных личностей слушают это обращение, обсуждают его.

Блаженные филантропы! Наивные гуманисты! Они не понимают, что люди в Африке умирают ради них. Что это сама природа пока – за них. Что если всем жителям Африки дать возможность жить в сытости, не болеть и спокойно размножаться, сколько вздумается, то через сто лет во мне будут жить одни африканцы! Одни лишь черные! А те некоторые белые, которые еще уцелеют, будут населять нищее гетто, где-нибудь в Коньково. Я наблюдаю за ними, я вижу их обреченность и генетическую предопределенность. Запрограммированность белой расы на то, чтобы раствориться в черной. Как капля молока в чашке с кофе. Вы напомните мне, что я слишком стар для переживаний? Вы правы, но должен признаться, что белых мне убивать приятнее…Такой вот расизм.


В квартире девять на втором этаже совсем тихо. Тринадцатилетняя Юля отыскала мамины серьги с древними аметистами, засунула их себе в уши и два часа разглядывала отражение в зеркале. Затем, нехотя укладывая на место, уронила одну серьгу в аквариум. В пятилитровую стеклянную кубышку, в которой плавает только одна рыбка. Любимая бананка отца Юли. Рыбка, изнуренная многомесячной скукой, заглотила серьгу еще до того, как та провалилась в мутный коврик ила. Теперь Юля звонит подругам, в ужасе кудахчет: «Жесть! Жесть! Я в шоке! Что делать?!» – и решает для себя, кого она боится больше – маму или папу?

Звонок в дверь! Юля судорожно шепчет: «Они пришли, пришли! Я перезвоню!» – и бросает трубку. Ее обреченные шаги шаркают по паркету, которым я весь выстелен изнутри, чтобы никогда не чувствовать себя здоровым. Девочка до того напугана, что нарушает первую заповедь родителей: «Смотри в глазок, прежде чем кому-то открыть!» Она распахивает дверь и вздрагивает от неожиданности. На пороге стоят двое неизвестных импозантной наружности. Шикарная брюнетка, которой еще лет десять подряд будут говорить, что она выглядит на двадцать, худобой и ростом напомнившая девочке пожарный шланг, фотография которого украшает восемьдесят восьмую страницу Букваря. Аккурат под буквой «Ш». Брюнетка обмахивает свои впалые скулы и миниатюрные губки огромными накладными ресницами. Из-под ресниц на Юлю уставился задумчивый взгляд зеленоватых, мерцающих в глубине, как два пруда, зрачков. Этот взгляд ни о чем не спрашивает и не дает ответов. Ее спутник внешне выглядит прямой противоположностью. Они вместе – будто Дон Кихот и Санчо Панса, только Кихот – женщина, которой он, в сущности, никогда не переставал быть. Юноше не больше двадцати пяти полных лет, он – пухлый коротышка, его предков лет шестьсот назад насиловали татаро-монголы. По круглому щекастому лицу юноши, на котором никогда ничего не вырастет, будто кто-то полоснул бритвой, и получились две узкие щелки, чтобы обеспечить загадочность взгляда. Коротышка держит за руку свою спутницу, на них обоих надеты футболки с изображением пластиковых ведер, заполненных мусором, и надписью «Мэджик вижн». Красной вязью по белому фону.

– Милая девочка, – низким бархатным голосом начинает брюнетка, – твои родители дома?

Юля нерешительно мотает головой.

– Мы из компании «Мэджик вижн», самой веселой компании, которая отвечает за кабельное телевидение. Надеюсь, вы готовы к подключению нового пакета спутниковых каналов? Ну? Детка, объявление о том, что сегодня мы подключаем новый пакет, всю неделю висело на дверях твоего подъезда. Ты внимательно прочла все объявления? Молодец! Тогда проводи нас к телевизору. Это не займет много времени.

Растерянная Юля, которая действительно читала объявление и даже радовалась по поводу того, что прикольных мультов теперь станет больше, не имеет ничего против. Она пропускает странную парочку в квартиру.

– Вот и чудно! – Брюнетка проходит первая и кивает своему спутнику на затаившуюся в углу комнаты плазменную панель размером с сливной бачок. Пока тот снимает заднюю крышку и ковыряется в переплетенных проводах, брюнетка начинает светскую беседу с испуганной хозяйкой.

– Какие манечки?

– Чего? – не понимает Юля.

– Хобби, увлечения, мании.

– А-а-а… Да так…А у вас?

– Бог на кухне и дьявол в спальне. Это я про мужчин. А как у тебя с теологией?

Юля глуповато хихикает:

– У меня с ней ничего… А кто это такая?

– Да никто, скажу тебе по секрету. Угостишь газировкой? Рыбку давно кормила? – брюнетка подвешивает слова в воздухе с голливудской интонацией, будто находится на съемочной площадке фильма «Десперадо», вот-вот сейчас из своего вагончика выскочит Бандерас, а режиссер вскинет мегафон и прокричит, не скрывая раздражения: «Сальма! Ну, что ты копаешься?! Немедленно в кадр! Работаем дубль тринадцать!»

– Рыбку… недавно… кормила… почти, – всхлипывает Юля и срывающимся голосом рассказывает доброй фее кабельного телевидения о своих злоключениях.

– Это поправимо, – брюнетка гладит ее по растрепанным вихрам, снимает перчатку с левой руки, погружает руку по локоть в аквариум и вынимает рыбку, – смотри-ка! Что я, по-твоему, сейчас сделаю?

Юля крутит головой, не отрывая глаз, полных ужаса, от трепещущей на ладони рыбки. Брюнетка сжимает двумя пальцами голову бананки, так что рот ее открывается, будто собираясь выпустить колечко дыма, и подносит рыбу ко рту…

– Нет! Не ешьте! – вопит Юля. – Это – папина любимая!

– Не ссы! – Фея «Мэджик вижн» бросает на девочку лукавый взгляд и целует рыбу взасос. Юля визжит, спутник брюнетки, не обращая на них внимания, копается в микросхемах, рыбка явно кокетничает, польщенная вниманием. Я начинаю источать запах сырости и горелой оргтехники. Брюнетка заканчивает поцелуй звучным чмоком и, несколько секунд покатав во рту, выплевывает на ладонь аметистовое украшение:

– И что это, по-твоему?

– Волшебство, – выдыхает Юля.

– Открою тебе секрет… То был элементарный засос! Чуешь ветер? Надеюсь, ты все внимательно рассмотрела. Учись! Если честно, перед тобой только что явился акт простого бытового героизма. Ух! Повседневного и будничного, как кусок хлеба…

– Угу, – девочка торопится вернуть рыбку обратно в аквариум, совершенно не задумываясь над словами спасительницы.

– Теперь расскажи мне о каком-нибудь своем героическом поступке?

Юля замирает в растерянности и молча мотает головой, так ничего и не придумав.

– Плохо. Очень-очень плохо. Когда я приду в следующий раз, ты обязательно должна совершить подвиг и рассказать об этом мне. Договорились?

– А как это – подвиг?

– Самое простое – спаси кого-нибудь. – Брюнетка на секунду умолкает, зажмуривает глаза и неожиданно оглашает квартиру истошным воплем: – На помо-о-ощь!!!

Юля вздрагивает и закрывает уши руками.

– Вот… Примерно так… Когда в следующий раз услышишь этот позывной, будь готова!

Юля послушно кивает. В ее глазах плещутся слезы.

Санчо Панса с монголоидным лицом собирает инструменты. Брюнетка бросает на прощание:

– Вот и все. Твой телек улучшил свою породу. Благодари за это Сандро. А меня зовут Анка. И не забудь про подвиг. Я проверю.

Анка рассказывает всем, что ее предки ведут свой род от древнеримского патриция Постума, того самого, с которым состоял в переписке прославленный философ того времени Агритум. Часть этой переписки афористично и емко выразил в известном стихотворении поэт Иосиф Бродский:

«Смена красок этих трогательней,
Постум, чем наряда перемена у подруги…»

Ужас! Ужас, как холодно! А ведь еще тридцать лет назад я с каменно-блочным спокойствием сносил перебои в отопительном сезоне… Что-то согревало в ту советскую эпоху… Водка, парами которой пропитались все мои несущие конструкции, энтузиазм или, может быть, человеческое тепло? Тогда мне казалось, будто мои жильцы греют меня изнутри, почти так же как глинтвейн из дешевого сухого красного вина подогревает их внутренности…

Святые Архитекторы, фундаментально заклинаю, помилуйте меня от этой навязчивой баллады. Невозможно предположить, что жилец из апартаментов 7 на третьем этаже душевно здоров. Я не верю, что у него колено адекватно реагирует на прикосновение резинового докторского молоточка, а по утрам бывает эрекция. Он не здоров, здоровый человек не будет в тридцать четвертый раз подряд слушать эту заунывную балладу «In my place, In my place», да еще подпевать комариным фальцетом. Заступники мои и ревнители, сделайте что-нибудь с ним, с его стереосистемой и с группой «Coldplay» в международном масштабе. Помогите мне, иначе я немедленно обвалю эркер в апартаментах 7 на третьем этаже. Прямо ему на голову. Спасите меня. И вы спасете его.


Вы спросите, откуда я знаю про молоточек и колено? Что я, монолитный истукан, на всю жизнь застывший в фаллическом вызове небесам, могу знать об эрекции, которая существует лишь потому, что существует ее отсутствие? Откуда мне известно об этом? Ответ прост. Всю свою жизнь я не занимаюсь ничем, кроме наблюдения. Если хотите, подглядывания и подслушивания. Слежки и вуайеризма, если вам так больше понравится. Понаблюдайте-ка с мое и не такое узнаете. Скандалы, разочарования, интриги, приготовление пищи, отправление естественных надобностей, ревность, зависть, щедрость, любовь, конечно, любовь и, разумеется, убийство.

Я наблюдаю за жильцами двести десять лет. Я вижу как минимум половину из того, что они называют своей жизнью. Я ни с кем не делюсь наблюдениями. Все двести десять лет. Но дело не в возрасте. Я считаю скучнейшей и лишенной смысла ту половину из жидкого цементного раствора, что они называют своей жизнью, которую я вижу. Я уверен, что вторая половина еще более бессмысленна. Судя по тем разговорам, которые мне удается подслушать. Мне пора на снос. Я смертельно устал наблюдать. И подслушивать. И слушать. И слышать «In my place, In my place» тридцать четыре раза подряд. Я ненавижу источники звука. Я боюсь стереосистем. Я законченый стереофоб. И даже не вздумайте упоминать при мне dolby surround или 5.1!!! Потому что я стар.


Это все апартаменты 15, вечный капитальный ремонт на их стены! Почему я так привязан к ним? Что в них особенного? Да ничего. Четыре комнаты – две спальни, гостиная и кабинет. Вот и вся жилплощадь. Одна спальня сейчас пустует, в другой занята самоизвержением, перепутанная конечностями пара юных любовников, в гостиной телевизор орет: «Bitte-e-er Swe-e-eet Symphony-y-y-y! O, Yeah!», а в кабинете долговязый парень лет двадцати семи, с непрерывно извивающейся по тонким губам саркастической усмешкой, кажется, готовится к детскому утреннику. Он установил на круглый, купленный лет пятнадцать назад в антикварном магазине, стол миниатюрную видеокамеру, включил ее, сам присел напротив, на самый краешек утопического в своей природе кресла, и вещает, вещает… Даже в бумажку не заглядывает. До меня долетают его фразы:

– Заинтригованные созерцатели! Возможно, вы об этом не знаете, но это – правда!

– Писатель Умаров за прошедший месяц появился в трех программах второго канала и в двух программах первого канала. Депутат Акцизов принял участие в четырех программах, вышедших в эфир на первом канале. Детский психолог Мамухов значился гостем в трех ток-шоу, а клип восходящей поп-дивы Амелии был показан двумя музыкальными каналами общим количеством сто сорок раз за месяц.

– Что общего у этих людей? Все они отдали за свои эфиры в прошедшем месяце по сто тысяч долларов США. Счастливые созерцатели! Продолжайте бесплатно смотреть на тех, кто платит, чтобы его показывали.

– Писатель Малютин написал свой новый роман, не по велению души, а по заказу администрации президента.

– В программе «Отныне» две недели назад был показан сюжет об олигархе Козельском. Как он нажил на крови свое состояние и, возможно, отравил жену, чтобы не платить ей при разводе. Этот сюжет был оплачен конкурентом Козельского, магнатом Шубиным. Разумеется, в нем не было ни слова правды.

– Теперь немного рекламы! «Вы застенчивы? – Мы рекомендуем вам постмодернизм!», «Вы скучаете? – Выпейте квасу!», «Вы одиноки? – Топитесь!».

– А сейчас о ваших легких заработках. Для инсценировки написанных сценаристами сюжетов в программах «А судьи кто?» и «Твое корыто, домохозяйка!» требуются типажные исполнители. За роли тридцатилетних стерв, имеющих претензии к своим мужьям, телеканал платит пятьсот долларов за съемочный день. Роли побитых жизнью, деклассированных алкоголиков оплачиваются выше – семьсот долларов за съемочный день. Старушкам, за хорошо сыгранные жалобы на ЖКХ, пенсионный фонд и лично Чубайса, предлагается триста долларов в съемочный день. Наконец, статистам в студии, задающим «гостям» подготовленные редакторами вопросы, в бухгалтерии выдадут сто долларов за день. Присоединяйтесь!

– Наконец, коротко о курьезах. Известный телеведущий Поплавков, который за двадцать тысяч евро отсасывает у заказчиков на корпоративах, вчера обосрался в прямом эфире. В прямом смысле обосрался. Дело здесь не в банальном недержании. Просто ассистент Поплавкова, добавившая ему в чай слабительное, сочувствует литерным. Будьте внимательней к прямым эфирам, дорогие телезрители!

Затем, подражая Уиллу Смиту, изображавшему демиурга в Филадельфии, он поднимает руку и начинает щелкать пальцами. Каждые три секунды – щелчок!

– Каждые три секунды в мире выходит тираж очередной газеты с фотографиями голых Пэрис, Кристины, Джоанны, Бритни… – Щелк!

– Каждые три секунды продажный писака сдает редактору очередной лживый текст – Щелк!

– Каждые три секунды миллиард человек на Планете зомбируется телевизионным мусором – Щелк!

– Каждую секунду всеми вами манипулируют – Щелк!

– Каждую секунду вы теряете секунду жизни…

На этом парень, не переставая играть саркастической усмешкой, поднимается с кресла, выключает камеру и, уже себе под нос, бормочет:

– С новостями телевидения вас знакомил Паша Лютый.

Лютый рассказывает всем, что ведет свой род от лондонского клерка Дж. Альфреда Пруфрока. Эсквайра, не эсквайра – какая разница? Несчастный и неприкаяный Альфред всю жизнь искал идеальную возлюбленную, ту бесполезную и неоправданную, которая одним своим существованием уравновесила бы для него все иглы мира, вонзавшиеся в ранимую душу, доставляя Альфреду невыносимые страдания. Поэт Томас Стернз Элиот описывал эти поиски в стихотворении «Любовная песнь Дж. Альфреда Пруфрока»:

«В гостиной дамы тяжело
беседуют о Микеланджело
Их взгляды знаю я давно
Давно их знаю
Они всегда берут меня в кавычки
Снабжают этикеткой, к стенке прикрепляя
И я, пронзен булавкой, корчусь и стенаю».

Сиятельные Архитекторы! Вы обрекли меня на самую коварную и утонченную пытку. Видеть и слышать все, но не иметь никакой возможности вмешаться. Да, я ропщу! Хоть это и считается смертным грехом! Пусть на другую чашу лягут пацифизм и гуманность – идеалы, с которыми я прожил все эти годы. Я никогда, в отличие от некоторых, не занимался суицидальной деструкцией в виде взрывов газа на кухне или обвалов потолка. Кусок штукатурки, изредка, прорыв трубы или засор в канализации. Вот и все мои реакционерские штучки. Довольно безобидно, не правда ли? До сегодняшнего дня… Сегодня пришло время отказа от идеалов.


Если честно, у меня уже не хватает сил верить в то, о чем мечталось эти двести десять лет бесконечных подсматриваний и подслушиваний.

В каждой квартире две трети времени из той половины их жизни, которая доступна моему обозрению, жильцы говорят о деньгах. Наверное, это самое важное в том, что они называют жизнью. Денег обычно не хватает, сколько бы их ни было. Изредка жильцы радуются до многодневного суицидального запоя появлению большого количества этих денег. Как правило, их появление бывает внезапным и шальным. Но это не делает жильцов счастливыми. Я помню одинокого писателя из третьей квартиры, который побирался всю жизнь, а в пятьдесят четыре года получил за свой роман, который он сам шепотом на кухне называл «язык в жопе у Сталина», Ленинскую премию. Деньги не сделали его счастливым. Он пил на свою премию две недели, а потом за ним приехали люди в белых халатах, и больше он не возвращался.

Если жилец несчастлив, деньги не принесут ему счастья, вот что я понял, наблюдая и наблюдая. От денег может быть толк, только если жилец научился быть счастливым с тем малым, что у него есть, если он сумел объявить и отстоять свою независимость. Когда есть внутренняя гармония, любимые занятия и любимые люди, деньги могут помочь. Помочь увеличить это счастье.

На втором месте у жильцов – любовь. Они говорят об этом чуть меньше, чем о деньгах. Обычно во время завтрака, перед ужином и – чуть-чуть – перед сном.

– Ты меня не любишь! – А ты любишь меня? – Я тебя обожаю. – Люби меня, пожалуйста! – А как ты меня любишь? – Немножко? – Средне? – Или очень? – А свою первую ты любил больше, чем меня? – А ты меня не разлюбишь? – Никогда-никогда? – Никогда! – Никогда!


Я закрываю глаза и каждым кирпичиком ощущаю мозолистые руки строителей, отцовские руки.

Прорабы милосердные! Не бросайте меня! Не дайте утонуть в этом котловане лицемерия, который они называют любовью! Сделайте меня глухим! Погрузите во мрак и слепоту! Лишите меня чувствительности! И, может быть, вы спасете меня!


Я много видел за последние двести десять лет. Я видел мать, которая сдала в милицию своего сына-наркомана, потому что ее любовник не соглашался переехать к ней, пока сын прописан на этой жилплощади. Я видел юную провинциалку, до беспамятства влюбившуюся в статного красивого москвича. И видел его, испытавшего симпатию к девушке, прожившего с нею два месяца, а заскучав, продавшего ее своим кредиторам в публичный дом, который квартировал еще год назад в апартаментах 13. Я видел отца, который приехал из далекой сибирской деревни повидать свою дочь. Дочь не звонила и не писала ему уже несколько лет, только пару раз в год посылала денежные переводы. Не для него, для усыпления своей совести. На переводах был мой обратный адрес, по нему он и приехал, собрав свои последние сбережения. Во второй подъезд, в апартаменты 6. Ему открыл незнакомый человек, который никогда в жизни ничего не слышал ни о нем, ни о его дочери. Она писала на переводах первый, пришедший в голову обратный адрес и отправляла их с Главпочтамта. Чтобы он никогда ее не нашел.

Старик долго сидел на ступеньках четвертого этажа, пережевывая табак сухими губами.

Что уж говорить о любви женщины и мужчины?


Вот прямо сейчас в апартаментах 15, на входной двери в которые, остроумные хозяева, вместо номера, повесили табличку «surr 1.5», в спальне, декорированной розовым сатином, происходит та самая любовь. Любовь? На огромной, королевских размеров кровати, с клетчатым матрасом, поджарый смуглый парень, весь в татуировках змей и рыб, занимается половой любовью с изящной, но смешливой рыжей девчонкой. С ногами, не длиннее тех джинсов, которые она только что с них сбросила, но стройными, как две мачты корабля-призрака. Навязчивым фоном к жизни, как я уже говорил, здесь служит повтор концерта Live 8 по одному из кабельных каналов. Рыжая девчонка, посмеиваясь, трогает своим языком расплюснутый нос смуглого парня и на каждом звучном выдохе крепко сжимает зубы. Половая любовь между мужчиной и женщиной, о которой один мой жилец сто пятнадцать лет назад писал, что это – средство для реализации потенциала личности, работает на них адреналиноотводом. Концерт, виски, трава, кокаин… Нужно сбрасывать излишки ускорения.


Парень, чей нос не раз натыкался на кулак в бесчисленных схватках, рассказывает всем, что ведет свой род от Марии Котоминой, купеческой дочери, которая была помолвлена с поручиком лейб-гвардии семеновского полка Михаилом Гришаевым. Сын уездного дворянина, из орловской губернии, Гришаев слыл умным, образованным и отважным человеком своего времени. Получив прекрасное домашнее образование, самостоятельно сдал экзамен и был зачислен в императорскую лейб-гвардию. Двухметрового роста, статный, косая сажень в плечах, он виртуозно владел вольтижировкой и прекрасно выглядел в мундире, расшитом алыми позументами. Мария не могла устоять. Они познакомились на балу в доме Котоминых, который ее батюшка затеял специально с целью отметить достижение единственной дочерью «светского» возраста. Об их любви впору было слагать роман, подобный «Тристану и Изольде». Их разлука оказалась трагичной, в духе времени, которое ломало судьбы своих героев, призывая их в первую очередь исполнить долг, а уж потом попытаться быть счастливыми. Об этом разрушенном союзе, спустя сто пятьдесят лет, написал поэт Николай Гумилев в своем известном стихотворении:

«Машенька, ты здесь жила и пела
мне жениху ковер ткала.
Где же теперь твой голос и тело?
Может ли быть, что ты умерла?
Как ты стенала в своей светлице!
Я же, с напудренною косой
Шел представляться императрице
И не увиделся вновь с тобой!»

Кровь той самой Машеньки бурлит сейчас в артериях нашего нескромного гиганта половой любви. Именно эта кровь до синевы наливает его маршальский жезл, она вздымает его, как стрелу подъемного крана над стройкой, так, что иногда он больно бьет по животу. Именно эта кровь не позволит ему приспустить свой стяг…

Даже главный Архитектор вряд ли знает, от кого произошла рыжеволосая Смешинка, которая сейчас играет с эбонитовой палочкой потомка. Она облизывает ее, кусает, пытается завязать бантиком. Потомок делится с ней морем. Его корень пахнет водорослями и планктоном. Он два часа назад прилетел из Израиля, восемь часов прошло с тех пор, как он плескался далеко за линией буйков. Он не стал принимать душ по прилету, чтобы поделиться с подругой морем. Она, благодарная, до основания проглотила своего друга, а рукой сжала его, крепко, как умеют влюбленные.

Он корчится от невыносимой экстатической щекотки и с силой вцепляется пальцами в свои растрепанные волосы.

Михаила Гришаева представили Екатерине, которая немедленно повелела определить рослого гвардейца в ее личную дворцовую стражу. Тем, кто нес службу в покоях императрицы, годами запрещалось покидать дворец. К тому же Михаил вскоре сменил пост бодигарда у дверей императорской опочивальни на пост постельного служаки, максимально приближенного к августейшему телу ея величества. Маша дважды пыталась покончить с собой. Горе юной девушки было отчаянным. Она убивалась по ушедшей из ее жизни любви, которая была так огромна, что заслонила саму жизнь. В первый раз, проколов палец ржавой булавкой, она заразила свою кровь. Но кровопускания, своевременно исполненные хирургом Ковалевым, не дали гангрене уничтожить молодое прекрасное тело. Вторично Мария пыталась оставить этот мир, бросившись под копыта упряжки императорской кареты. Ей не повезло. Выскочив из толпы зевак на мостовой, что наблюдали за августейшим кортежем, она запуталась в нижних юбках, споткнулась и упала, не добежав трех шагов до копыт халкетинских рысаков. После этого случая императрица повелела купцу Котомину вместе с дочерью покинуть столицу, дабы «не смущать покоя жителей гордыней непомерной и невоздержанностью»! Купец не посмел ослушаться приказа.

Его пра-пра-в-седьмой-степени-правнук, как солдат на поле брани, накрыл собой рыжеволосую девчонку. Будто взялся оградить от всех сквозняков беспокойного мира. Но девчонке под ним неспокойно. Иначе отчего бы она так кричала и вцеплялась ноготками в его растрепанные волосы? Теперь уже два десятка пальцев лохматят иссиня-черные канаты.

Котомины отбыли в свое фамильное имение в казанской губернии. Там отец на скорую руку выдал Машеньку замуж за графа Смерядского, предводителя уездного дворянства. Граф был старше жены на двадцать три года, непомерно тучен и, по обыкновению, съедал за обедом не менее полудюжины перепелов, громко смеясь шуткам своего камердинера, разбрасывая кости по столу и наслаждаясь тем, как жир стекает на салфетку по трем его подбородкам. Однако, спустя год Мария понесла. На Пасху она родила очаровательную двойню, мальчика и девочку. Илюшу и Прасковью.

Потомок перевернул рыжеволосую подругу и пробрался в нее сзади. Двуспинное животное, как пятибалльный шторм, раскачивает огромную кровать. «Вы еще не кончили?» – в приоткрытую дверь заглядывает Паша Лютый с вечно блуждающей усмешкой, за ним несется «Get Up, Stand Up». Это на сцене в Филадельфии объединились «Блэк Айд Пис» и часть многочисленного семейства Марли. «Вы еще не кончили? Значит, еще не состарились! Значит, вам пока есть что поведать друг другу!» – Лютый делает нарочитый жест рукой, проповедуя викторианский дендизм и пародируя рекламные ролики одновременно.

А летом имение Смерядского захватил Пугачев. Графа повесили во дворе барского дома. Марию в столовой сильничали калмыки, чудом она смогла вырваться, добежала до двери, босиком спрыгнула с крыльца, бросилась к колодцу и рухнула в него, вопя о спасении от своей тягостной, темной и безрадостной бабской доли. Да еще немного – о спасении души. Ее третья попытка оказалась удачной.

А ее пра-пра-в-шестой-степени-правнука, все еще пахнущего морем, зовут Слава. Он – нигилист и мизантроп, но зарабатывает на жизнь ремеслом рок-звезды. Вы точно знаете его песни. Если суммировать их трансляции по всем радиостанциям большой страны, то окажется, что в разных регионах граждане России слушают эти песни каждые тринадцать с половиной секунд.

В последние мгновения половой любви, которые любой режиссер определяет как «экстра-экшн», Слава старается не отбрасывать тени. Он готов влачить жалкое ангельское существование двадцать четыре часа в сутки, лишь бы эти несколько секунд побыть воплощенным дьяволом. Вот он замирает, несколько раз дергается в конвульсии, а его подруга судорожно сжимает бедра и жадно хватает ртом его палец. Теперь в ней будто два мужчины. Большой и маленький… Чуть больше, чем нужно для реализации потенциала личности, чуть меньше, чем ей требуется для адреналиноотвода.

Детей Марии взяла к себе кормилица, вырастила их в крепкой крестьянской семье, воспитав в трудолюбии, чинопочитании и православной вере. С тех пор род их не прекращается, в нем были плотники, рыболовы, учителя, врачи, два генерала, архиерей, прокурор, ученый-этнограф, главный инженер аллюминевого завода и рок-звезда – певец, сонграйтер, фронтмэн группы «Аллигархи». У звезды есть двоюродная сестра Дарья. С неправильным прикусом, вечными брекетами и со смертельной зависимостью от сигарилл «Half Corona». Как большинство сестер, она терпеть не может музыку своего братца.

У подруги рок-звезды выдающиеся зубы. В прямом смысле. Они выставляются с верхней челюсти далеко вперед, будто любопытствуют, что это там за туфли сегодня на хозяйке? Эти верхние резцы значительно крупнее и белее, чем те, что на нижней челюсти. Они делают девицу похожей на белку. Если бы она совершила преступление, то на вопрос следователя об особых приметах все, кто ее знает, в первую очередь говорили бы о зубах. Ее зовут Лера. Но друзья предпочитают называть ее, как я уже предположил, Белка. Это имя даже стало ее сценическим псевдонимом. Она – поп-звезда. Какая разница между рок-звездой и поп-звездой, спросите вы? Ах, если б я знал! Если б я знал, я давно стал бы пятизвездочным отелем!


Да, мне двести десять лет. Но дело совсем не в возрасте. Мне холодно. Может быть, я и есть осколок первого ледника на этой повсеместно теплеющей планете. Мне ужасно зябко и промозгло.

Я никогда не украшу себя парой прекрасных, как мерцающие звезды, сережек. Я никогда не стану коллекционером рыбок. Я никогда не стану ангелом на кухне и дьяволом в постели. Я никогда не буду юным любовником. И ничьим возлюбленным. Никогда.

Я никогда не буду выступать на огромных концертах в пользу голодающих в Африке. Почему все помешались на этой Африке? Тот же концерт, что служит навязчивым фоном к половой любви в апартаментах 15, пуская слюни от восторга, наблюдает нетрезвая компания из апартаментов 12, на третьем этаже во втором подъезде. Четыре человека у огромного плазменного экрана порывисто дышат в свои коктейльные трубки. «Дай-ка мне рогалик», – просит девица с выкрашенными в цвета норвежского флага кучеряшками. Она – хозяйка апартаментов, то есть – ответственная квартиросъемщица. У ее ног развалился сонный лабрадор. Его уши, два огромных опахала, заменяют кондиционер. Еще двое парней – в гостях у «норвежки». Один – худощавый в очках, потомственный интеллектуал, второй – атлет с бритой головой, которого худощавый периодически обзывает «качок». Качок передает девице то, что она просила, не отрываясь от экрана, и тут же орет на всю комнату: «Он позвал Пита Доэрти! Ай старый пидарас! Смотри-смотри, он ему руку целует!» Всеобщая возня и ликование! Девица вонзается своими резаками в мягкий белый хлеб. Такой же мягкий, как волосы пшеничного цвета, уложенные в многоступенчатый венок по всей голове ее подруги, четвертой участницы посиделок. «Кто такой Марк Волан?» – спрашивает эта красотка. «Не Волан, а Болан… Да был такой рок-стар. Уже умер…» – бросает интеллектуал, не отрываясь от экрана. И тут же хватает початую литровую бутылку виски: «Подставляйте! Даешь Ferrari Moreno в каждую африканскую семью!»

К ним в дверь звонят! Они долго препираются, кто пойдет открывать. Хозяйка каждые десять секунд повторяет, что ей – лень, что у нее – месячные и вообще, свободная жилплощадь – ее посильный вклад в сегодняшнее веселье, поэтому – отвяжитесь. Наконец, встает качок и нехотя направляется в прихожую, бросив на ходу длинноногой блондинке:

– Маня, я тебе вчера секс проспорил. Вместо этого иду открывать дверь. Учти и запомни.

Блондинка фыркает прямо в коктейльную трубочку. Лабрадор торопливо слизывает капли виски пополам с яблочным соком с ее лица. Конечно, она нуждается в утешении. Нет тех, кто не нуждается.

Качок, не спрашивая «кто там?», распахивает дверь и мутным взглядом встречает двоих неизвестных артистической наружности.

– Вы кто?

– Потомки тех, кто уже умер, и предки тех, кто еще не родился, – серьезно отвечает девушка в малиновой пилотке, заколкой пришпиленной к редким прямым белесым волосам. Она выглядит таинственно, но не так, как резидент шпионской организации. А так, как девушка, прочитавшая роман о резиденте шпионской организации. Несмотря на зимний вечер, на ней – солнцезащитные очки в зеленой оправе и оранжевые босоножки. Она невысокого роста, но все, что у нее между очками и босоножками, вызывает аппетит и тахикардию. Рядом с ней – высокий крепыш, который, попади они в другую историю, мог бы сойтись с качком в равном спарринге. Не случилось. На гостях надеты футболки с изображением веников, совков и надписью «Мэджик вижн».

– Шу-у-утка! – крепыш жизнерадостно хохочет и подает качку руку, – я – Никита, а она – Илона. Мы из компании «Мэджик вижн», устанавливаем новые пакеты спутникового телевидения. Объявление читали? – Никита вполне мог бы заменить Брэда Пита на съемочной площадке фильма «Калифорния». Партнерши по съемкам не стали бы протестовать.

– Да я… не читаю. Не местный я. Эй, Томка, – орет качок в комнату, – к тебе – спутниковое телевидение!

– Пусть проходят! – доносится из комнаты.

Никита с Илоной входят в комнату.

– Всем привет, – Никита распахивает куртку, внутренняя сторона которой увешана гирляндами отверток, щупов и прочей мишуры, – как говорится, «джаст э момент», то есть «вэйт э минэт».

Он решительно наступает на телевизор с пультом управления наперевес. Телевизор пасует и отключается.

– У-у-у, обломал! – компания разочарованно гудит и пытается искать поддержку в бокалах с виски.

– Не волнуйтесь, мы очень быстро, одну песню пропустите, не больше, – Илона заполняет паузу. Она вопросительно смотрит на худощавого интеллектуала: – Мсье, не нальете мне виски?

Вопрос попадает в цель. Бокал с виски оказывается в ее протянутой руке раньше, чем худощавый интеллектуал ловит недовольный взгляд своей подкрашенной подруги.

– Ну, за Африку! – Илона выпивает, не чокаясь. Все выпивают. – Вас действительно так волнует эта тема?

– Да нам просто песни нравятся. Концерт посмотреть по приколу, – отвечает интеллектуал.

– Да ты что! Там такие дети несчастные, – возмущенно машет на него ответственная квартиросъемщица, – нас очень беспокоит Африка!

– Африке реально надо помочь, – качок подспудно начинает соревнование с интеллектуалом за внимание новой самки в стае, – мы, русские, всем поможем! Всегда помогали…

– Так в чем же дело? Почему не помогаете? – Илона перемещает на лоб свои зеленые очки, и всех собравшихся, кроме копающегося в пыльном чреве телевизора Никиты, удивляют ее глаза. Слишком больные глаза. Невозможно сразу сказать, какого они цвета. Потому что ее белки, навыкате, исчерканы кривыми линиями лопнувших сосудов. Оттого кажется, что глаза у Илоны ярко-красные, как два светофора в режиме запрета. – Не обращайте внимание. Много читаю по ночам, компьютер и все такое. Так почему не поможете Африке?

– А чем мы можем помочь?

– Мне мать с сестрой содержать надо…

– А мне самой в фирме платят, как африканке!

– Нежелание – тысяча причин! Желание – тысяча возможностей! – Илона возвращает очки на место.

– А что, компания «Мэджик вижн», кроме установки спутниковых пакетов, занимается воспитанием населения? – язвит худощавый, – бонусом, так сказать? Вы сами-то для кого-нибудь что-нибудь когда-нибудь пожертвовали?

– Нет. Но я не сочувствую Африке. И не смотрю концерты в ее поддержку, – парирует Илона. – Если бы сочувствовала, сделала бы то, что может сделать любой, в том числе и вы. Завербовалась бы волонтером в Зимбабве, продала бы квартиру, а на деньги купила бы лекарства… на безрыбье хоть телевизор вот этот отослала бы. В Африку!

– Да иди ты сама в Африку!

– Да-да, нечего нас учить! Сделали телек и валите подобру!

– Мы уж сами разберемся, что нам с квартирой делать!

– Так разберитесь! Сделайте, пожалуйста, хоть что-нибудь, – просьба Илоны отнюдь не звучит как насмешка. Наоборот, в ней слышится искренность, – сделайте что-нибудь! Хоть что-то!

– На фига? – не выдерживает качок.

– Чтобы стать героями. Чтобы рассказать летописцам, что однажды совершили подвиг. Простой бытовой героизм. Повседневный и будничный, как этот виски…

Илона разворачивается и выходит из квартиры, пристроив пустой бокал на тумбочку. Никита спешит следом, на ходу бросает:

– Теперь у вас одним каналом больше. Наслаждайтесь, герои.


Понаблюдайте-ка за людьми двести десять лет подряд, и ваша интуиция будет гораздо утонченнее моей. Вас интересует, почему я все время возвращаюсь в апартаменты 15, когда вокруг происходит так много всего любопытного? В третьем подъезде вешается разоблаченный милиционер-оборотень Какорин. Нет-нет, он не хочет всерьез умирать, просто душа его требует поступка. Конечно же, он надеется, что его спасут. И его спасает звонок в дверь.

– Кто там?

– «Мэджик вижн».

В восьмой квартире пожилая пара только что зачала ребенка, которого они безуспешно пытались родить на протяжении двенадцати лет. Они пока в неведении, изможденные и потные, сжимают друг друга цепкой хваткой опоссумов на супружеском ложе. Они узнают о зачатии через три недели, когда она, встревоженная, а скорее, обнадеженная, не веря и боясь обрадоваться отсутствию месячных, придет на прием к своему гинекологу. И никто пока не знает, что у них родится гениальный физик, благодаря которому половина научной фантастики, которую сочиняет в данный момент букеровский лауреат в апартаментах 5, станет реальностью.

И писатель, и супружеская пара довольно раздраженно воспринимают звонки в свои двери. Писатель даже пытается игнорировать звонок, кричит:

– Никого нет дома!

Но и он, вопреки своему настроению, не устоит перед паролем:

– «Мэджик вижн»! Открывайте!

Так много интересного происходит в разных квартирах. Почему же я все время возвращаюсь в апартаменты 15?

Когда в одиннадцатой квартире, бывший когда-то символом пижонства большого города, красавец и атлет Миша Крейсер курит по две пачки синих Gauloises в день и страдает от мучительного раздвоения собственной натуры. Каждый день в настоящей жизни Крейсера похож на шоссе, две половины которого движутся в разные стороны и разделены двойной сплошной точно посредине. В первую половину дня Крейсер переполнен здоровой злостью и потусторонним энтузиазмом. Стиснув зубы, он миллиметр за миллиметром, ползком движется по комнате, упражняя сломанный два года назад позвоночник, которому врачи вынесли категорический вердикт: «Не заработает!» На вторую половину дня сил у Крейсера не остается. Ни физических, ни душевных. До глубокой ночи он лежит в постели, как больной, ест все подряд без остановки, как больной, и до самозабвения смотрит в телевизор, как больной. Такова цена его ежедневной депрессии. К нему звонят, стучат, но он не открывает. У него просто нет сил выбраться из постели:

– Какой «Мэджик вижн»? Идите в жопу!

Так почему же я зациклился на апартаментах 15?

У меня нет ответа на этот вопрос.


– Есть идея! – в апартаментах 15 татуированный Слава курит у окна, сверкая белыми зубами в лунных отблесках. – А что, если затащить какого-нибудь бомжа к нам, и пусть Лерка перепихнется с ним. А мы позвоним… к примеру, оболтусам из «Роллинг Стоуна», деликатно зазовем в гости, как бы выпить с нами, а тут Лерка с бомжом! Они увидят это дело и обязательно напишут! Представляете заголовки: «Под кем стонет российский шоу-бизнес?! Поп-звезды сосут у бомжей! Россия на грани катастрофы! Мадонна заявила: „До такого блядства я не возвышалась даже в лучшие годы!“ и обвиняет Белку в дискредитации профессии!»? А? Точно, вся страна от нее после этого отвернется.

– Сам соси у бомжа! – брезгливо морщится Лера-Белка, – я не самоубийца… подхватишь еще… разрушитель…

– У тебя социальный снобизм. Ты и детям Африки, я заметил, не сильно сочувствуешь…

– А у тебя – социальный цинизм. Такие эксперименты проводить над бомжами, пользуясь их униженным положением!

– Тебе вообще-то помочь пытаюсь, – с изи-ворчливостью комментирует Слава, – у меня-то все зашибись! Мне моя популярность оч-ч-чень даже нравится!

Слава любуется собой, не скрывая врожденного нарциссизма. Он давно уже превратил его в свою фирменную товарную марку. Он предается нарциссизму с таким обаянием и самоиронией, что этого никого не раздражает, а многим именно эта маска из его арсенала видится наиболее очаровательной.

Сандро в майке «Мэджик вижн», возбужденный походом по квартирам, как всегда предлагает радикальные решения:

– А может, по хрестоматии все сделать? Как учили старшие поп-идолы? Вышибем окна, выбросим телики на улицу? Еще барахла накидаем… Мусора прибегут, а мы тут обкуренные! Они, естественно, заведут дело! Готов скандальчик и пиарчик!

– Да кто об этом напишет, – неторопливо парирует Слава, – кого волнует в наши дни раздолбанный телик? И обкурившиеся поп-звезды сегодня – норма. Все только этого и ждут от артистов, никого этим не зацепить. Если бы она вообще не пила, не курила, не нюхала! Вот это было бы выдающейся новостью для таблоидов. Но… все уже знают, что она это делает. Надо еще резче! Пусть Белка дом подожжет… все равно он – старый.

– Ну, уж нет! И без мусоров, пожалуйста, – лениво тянет Илона, – у нас кокоса в квартире лет на пятнадцать строгача. Для каждого…

– Сандрик, ты же компьютерный гений! Давай сделаем очень-очень-очень порочные фотки с Леркой и в сети развесим? Пусть человечество плачет и дрочит!

– Да было уже… Сто раз… Не помогает.

– Давайте спросим Лютого?

– Лютый – голова! Лютый не растрачивал семянной фонд, он соображает!

– Лютый делом занимался!

– Лютый, иди сюда!

– Лучше вы ко мне, – кричит из соседней комнаты Лютый, – здесь Muse из Парижа показывают. У них ломовая примочка на басу! Полный дисторшн!

Компания перетекает в гостиную.

– Я думаю, – начинает Лютый, не отрываясь от экрана, – надо действовать в стиле артистичных натур. Вы сейчас как запряженные рабочие пони бродите по кругу, в котором только – секс, алкоголь, наркотики и банальные оскорбления журналистов. А надо пойти дальше! Необходимо надавить на болевые точки нации. Задеть то, что более всего дорого простому россиянину. Давайте пойдем от обратного. Для начала найдите эти болевые точки. Чего народ никогда не сможет простить народному артисту?

– Прыща на физиономии?

– Фигня. Посмотрите на Ющенко…

– Так он же политик.

– Политик, которого показывают по телевизору, – такая же звезда шоу-бизнеса. Не лучше Киркорова. Так чем еще артист может задеть национальное сознание?

– Если жопа в десять раз больше головы?

– Ну, во-первых, Белке это никак не грозит, а во-вторых, гляньте на Куин Латифа? Во сколько раз у нее больше? Никого не парит!

– Участие в серийных убийствах?

– Вы это говорите в стране, где из каждой третьей тачки играет «русский шансон»? А бруклинские рэперы? А альбомы песен Чарльза Мэнсона?

– Тупик.

– Тупак.

– Я вам назову три вещи, которые народ вряд ли простит любому артисту, как бы сильно не был к нему привязан. Первое. Презрение к себе, то есть к народу. Выйди на концерт в майке с надписью: «Быдло вы все! И скворешники ваши – говно! И срать я хотела на ваши рождественские каникулы, ипотеки и программу помощи молодым семьям!» Скажи пару раз на пресс-конференции: «Как же меня заебали мои слушатели. Тупые дегенераты с проклятым прошлым и мутным несветлым будущим!», «Потные хорьки с телевизором вместо мозгов!», «Дебильные патриоты!», «Вечное стадо!». Увидишь, забвение обеспечено. А может, и ненависть в национальном масштабе.

Второе. Надо обидеть детей. Понимаю, это непросто, тем более что ты любишь детей. Но это точно сработает. Вот, к примеру, самый облегченный вариант… Съезди с шефским концертом в детский дом, пригласи с собой телевидение, объяви какую-нибудь крутую благотворительность… И между делом сунь там пару легких затрещин беззащитным малышам. Да еще зажми нос и скажи, что от них воняет… неблагополучием… Увидишь, в сердцах нации это отзовется благородным гневом.

– А третье?

– Третье? Очень просто. Стань смертельно скучной.

Вся компания долго молчит, переваривая бесчеловечные идеи своего товарища. Лютый пристально вглядывается в глаза каждому, пытаясь считывать информацию с глазного дна – его последнее хобби.


В трансляции самого грандиозного концертного марафона всех времен «Пинк Флойд» начинают свое занудное шоу, которое вызывает ленивый интерес их ровесников только фактом воссоединения группы с бывшим басистом Уотерсом. Впервые за двадцать с лишним лет и всего на один концерт. Чего не сделаешь для Африки. Компания в апартаментах 15 расслабленно валяется перед экраном, пустив по кругу кальянную трубку.

– Лютый, когда? – спрашивает Анка в майке «Мэджик вижн».

– Своевременно, – отвечает Лютый.

На песне «Wish you were here» Слава начинает нежно покусывать ушко своей подруги, целует ее в шею, затем берет за руку Белку, что-то шепчет ей на ухо и уводит в спальню.

– Вы опять за старое? – завистливо кривится им вслед Никита в майке «Мэджик вижн». – Ну-ну… пожилая супружеская пара обострит сексуальные ощущения!

– Да отстань ты от них, люди давно не виделись, – одергивает его Лютый.

– А смотреть? Не будете? – окликает любовников Анка.

– Потом посмотрим.

– Может, они опять сойдутся? – нарочито благостно мурлычет Илона, хотя любой имеющий уши услышит в ее «сойдутся» тревогу и опасение очередного приступа моногамности объекта, который она не оставила надежду когда-нибудь заполучить. – Лютый, когда начнем?

– Скоро, – отвечает Лютый.


Музыка грохочет. Может, они правы, и нет в мире ничего прекраснее голоса Gibson Les Paul, с мягким объемом и легкой хрипотцой? Пол Маккартни с Джорджем Майклом голосят: «Baby you can drive my ca-а-аr», в унисон, почти одинаково артикулируя: «бэ-е-е-йби», но каждый имея в виду что-то свое, очень личное.

– Ну, поехали! – хлопает в ладоши Лютый. – Начинаем сеанс!

– У меня все готово! – кричит Сандро, колдуя у компьютера в кабинете.

– Запускай! – командует Лютый. Все остальные, кроме ветеранов постельных баталий Белки и Славы, уединившихся в первой спальне, сгрудились вокруг телевизора в гостиной и приготовились наблюдать.

Телевизор ведет себя так. Сначала экран гаснет, превратившись в черный квадрат, в котором компания наблюдает свое коллективное отражение. Затем по экрану пробегают синие полосы, что-то трещит, шуршит, и из помех возникает изображение красавицы Анки в майке «Мэджик вижн». Она смотрит на зрителей серьезно, даже строго.

– Дорогие телезрители!– доброжелательным тоном Ангелины Вовк начинает вещать Анка в телевизоре. – Пожалуйста, не пытайтесь управлять своим телеприемником. Теперь им управляем мы. Не нажимайте никакие кнопки и не трогайте ручки настройки! Если вы это сделаете, ваш телевизор взорвется! Это не шутка. Хорошо поняли? Вот и славно. Тогда мы начинаем сеанс «Мэджик вижн»!

На экране крутится заставка и возникает лицо Лютого. Из телевизоров во всех моих квартирах несется:

– Заинтригованные созерцатели! В эфире – новости телевидения. Возможно, вы об этом не знаете, но это – правда!

– Писатель Умаров за прошедший месяц появился в трех программах второго канала и в двух программах первого канала. Депутат Акцизов принял участие в четырех программах, вышедших в эфир…

В этот момент все участники дружеской компании одновременно перестают контролировать свои эмоции. Девчонки начинают визжать «Получилось! Получилось!», парни прыгают по комнате, пародируя орангутанг-фристайл, затем все разбегаются по квартире. Илона бежит на кухню за шампанским. Никита торопится во вторую спальню за животворящими «Раста Энджелами», чтобы обновить кальян. Анка с криком: «Во мы дали! Обоссаться!» бросается в туалет. На несколько минут Лютый у экрана остается один. Неожиданно его казавшаяся неистребимой усмешка исчезает с худого лица. Оно приобретает грустный, даже обреченный вид. Лютый – художник. Ему всегда грустно, когда очередное произведение закончено. Он устало падает в кресло и наливает себе виски в бокал на три пальца.

На телеэкране заканчиваются «новости телевидения», снова крутится заставка «Мэджик вижн», ее сменяет изображение Илоны:

– Мы начинаем литературные чтения,– Илона раскрывает толстый том у себя на коленях, делает глубокий вздох, и из всех телевизоров, к которым припали мои жильцы, звучит: – В первый понедельник апреля 1625 года все население городка Менга, где некогда родился автор «Романа о Розе», казалось взволнованным так, словно гугеноты собирались превратить его во вторую Ла-Рошель…

Лютый готовится, но так и не успевает испытать ностальгическое блаженство. Перед ним внезапно возникает бледное лицо Белки. Заостренный нос, вываливающиеся из орбит глаза, четыре веснушки, как кровавый креп, выделившийся на белом.

– Слава… Там Слава… – голос Белки дрожит.

– Что Слава? Умер от оргазма? – язвит Лютый.

– Нет… Выпал из окна.

Ее последнюю фразу слышат почти все гости этой примечательной квартиры. Илона с открытой бутылкой шампанского, Никита с кальяном, Анка, благоухающая жидким мылом. Все они вернулись в гостиную. Все, кроме Сандро, который продолжает нести вахту у компьютера в кабинете. Все на секунду замирают, оцепенев от известия, затем срываются со своих мест и, наступая друг другу на ноги, несутся в первую спальню к балкону, с которого, по словам Белки, вывалился несчастный Слава. Белка одна остается в неподвижности сидеть перед телевизором, уставившись в него удивленным, невидящим взглядом. Телевизор голосом Илоны продолжает вещать:

– Молодой человек… Постараемся набросать его портрет: представьте себе Дон Кихота в восемнадцать лет. Дон Кихота без доспехов, без лат и набедренников, в шерстяной куртке, синий цвет которой приобрел оттенок средний между рыжим и небесно-голубым. Продолговатое смуглое лицо; выдающиеся скулы – признак хитрости; челюстные мышцы чрезмерно развитые – неотъемлемый признак, по которому можно сразу определить гасконца…

– Слава! Сла-а-а-а-ва! Ну, где ты спрятался, подонок? – доносится из спальни.

– Посмотри в шкафу!

– А палкой под кроватью?

– Ну, ты даешь, – Лютый возвращается к Белке в гостиную, – никогда не думал, что тебя возбуждают примитивные розыгрыши.

– Что ты говоришь? – Белка встрепенулась, будто очнувшись от обморока.

– Сама знаешь! Нет там никакого Славы. Скажи ему, пусть вылезает, где он там… розыгрыш оценили, посмеялись, зачем дальше прятаться?

– Слава! Выпал! Из окна! – Белка отчетливо шепчет эти слова в лицо Лютому. Ее шепот гораздо громче крика, и по тому, как вращаются ее зрачки, как напряжены побелевшие губы, Лютый понимает, что она либо сошла с ума, либо он сам чего-то не понимает.

– Белка! Вернись в себя! Под окном никого нет!

ГЛАВА 1 ФОТОГРАФ АГЕЕВ

Телефон рвется в клочья, только я не слышу.

За меня слушает автоответчик.


– Срочно приезжай. Здесь Крейг Дэвид. Чем-то закинулся…Он уже целуется с Филимоновым из «Лимпопо»! Срочно!!!


Автоответчик помалкивает с многозначительным видом.


– Ты где? Где ты, задери тебя лосось?! Ты не должен этого пропустить! Бомба! Это бомба! Пахнет импичментом, я отвечаю!


Автоответчик понимающе мигает индикатором.


– Где тебя носит? Здесь Она! Пьяная в жопу! С каким-то купчишкой! Ты не поверишь, она только что отсосала ему под столом! Ты должен был это видеть!


Индикатор автоответчика смущенно краснеет.


– Срочно приезжай! Белка в беде! Слава разбился! Ты нужен Белке! Ты ей очень нужен!


Автоответчик слушает. Или делает вид, что слушает.


Я никогда не отвечаю на звонки раньше 14.00.

Сон для меня – последнее укрытие, я подсажен на него сильнее, чем иной нефтесос на свою иглу, и в мире нет поводов, способных извлечь меня оттуда. Сколько бы денег они ни сулили.

Обычно я возвращаюсь из ночного в пять… пять тридцать утра, разгружаю Лейлу, кормлю Сириуса и заваливаюсь в альков с книжкой «Улисс». Я вовсе не настроен читать, я устал и вообще не люблю читать, но читать надо. Такая примета. Не помню, откуда она взялась, должно быть, от бабушки, как большинство бессмысленных, но красивых ритуалов в моей жизни. Определенно от нее. Бабушка часто кодировала меня проникновенным задушевным шепотом под видом детских сказок и колыбельных. В одной из сказок у героя не могло быть удачного завтра, если перед сном он не прочитает хотя бы страницу из какой-нибудь никчемной, но мудрой книги. Так бабушка заботилась об эволюции нашей фамилии. Она мечтала, чтобы на мне прервался род рабочих и военных, которые отравили ее жизнь, и начался новый род прекрасных образованных интеллектуалов – ученых, писателей, врачей, юристов, фотографов, на худой конец.

В пятилетнем возрасте я легко поддавался такому гипнозу. Я усвоил, что читать перед сном – непременное обязалово, но вместе с этим впитал и то, что достаточно читать страницу. Одну страницу. Последние пятнадцать лет, прошедшие после смерти бабушки, я читаю подаренный ею «Улисс» перед тем, как провалиться в свое мягкое бархатное «ничто» без вспышек и видений. Еще полгода – и этот гигантский бук будет перелистан мной в пятый раз, но – лопни все мои фотовспышки! – я все равно уже не помню, с чего там все начиналось. «Amnesie in litteris», как сказал один швейцарский доктор, у которого не получалось вспоминать даже тексты собственных рецептов, – потеря литературной памяти! Поэтому, скорее всего, через полгода, я в который раз начну перечитывать «Улисс» заново. Думаю, ближайшие сорок лет за мой покой будет отвечать эта гигантская книга, которую сто лет назад написал ёкнутый на всю голову парень из Ирландии по имени Джеймс Джойс. Правда, у меня никогда не получалось воспринимать его как писателя. Потому что в детстве я посмотрел фильм о нем с красавчиком Макгрегором в образе. Так что если мне скажут, что Джойс в перерывах между корпением над главами «Улисса» летал спасать галактику с лазерным мечом в руке или нырял в унитаз за крэком, – я не удивлюсь.

Пока вчитываюсь в то, как мистер Блум стряхивает основную массу стружки и вручает Стивену шляпу с тросточкой, Сириус, сытый и томный, сворачивается на моей ноге в пушистый белый клубок, пару раз благодарно мерцает мне в лицо своими разноцветными глазами, зажмуривается и начинает урчать, как подземная речка. Спустя пять минут мы уже урчим оба. Еще через пять минут я начинаю храпеть, ворочаться, сбрасываю Сириуса с ноги и переворачиваюсь на живот. Только так я могу начать свое восьмичасовое плавание по безмятежности.

Все это время мне звонят. Звонки на мой номер вообще никогда не прекращаются. Это оттого, что предыдущие семь лет жизни я отлично позаботился о входящих. Не поверите! Я много работал. Мои друзья с вверенными им глазами и ушами есть повсюду. Таксисты из Домодедово никогда не сочтут за труд позвонить мне, чтобы поделиться своим утренним миражом – в четверть седьмого утра с лондонского рейса сошел кто-то очень похожий на солиста «Jamiroquai». Его встретила русская девушка, которую он поцеловал совсем не так, как обычно целуют случайного гида-переводчика. Они до сих пор целуются в баре, пока охранник Джей-Кея получает багаж. Официанту из «Крыши» не зазорно будет скинуть мне SMS-ку о том, что Лена миссис-Газовый магнат только что в туалете клуба сделала минет футболисту питерского «Зенита». Они до сих пор в клубе, я еще могу успеть. Стрип-фея, полирующая пилон в «Театро» со шпионским удовольствием – «ха-ха… буду говорить быстро… я заперлась в туалете… ты же знаешь, как у нас строго… и где, ты думаешь, я прятала телефон?..», – прощебечет мне имя вождя думской фракции, который уже два часа пьет водку и заказывает прайват-дэнсы, как фисташки. И это – не считая всякой мелочи, насчет которой меня тревожат бармены, охранники клубов, хостесс уютных московских гостиниц. Про педофилов рок-звезд, задирающих в клубе юбки своим тринадцатилетним фанаткам… Про актера, исполняющего крутого спецназовца в популярном сериале, который тискает сейчас своего бойфренда в тихом ресторане, про пьяного в хламину пай-мальчика, поп-звездочку, любимца домохозяек, которого они всегда ставят в пример своим неразумным чадам. Шесть утра – время всеобщих афтепати. Измены, пороки, извращения с наслаждением переживают этот торжественный период в цикле бесконечного Праздника.

Люди, люди, люди… Я должен бы фотографировать этих людей. Хотя больше люблю фотографировать животных. Но – работа и деньги…Я никогда не мог сопротивляться, я же не герой.

Только все равно в это время я сплю. И во сне активно теряю деньги.

Я могу проспать двадцать-тридцать тысяч евро и даже не увидеть сон. Красивый сон про девочку с калейдоскопическими глазами. Пока я похрапываю в обнимку с пушистым Сириусом, которого за его разноцветноглазость следовало бы прозвать Боуи, целые состояния уплывают мимо моей прищепки. Но безмятежность стоит того.

Возможно, я подхватил этот заразный вирус от Сириуса. Он очень своенравный кот, с космическим сознанием, характером первой леди и мезозойским чувством свободы. Когда Сириуса перестает устраивать сложившийся миропорядок, он протестует как истинный анархист. Например, если ему не нравится еда в его зеленой, расписанной конопляными узорами миске, он не станет устраивать истерику и царапать когтями обои. Он просто накакает в миску. Прямо на еду. В этом смысле я гораздо более скован. Я вряд ли смогу прийти на званный ужин и, не найдя на столе своей любимой окрошки, насрать во всю остальную фуагра. Хотя… поживем увидим.

В 14.00, сбросив смирительную рубашку сна, за первой чашкой кофе я веду учет потерям. Просматриваю SMS, изредка перезваниваю по некоторым определившимся номерам:

– Привет, Пит. Что было? Опять «Тату»? А чем занимались? Всего лишь? Нет… Нет… Не беспокой меня по таким пустякам… Это мне уже не интересно… Да ладно, не напрягайся, мужчина… Я все равно тебе благодарен… Хорошо-хорошо, беспокой меня по любым пустякам… ты же знаешь, без тебя я – никак… давай… жму.

Сегодня в памяти моей дурацкой коммуникативной игрушки – двадцать один неотвеченный звонок и двадцать семь новых непрочитанных сообщений. Первые пятнадцать – почти одинаковы. В них повторяется одно и то же слово плюс одни и те же два имени – «Убийство», «Слава», «Белка». Эти звонки и SMS – от беззастенчивой Анки, Белкиной подруги. Ей плохо, она просит помощи, Белку подозревают в убийстве.

В первый раз за много лет я жалею, что человеческий организм нуждается во сне. Таких сожалений у меня не случилось, даже когда я проспал загул наследного принца Монако в очередном из московских клубных Праджектов.

Я хватаю кофр с Лейлой, так зовут массивный с выпученными линзами фотоагрегат, который работает на меня, на ходу натягиваю свежую майку, выгребаю долларовые заначки из-за портрета Хо Ши Мина в туалете и бегу вниз по ступенькам, едва не забыв запереть дверь.

Уже отъехав от дома, вспоминаю, что забыл накормить Сириуса.

* * *

Пока я объезжаю московские пробки, наматывая лишний десяток километров, зато урывая немного времени у безжалостного столичного трафика, в моей голове пульсирует галлюциногенный мультик, как ответ на вопрос – почему именно сегодня в первый раз за много лет я жалею, что человеческому организму необходим сон… Героиню этой манги зовут Белка. Девочка-тайфун, лазерные глазки, фея эстетского беспредела, зажигалка для всех торфяных запасов планеты!


Знаете, я сам не люблю все эти предыстории – нудная писательская размазня – как это там было, да что это там было до того момента, пока персонаж не проснулся в 14.00… Но эта предыстория, возможно, важнее самой истории. Я должен ее рассказать, она волнует меня, как не волнует больше ничто в мире. Главное, не думайте, что это – предыстория любви. По всем признакам, это – предыстория болезни. Я расскажу. А иначе как вы поймете, почему я лечу сквозь город, который стоит?


Все началось прошлой осенью со слова «пизда!» Я никого не эпатирую, просто точен в деталях. Это заветное слово громыхнуло в VIP-зале клуба «Fabrique», готовом терпеть и не такое, только бы счет был оплачен. Вечеринка, которую устраивал музыкальный телеканал, ну тот самый… один из двух… ладно, подсказываю для недогадливых, на букву «М» начинается… так вот, вечеринка удалась. Ведь никто толком не знает, откуда берутся хорошие вечеринки. А тот, кто говорит, что знает – авантюрист, пройдоха и покушается на ваши деньги. Бывает, на сцене – косяком артисты, один народнее другого – по два-три хита каждый, и в зал – к публике, кирнуть запанибрата. И западная звезда, офигевшая от московского девичье-кокаинового гостеприимства, честно отыгрывает составленный приглашающей стороной трек-лист. Олл зе бест! И модные диджеи, издающие свои миксы по всем Голландиям и Германиям этого мира запиливают пластинки во всех VIP-закутках. И омары на закусь, и бухло односолодовое, и пятьдесят фотографов, и двадцать светских обозревателей, и десять телекамер – а все равно не фан. Не вставляет, хоть газом отравись. А эта пати без особенного пафоса согрела мое искушенное сердце уютом и зажгла куражным весельем. Я щелкал мордашки в VIP-е для светской хроники журнала ОМ Light. Персоналии вокруг сновали по большей части неотвратительные, что в последнее время – большая редкость для московской светской тусни, где повсеместно – мерзота на мерзоте. Возможно, я преувеличиваю? Меня поймет тот, кто вынужден зарабатывать на жизнь «светской хроникой», а сам мечтает ловить в объектив чувственные изгибы туловищ животных, самые естественные линии в мире. Знаете, чем я занимаюсь на досуге? Не сочтите за безумие, я рисую на собственных фотографиях. Карандашами и фломастерами лица светских персон превращаю в мордочки зверей. Выходит потешно. Банкиры, поп-звезды, телеведущие, кутюрье превращаются в лошадей, собак, куниц, зебр… А чаще – в волков, скунсов, мартышек.

Так вот, тем вечером в Fabrique я вальяжно водил объективом своей Лейлы с одной мизансцены на другую, почти не глядя в видоискатель. К съемке я отношусь как к сексу… ну, почти как к сексу. Даже снимая людей, хочется доставить удовольствие партнеру, сделать так, чтобы объект почувствовал, как я его снимаю. И это стало бы волнующим ощущением. Может, поэтому в моих фотографиях редакторы журналов находят столько эротизма? И потому я такой богатый? Шучу. Я богат лишь по сравнению с братанами Костиными, из соседней квартиры, неудачниками-клерками, которые каждый день ходят в офис к девяти утра. Рядом с Тарико, о! – вон он пошел с блондинкой! – щелк! – щелк! – я нищий. Вечеринка катилась-перекатывалась, то в горку, то – под откос. Камеди-бой облизывал ушко светловолосой модельке – щелк! щелк! – не вздумайте позировать, мне нужна живая история; продюсер-хитмейкер копался ложкой в тарелке своего нынешнего протеже – щелк! – я усмехнулся, мне это показалось слишком символичным… Боссы телеканала в углу опрокидывали в себя стопку за стопкой, будто играли в «сумасшедшие шашки», жена одного из боссов мило болтала с рок-звездой. Это Слава, вы все его, конечно, знаете, – всенародно любимый мастер художественной истерики, дерет свои хиты то у Muse, то у Coldplay, а еще он известный любитель поскандалить на публике, но превращается в кроткого агнца, едва на горизонте возникают «сильные индустрии»…Так вот, жена одного из боссов взяла рок-звезду за руку и как будто принялась гадать ему, не забывая нежно поглаживать запястье. Спорю, она вполне компетентно могла предсказать количество ротаций на телеканале своего мужа. И тут появилась эта… Короче, как пишут в бульварных романах, «и тут я увидел ее». Я бы не обратил внимания, я бы даже ее не заметил, невысокую, в мешковатых штанах, в неброском жакете цвета раздавленной на мокром асфальте гусеницы. Тем более она нахлобучила на свои рыжевато-каштановые вихры шляпу, знаете, того фасона, который предпочитает Will.i.am из «Black Eyed Peas» и очки Police на пол-лица. Я бы ее не заметил, подумаешь, рыжая певичка с огромными зубами, у которой всего-то один хит по радио да один клип по телеку, мало ли таких, у меня даже их клички в памяти не откладываются… Я бы ее не заметил, если б не слово «пизда!», которое она выплюнула в лицо жене босса телеканала. Громко и зло, как ядовитый зуб. Это слышали все. Тишина повисла такая, что сейсмодатчики зафиксировали, как язык камеди-боя полирует мочку кукольному блонду.

А затем она схватила за руку онемевшего рок-скандалиста, и, ни на кого не глядя, твердым шагом вышла из зала. Признаюсь, я повел себя непрофессионально. Все мои коллеги кинулись снимать выражение лица жены босса телеканала. А меня какая-то сила вытолкнула прочь из комнаты вслед за ней. Я догнал ее у самого выхода. Она уже не тащила рок-звезду, он, так же как и я, бежал за ней, не поспевая, на ходу оправдываясь, выкрикивая что-то ей в спину. Мы выскочили на улицу, она резко обернулась, и я столкнулся с ней. В тот момент я не нашел никаких слов. Даже из «Улисса» ничего не вспомнилось. Просто, чтобы не стоять безмолвным истуканом, бросил что-то типа «простите… я видел вас сейчас в VIP-зале… как это вы сказали… очень образно…». Я ожидал, что она пошлет меня и сделает это так же грубо, как только что пообщалась с увешенной бриллиантами женщиной. Вместо этого она остановилась, сняла очки и подарила мне улыбку. Только одну ослепительную вспышку. Все! Я пропал! В этой улыбке было столько чистоты, озорства и какого-то потустороннего света, что, на мгновение ослепнув, я удивился, как фотографам удается делать снимки этой девушки, ведь ее улыбка способна засветить самую чувствительную фотопленку. Тут рок-звезда Слава вспомнил о своей репутации скандалиста.

– Вали отсюда, папарацци! – он пихнул меня в грудь.

Я никому не позволяю пихать меня в грудь. Дворовая привычка. Кулак в его сторону вылетел у меня рефлекторно. Вам когда-нибудь доводилось бить рок-звезду по морде? Ощущение из разряда Зазеркальных… Через три секунды к нам мчались громилы из охраны клуба, мы катались по земле, нас разнимали, я пытался прикрывать собой Лейлу и оттого был никудышным бойцом, а она смотрела на все происходящее с огнеметной улыбкой, и я, выдерживая на себе двухсоткилограммовый груз охранников и Славы, понял, что совсем пропал. Нас развели в стороны, Слава покричал в мой адрес обычные для быдловатых селебритиз проклятья, они погрузились в антикварный оранжевый Бьюик, который знают все поклонники рок-звезды от Калининграда до Хабаровска, и уехали.

А через пять минут я получил номер ее телефона от абсолютно незнакомой мне худышки-модели, которая наблюдала за нашим побоищем. После того как охрана отшвырнула меня на безопасное расстояние от клуба, скупо и немногословно описав, что со мной будет, если еще раз здесь нарисуюсь, она подошла ко мне и спросила участливо:

– Запал? – Не дождавшись моего ответа, объяснила: – Понимаешь, я очень хочу Славу. А с ним – эта… В общем, если ты отобьешь ее у него, мне будет легче. Запиши ее телефон… Ее зовут Белка. Кажется, певица.


Что такое молодая певица в русском шоу-бизнесе? Немного голоса, чтобы не спутали с участницей юмористических программок, а в остальном – сиськи, ноги, задница, плоский и обязательно открытый живот. Молодые певицы зарабатывают сексом. С многомиллионной аудиторией. Это нормально, таковы законы индустрии. Чего нет у большинства певиц – это лица. Не кукольной мордашки, не нарисованного Max Factor фасада, не ретушированной бесконечным фотошопом 3D-копии, которая за деланной непроницаемостью панически прячет страх, неуверенность, самовлюбленность, похоть, корысть. Не злобного, не напряженного, не разочарованного, а живого, одухотворенного внутренней радостью, с искрящимися угольками глаз и улыбкой, исцеляющей слепых. Живого лица. Своего лица. Поверьте фотографу, я знаю в этом толк… Так вот, у этой было Лицо. А еще зубы… Необычные. Как у акулы. Таких крупных я раньше ни у кого не видел. Я не мог отогнать от себя это видение. Ее лицо. Я готов был смотреть в него до старости. Я полюбил это лицо.


Анка пишет, что их держат в 15-м отделении милиции на Плющихе. Допрашивают, пока – как свидетелей. Я игнорирую забитое, как кишка при запоре, третье кольцо и выезжаю с Волгоградки на набережную… Я набираю номер Ройзмана, старика-адвоката, который однажды ловко отмазал меня от иска футбольного клуба. Не скажу какого, по-прежнему люблю футбол. Телефон Ройзмана не отвечает, должно быть, адвокат на встрече… В трубке – длинные гудки, точно такие же, как многие сотни тех, что я выслушал, прежде чем дозвонился до Нее в первый раз.


Даже не скажу, каких сил мне стоило вытащить ее на первое свидание. Не знаю, можно ли полтора часа моего ерзанья на собственном эго назвать свиданием. Так, встреча… И для нее это было всего лишь случайным пересечением.

Когда я все-таки дозвонился в первый раз и описал обстоятельства, при которых мы познакомились, она просто сказала: «Я ничего не помню. Перестаньте продавать мне иллюзии». И отключилась.

«Продавать иллюзии! – зачем она так сказала? – может – наркоманка?» – подумал я тогда, но звонить не перестал.

В течение месяца она не отвечала на телефонные звонки с моего номера, тогда я забил на все нормы приличия и принялся звонить ей с разных телефонов, номера которых не определялись или не были для нее связаны со мной. Заслышав в трубке мой голос, который она непонятно как узнавала с первых же звуков, она с нарочитой усталостью бросала: «Здорово. Мне сейчас некогда. Я тебе сама перезвоню». И никогда не перезванивала. Я настоял на свидании, пропуская мимо ушей, как она отказывалась, ссылаясь на огромное количество работы и какие-то ужасные проблемы в жизни.


На свидание с красивой девушкой нельзя надевать часы. Тогда у тебя не будет повода ее ненавидеть.

Я ждал ее в маленьком японском ресторанчике неподалеку от метро «Маяковская». Она вошла в заведение, спустя час после назначенного времени, вся светящаяся, в ореоле из секса, блеска, планов и амбиций.

Уселась за стол, быстро пролистала меню, набрала всего понемногу и надменно заявила:

– Ну! Позвал? Давай, развлекай меня!

Вообще-то у меня с женщинами всегда было равновесие и взаимопонимание. Я люблю их и, вы можете не верить, – они любят меня! Я до сих пор не совсем верю в это, потому что у меня – заниженная самооценка. Женщины составляют постоянный фон моей жизни, я никогда не задумывался, как и чем мне удается их привлекать, но среди тех, кто знает папарацци Агеева, папарацци Агеев имеет репутацию бонвивана. Пожалуй, в юности женщины даже баловали меня вниманием. Это не способствовало развитию моих джентльменских качеств. Они меня просто испортили своей безотказностью. Наверное, поэтому я был способен оказывать женщинам лишь поверхностное внимание, а если этого оказывалось недостаточно, с легкостью отворачивался от объекта и переключался на следующий. Ну, а что вы хотите от фотографа?

Обычно, в общении с женщиной, я играл роль развязанного, самоуверенного, слегка самовлюбленного, но энергичного и обаятельного персонажа. Такой романтичный подонок. Женщинам нравятся подобные типы. Признаюсь, всю жизнь я – в маске. Эта маска спасает парня с заниженной самооценкой. Одна из тех, кому я в юности слегка оцарапал сердце, как-то спросила:

– Кто твои любимые киноартисты?

– Микки Рурк, Брюс Уиллис, Венсан Кассель… – начал перечислять я.

– Все понятно, – перебила она, – ты пытаешься им подражать. Точнее, их персонажам в кино. И в отношениях с женщинами тоже. Скажи, кто твои любимые киногерои, и я скажу, кто ты.

А в то свидание я будто встретился с самим собой. Только я-настоящий был как бы уже не я, а эмоциональное подобие женщин, которые раньше со мной встречались. Я был обезоружен своим чувством, а она претендовала на мое амплуа. Она заказала виски и принялась активно разбавлять его соевым соусом. Она действительно вела себя по-мужски. Обычно интересоваться вкусами и привязанностями девушек было моей привилегией. Она опередила и выложила на стол всю обойму своих музыкальных пристрастий: Eminem, Coldplay, Muse, Kayne West, Jay-Z и еще какая-то дребедень в том же духе.

– Чак Паланик? – перехватила она инициативу, едва я попытался заговорить о литературе. – Да, это любимый писатель моей бабушки! Я ищу что-нибудь пожестче.

Она доконала меня этой фразой. Что она ищет? Сценарии к мультикам манга? К порно с насилием?

Она непрерывно интервьюировала меня! Я попытался обороняться, избрав тактику великовозрастного снобизма. Я не успел поинтересоваться сколько ей лет, но, похоже, я несколько старше. Мне уже двадцать восемь. Что с того?

Я отвечал, что люблю и слушаю слишком большое количество музыки, чтобы вот так взять и ограничить свой выбор пятью-десятью артистами. Я принципиально отказывался проводить жанровые разграничения, в музыке меня интересовали лишь идея, настроение, глубина и степень таланта, которые я мог расслышать. Набор инструментов и саунд для меня не существовали уже много лет. На протяжении одного вечера мое музыкальное пространство могло заполняться прелюдиями Шопена, отвязным серф-битом пятидесятых годов, саксофонными истериками Чарли Паркера, заоблачными и энергоемкими плачами в исполнении кривого Йорка. Все это я сообщал ей, но…

Каждые пять минут ей кто-то звонил, и она начинала болтать по телефону, гораздо веселее и оживленнее, чем только что со мной. Она с преувеличенным значением обсуждала с незнакомыми мне людьми какие-то глупости, очаровательно морща носик и рассыпаясь заливистым смехом. Впрочем, все это вполне укладывалось в мое стереотипное представление о старлетках в шоубизе. Амбициозные бабочки, чье порхание легко, судорожно и бессмысленно. Тем более что быстротечно. За десять лет нужно прожить всю жизнь. Тут не до сентиментальности, не до романтических переживаний и кровавых страстей. Истинная страсть этих кукол – их эксгибиционизм. Разве не так? Жизненное кредо: похмелье – на завтрак, цинизм – на обед, оргия – на ужин. Я сам пытался быть таким же, когда начинал. Не было сомнений, что у нее есть покровители, продюсеры, которые пользуются ее прелестями, богатые любовники, которых она предпочитает за их положение. Сомнений не было, было любопытно лишь, старается ли она совместить расчет и человеческую привязанность или на это последнее уже не хватает времени.

Мы общались недолго. Часа через полтора, добрая часть которых ушла на ее телефонную болтовню, бутылка виски опустела, и она внезапно осознала, как пьяна.

– О! Мне уже хватит! – концовка была смазана.

Она, пошатываясь, выбралась из-за стола, я поймал машину, она назвала адрес «Библиотека имени Ленина» и уселась на заднее сиденье, не прижавшись ко мне, не поблагодарив, не коснувшись щеки, вообще ничего не сказав на прощание. Лишь послала воздушный поцелуй сквозь замерзшее стекло.

Впрочем, я и не рассчитывал в тот вечер на что-то особенное. Скажу честно, я был разочарован. А ведь я наводил справки. Те, кто знал ее по работе, отзывались о Белке не так, как о большинстве остальных певичек. Помня об их отзывах, я ожидал в близком общении разглядеть умную и тонкую девушку. Но я ужинал с другим человеком. Это был ветреный, взбалмошный, самоуверенный, самовлюбленный, поверхностный и скользкий субъект. Ухудшенная копия меня самого. Ну, зачем мне второй я, когда давно уже необходимо сбежать от собственной матрицы? Я разочаровался. Наверное, это было к лучшему. Наверное, на этом следовало остановиться.

Я вернулся домой и постарался забыть ее: «Ну, подумаешь, мало ли улыбок перемещаются по Москве с одних лиц на другие… И лица в Москве тоже можно отыскать… Подумаешь, дефицит…» У фотографов никогда не бывает недостатка в женщинах. Я позвонил самой красивой из своих боевых подруг, хрупкой блондинке, похожей на Гвинет Пэлтроу в «Осторожно, двери закрываются», распил с ней пару бутылок коллекционного «Шато де Флёри», а затем до утра накачивал ее собственным разочарованием, с первыми трамваями выбрив на лобке странный и непонятный мне самому иероглиф. Проснувшись днем в чужих объятиях, я уже не помнил девушку с лучезарными глазами.


Я подрезаю джипы на набережной…Один за другим. Пытаюсь угадать, куда свернуть у Бауманской академии – на улицу Радио или на набережную… Выбираю улицу Радио – черт! – здесь затор! Почему простым папарацци не полагается ездить с мигалками? Если б это было возможно, количество разоблачительных снимков выросло бы в разы. Публика увидела бы гораздо больше истинных лиц, скрывавшихся за масками. В разы увеличилось бы количество правды в жизни. Люди, поймите, количество правды на планете впрямую зависит от наличия мигалки на авто простого папарацци! Ройзман все еще молчит.


Той зимой горожане, похожие на кочаны капусты, перекатывались по улицам в особенной суете и спешке. В праздничной мишуре, брызгах шампанского и всенародном похмелии сменился порядковый номер года. Больше всего в жизни своей страны я не люблю первые две недели января. Время безвременья, иллюзия жизни, отчаянный запой под видом праздника, остановка всех систем, абсолютная невозможность действовать, если в деле кроме тебя еще кто-то. Я не умею больше трех дней лежать на диване. Да и пить больше трех дней у меня не получается.

Шли недели, складывались в месяцы. Время от времени она возникала в поле моего внимания. Сюжетами в новостях и заголовками в прессе. О ней писали все больше и больше. Она постепенно превращалась в любимую героиню таблоидов. Я никогда не читал эти статьи, только заголовки.

«Отмена концерта: случайность или поза?»

«Скандал на пресс-конференции!»

«Белка песенки поет?»

«Блеск и нищета шоубиза!»

«А слуги кто? Пять способов стеречь Белку!»

«Моя ровесница поет и бесится!»

Изредка я встречал Белку на тусовках. Кивал издали, тут же отворачивался, чтобы не видеть, кивает ли она мне в ответ. Старался не видеть, но думал. Хотел или нет, я часто думал о ней. В моей голове навязчиво маячил ее сексуальный образ. Образ типичной певички, красивой сексапильной куклы из шоубиза, ветреной и доступной многим. Я, кажется, хотел ее. Моя очарованность, мое романтическое чувство уступило место земной человеческой похоти. Да, я точно хотел ее, и вот мне уже стало все равно, как этого добиться. В те времена я еще покупал женщин. Из любопытства, от усталости, от лени, просто для разнообразия, чтобы отдохнуть от отношений, в которые, как ни крути, приходится вкладывать часть души. Наконец я позвонил ей. Чтобы со всем цинизмом, на который способен, спросить «сколько ты стоишь?». Мужской голос ответил мне, что она улетела в Швецию и вернется только через неделю. Я позвонил через неделю. Мне сказали, что этот телефонный номер ей больше не принадлежит. И я опять постарался забыть девочку с большими зубами.


Наступила весна. Огромный, взбалмошный, хаотично разбрызганный по поверхности земли мегаполис плавил снег и приближал всемирное потепление огнем своих оргий. Все вокруг горело. Близился день рождения Журнала, с которым я долгое время связан плодотворным сотрудничеством. Мне выдали целых десять пригласительных, как ценному сотруднику. Я листал старые записные книжки, проверяя, приглашены ли все, кого я хотел видеть. Конечно же, наткнулся на ее номер. И не выдержал, позвонил. На этот раз трубку взяла она. Довольно быстро вспомнила меня:

– Как жизнь, папарацци? Много Диан загубил?

– Приходи на вечеринку, будет весело, – я проигнорировал ее иронию.

– М-м-м… А можно я приду не одна?

– Да, конечно. – Я внутренне съежился, ну а чего еще ожидать от красивой девушки? Чтобы она проводила лучшие годы жизни в одиночестве? Чтобы месяцами ждала, когда там позвонит этот забавный папарацци Агеев? Конечно, притащится со своим рок-старом.

– Я приду с подругой, – прощебетала она.

У меня отлегло от сердца.


Я не заметил, как они пришли. Конечно, ее узнали на входе и пропустили – зачем ей мои приглосы? Она опоздала на час, ее телефон был выключен. Я, в нетерпении, покараулил на входе с полчаса, но в этой давке на узких дверях модного ресторана можно было потерять все: кошелек, терпимость, невинность, рассудок, фотокамеру. На день рождения великого журнала ломилась вся светская Москва. Но для меня это – работа. Мое существование на вечеринках сильно осложняется призванием делать кадры. Где еще снять нетрезвого Жириновского, который бодается с охраной ресторана, потому что те отказываются пропустить с ним свиту из пяти личных бодигардов с оружием? Или Шнурова, целующегося со своей актрисой? Или – Вивьен Вествуд, пальцем выковыривающую пищу из старческих зубов? А может, у нее – протез? Или… Да вот же – кадр! Зашел в туалет испытать естественное облегчение, и просто гора с плечей свалилась. В туалете – рок-стар Слава-на-ресницах-кокаиновая-пыль высасывает что-то из губ фанатки-дюймовочки, рука – у нее под юбкой. Дружеский привет педофилам! Я вежливо щелкнул, вежливо извинился и так же вежливо помочился. Они не обратили на меня никакого внимания. Подумаешь, какой-то фотограф зашел поссать! Впрочем, уверен, что Слава в тот момент рубился в глухом неадеквате. Не удивлюсь, если вместо меня ему почудился гангстер-гуманоид, выстреливший ему в лицо (фотовспышкой!) и отправившийся спускать свое оружие в сортир. Признаюсь, все эти месяцы, с момента моего первого звонка Белке, я ревновал ее к Славе. Газеты периодически сообщали о развитии их романа. Они иногда ссорились, затем мирились, затем – попадались с поличным в связях на стороне. Но я чувствовал, что у них – серьезно. В каких-то периферийных нервных окончаниях у меня судорожно пульсировало: с этим мужчиной она не только занимается сексом. Она доверчиво засыпает у него на груди. И это знание раздирало меня, каким бы равнодушным я ни пытался самому себе казаться. Я покинул туалет с чувством двойного облегчения. Еще полчаса сольного вальсирования по ресторанным горкам и – очередная пленка отщелкана:

– Режиссер курит сигару;

– Модельер забралась к Промоутеру на плечи;

– Телеведущая поправляет макияж Телеведущей;

– Политик со следами помады на лице;

– Плюс – еще полтора десятка фриков.

Обычно меня мало волнуют движения коллег. Я никому не завидую, и учиться мне не у кого. Я одиночка. Чертовски талантливый и везучий одиночка. Но в этом случае любопытство пересилило. Когда в одном углу вдруг засверкали десятки фотовспышек, и с каждой секундой к ним добавлялись новые блики. Будто фейерверк взорвался. Я ринулся туда, расталкивая локтями надменных педерастов и прочих расфуфыренных манекенов полусвета. То, что я увидел, возможно, было бы похоже на расчитаный пиар-ход, уже не раз использованный, если б не энергетика, которая витала над всей сценой. Происходящее было так развратно, одновременно целомудренно и бесконечно романтично. Белка взасос целовала свою подругу, шикарную модельного образа брюнетку. Вот как я впервые увидел Анку. Что это был за поцелуй! Если б эта сцена происходила в кино, фильм стал бы классикой, а эпизод – цитируемым во всех киноучебниках. В поцелуе Белки было столько искренности, нежности, беззащитности и того озорства, которое делало эту девочку в моих глазах пылающим факелом, способным осветить самые темные закоулки чьей угодно жизни. Я не увидел в их поцелуе никакого секса. Я видел только любовь. Я стоял ослепленный этим поцелуем, как когда-то в первый раз – ее улыбкой. Щелкали затворы фотокамер, сверкали фотовспышки, но мне казалось, все собравшиеся в этот момент чувствовали: в жизни есть смысл. И этот смысл – в том неуловимом, что они ощущали, когда смотрели на поцелуй двух красавиц.

Слава выскочил откуда-то между ног у официанта и принялся разнимать подруг. Как нелепо, неумело и бессильно он это делал. Затворы защелкали с удвоенной скоростью. Слава что-то кричал, дергал за волосы брюнетку, хватал Белку за шею, будто готовился играть кульминационную сцену «Отелло». Она нехотя, всем своим видом давая понять, что подчиняется обстоятельствам, прервала блаженство и, плавно, будто лебедь крылом, отвесила ему звучную пощечину. Затем взяла за руку подругу и так же неторопливо пошла к выходу. Они были похожи на двух больших птиц, которые вышагивали и парили одновременно. Все молча расступились перед ними. Проходя мимо меня, он стрельнула из-под ресниц своими лукавыми искорками и на секунду прижалась губами к моей щеке:

– Не принимай всерьез, – прошептала она.

И чмокнула в ухо. Первый раз за все время нашего знакомства. Она ушла, а поцелуй еще долго колебал мою барабанную перепонку.

* * *

Она постоянно куда-то улетала. Челябинск, Томск, Швеция, Антарктида, Шамбала… Каждый уик-энд она играла «заказники» по стране. Она становилась популярной. Ее хотели.

Бесконечными назойливыми звонками я наконец вырвал запятую в ее плотном графике и сумел вытащить в кино, на «Необратимость» Гаспара Ноэ. То был жесткий фильм с девятиминутной сценой изнасилования Моники Белуччи. Когда-то давно он шел в прокате, но я не успел посмотреть. А тут обнаружил фильм в ретроспективном показе и понял, что хочу посмотреть его вместе с Белкой.

– А-а-а! Только ты меня понимаешь! Я хочу увидеть этот фильм! Все рассказывали мне про него и все отказались идти смотреть! – в ее голосе снова слышался восторг, приглушенный легкой болезненностью, – вчера отравилась устрицами, целый день блюю дальше, чем вижу…

Она повторила эту фразу несколько раз. Должно быть, «блюю дальше, чем вижу» – новинка в ее лексиконе. Меня умиляло это отношение к жаргонным выражениям. Так поступают дети: услышав понравившееся словечко, не выпускают его изо рта, пока не зажуют в кашу. Еще так женщины обращаются с вещами: накинутся на новую блузку и таскают ее повсюду, пока не разонравится… Впрочем, таким же образом они поступают и с мужчинами… Она материлась много, сочно, безграмотно и ужасно вульгарно. Но, в сочетании с ее невинным лицом и обезоруживающей улыбкой, выражения становились крылатыми, их хотелось целовать, поскольку они слетали с ее губ. Чего ей недоставало для приема в высшую лигу матершинников, так это толики чувства меры, которое редко развивается у людей в ее счастливом возрасте. Ведь если пятьдесят раз за пять минут употребить слово «блядь», значение каждой буквы «б» уменьшается с очередным повторением.

Устрицы выплыли, и следующим вечером мы встретились в кинотеатре.

В этот раз она выглядела по-человечески. В борьбе пищевого отравления с гламурным лоском победило отравление. Ей невероятно шла бледность, почти полное отсутствие косметики, болезненная худоба… От этого глаза светились еще ярче, и вся она грацией и природной пластикой напоминала юную цаплю с большой головой на тонкой шее. Она пришла без каблуков и без пафоса.

Я купил себе пиво, а ей отвратительный попкорн, и мы вошли в зал.

Фильм действительно оказался очень жестким. Жестокость некоторых сцен разрушала даже цельнометаллический жилет моего цинизма, а ее реакция… неожиданно удивила меня. Я ожидал увидеть любую маску, все, кроме искренности. Она так трогательно и беззащитно переживала насилие, так вздрагивала, зажмуривалась и прижималась ко мне. А потом так непосредственно шепотом обсуждала со мной беспомощно свисающий член Касселя в постельной сцене с супругой… Когда мы вышли из зала, я смотрел на нее совсем другими глазами. Я впервые видел не самовлюбленный, прагматичный и приземленный сексуальный объект, а человека, который умеет искренне переживать и к которому я мог бы испытать нежность.

Выражение «утренний стояк», которое она произнесла неподражаемо уморительно, еще вертелось у меня в голове, а она уже торопилась проститься. За ней подъехала подруга. Та самая, с которой она целовалась на вечеринке Журнала. Анка. Тогда мы познакомились.

– Папарацци Агеев, – представила меня Белка.

– Как интересно, – Анка церемонно пожала мне руку. – Вы, наверное, настоящий герой? Гоняетесь за звездами, лежите в засаде?

– Вы смотрите слишком много фильмов. В России папарацци лежат на печи, изредка путешествуя в ресторан и в туалет. У нас звезды сами гоняются за фотографами. Догоняют, отлавливают и принуждают себя фотографировать. Так что называйте меня просто – светский фотограф…

– Рада знакомству, светский фотограф, – Анка махнула рукой на прощание.

А Белка всегда прощалась со мной слишком быстро.

На следующий день произошло то, чего еще никогда не происходило в истории наших отношений: раздался звонок и на моем телефоне определился ее номер. Она звонила мне! Не я ей! А она мне! Я с волнением взял трубку. Она благодарила меня за вечер и говорила, что получила большое удовольствие от совместного просмотра. В ее голосе звучала искренность, которая растрогала меня. Сентиментально? Да, черт возьми! Как в жизни…

Я предложил продолжить совместные походы в кино. Она согласилась. Этот процесс можно было не откладывать, через несколько дней стартовал кинофестиваль «Большие кинОМаневры», который организовывал мой друг, промоутер Че.

Открывалось мероприятие новым фильмом, с участием ее любимого Колина Фарелла. Но злая работа безапелляционно претендовала на ее время, она никак не успевала на тот сеанс. «Работа, работа…» – она все время говорила о ней. Признаюсь, я ненавижу слово «работа», у этого слова корень – «раб», а я всегда любил делать только то, что доставляло мне удовольствие. Часто мои удовольствия приносили мне неплохие деньги. Со временем я окончательно запутался в разнице между понятиями «дилетант» и «профессионал». По привычке, считая себя дилетантом, я многие вещи делал лучше людей, считавшихся в этих областях признанными профессионалами. А когда легкое увлечение фотографией вылилось в большие гонорары, я окончательно перестал сомневаться насчет самоопределения. Теперь я лишь искал и получал удовольствия. А деньги сами выбирали меня.

В ту весеннюю пору, когда речь заходила о ней, я испытывал потребность отчаянно выпендриваться и производить впечатление. Пятью месяцами позже, когда речь заходила о ней, я уже готов был абсолютно на все, что в человеческих силах. А тогда, в формате пускания пыли в глаза, я уговорил Че сделать дополнительный, ночной сеанс фильма и с нетерпением ожидал ее в фойе мультиплекса «Пять звезд». Она снова появилась в образе простой студентки, который так мне импонировал. В опустевшем фойе ночного кинотеатра я в первый и в последний раз столкнулся с ее кокетством. Она присела на диван перед входом в зал, а я опустился на пол у ног и крепко сжал ее колени. Наши взгляды скрестились как перекладины известного религиозного фетиша. Никогда еще ее расширенные зрачки не приближались на такое опасное расстояние к моим, замутненным алкоголем, сдерживающим всех демонов параллельного мира. Я смотрел на нее оцепенело, не отрываясь и не моргая, а ее зрачки быстро бегали из стороны в сторону. Время замерло, люди и события перестали существовать, столкнулись влюбленность и кокетство, игра и жизнь, опасения и надежды. Наверное, в этот момент, я мог поцеловать ее, но промедлил, не решился и не поцеловал. Дурак. Другой возможности она мне уже не давала.

Я не пошел с ней в зрительный зал. После окончания сеанса я затаился на верхнем этаже, а к ней подослал официанта с букетом белоснежных, как мое чувство, роз. Я надеялся ограничиться красивым жестом, из тех, что запоминаются надолго, но официант раскрыл ей мое логово.

– Ты такой sweetly… – она опять обожгла меня лазерным взглядом.

Я, как всегда, подарил ей пачку ее фотографий в моем исполнении. Обычно я перерисовывал ее в Зебру. Она смеялась. Ей нравились мои фоторисунки.

А потом все случилось как обычно: ее торопливое прощание.

На следующий день она опять позвонила мне. Чтобы вежливо поблагодарить


Я пролетаю на красный сигнал светофора! Встречные водители остервенело сигналят мне! Фак ю! Я пальцем показываю кому-то магический знак. Я четко понимаю, что выгляжу безумным, невменяемым хамом в глазах всех окружающих. Я мысленно прощаю всех, кто был груб со мной на дорогах! Я мысленно благословляю безумцев. «Ройзман! Где ты?! Ответь, наконец!»


После кинофестиваля я постоянно искал поводы, чтобы встретиться с ней и провести время. Я был противником банальностей и в этом отрицании, конечно, был ужасно банален. Я не мог просто пригласить ее в кино или в ресторан, нужно было найти яркий повод. Я уже не мог задумываться о сексе. Я думал только о том, как удивить ее, поразить ее воображение. Я мог бы атаковать ее губы, но только в том случае, если она раскроет рот от изумления, а причиной стану я.

Мне казалось, что она избалована тусовками, общением, событиями… Как же меня удивляло, когда выяснялось, что она не знает имен модных гастролеров, о которых говорила вся светская Москва, и не бывала в местах, в которых, по моему разумению, должна была жить ночами. Ее ни разу не встречали в «Вог-кафе», она не ужинала в «Галерее» и не забегала на ночной кофе в «Курвуазье». Она игнорировала «цеппелиновские» вечеринки, «Скромное обаяние буржуазии» продолжал оставаться для нее фильмом Бунюэля, «Пушкин» – поэтом, которого много читают в школе, «Дягилев» – знатным импресарио, и ей, похоже, было чихать на все зима-лето-осень-проджекты этого мира. Оказалось, что я совершенно не знал ее вкусов и привычек. Она открывалась мне медленно, как стыдливая невинность, сантиметр за сантиметром поднимая подол платья. Вот я узнал, что она предпочитает выпивать со старыми друзьями в маленьких неизвестных кафе, вместо того чтобы блистать в роскошных клубах. Вот выяснилось, что она не любит богатых людей за их деньги. Вот я понял, что ее преданность подругам граничит с самоотверженностью. Она не спит со своим продюсером… Она не поет в банях… Она читает Коупленда и слушает Генсбура… Где раньше были мои глаза?

Я очаровывался ее внутренним миром. Она перестала быть сексуальным объектом. Она перестала быть красивой куклой. Я уже не мог сказать «я хочу ее». Я, кажется, влюбился в человека.

У нее же, напротив, высказанное намерение общаться со мной никак не желало воплощаться. Я предлагал сходить на концерт, она соглашалась, но через два часа перезванивала и ссылалась на неожиданно возникшую работу. Я вез букет цветов в казино, где она должна была петь, она звонила в полночь со словами благодарности – и только. Теперь, каждый раз отказывая мне во встрече, она произносила это тошнотворное слово «работа». Похоже, она никогда не слышала песню «Work is four letter word». Я не говорил с ней об этом, но про себя думал, что для каждого существует иерархия приоритетов, и все дело в том, что моя персона в ее шкале ценностей попросту отсутствует. Ведь не может же она только работать и спать. У женщины в ее возрасте должна быть активная личная жизнь. Просто я не вписывался в нее. На втором месте после работы, вероятно, были подруги, затем какие-то мужчины, которых я не знал и не желал знать. Но меня там не было. Вообще не было. Обладая хорошей фантазией, я почему-то никогда не мог представить ее с другими мужчинами. Я пытался, но никогда не мог представить ее голой и занимающейся сексом, хотя других женщин раздевал в своем воображении с легкостью. Конечно, я видел под одеждой, что у нее стройные ноги, но вообразить форму коленных чашечек у меня не получалось. Я видел, что у нее небольшая грудь, но представить себе размер и форму ее сосков не мог. Для меня это были две восхитительные, безупречной формы капли, стекающие по шелковой коре эбенового дерева. Сплошная поэзия, лишенная чувственного материализма. Но я все-таки хотел ее.

Я очень хотел заниматься с ней любовью. Я был уверен, что только этой женщине в постели смогу отдать все без ленивой экономии, к которой так привык с невзыскательными подругами. Я хотел быть с ней нежным, как крылья бабочки, напористым, как рог буйвола, легким, как поцелуй младенца, страстным, как проснувшийся вулкан, сильным, как вера апостола, стойким, жестким, беззащитным, грубым и снова – нежным… беспредельно… Я хотел научить ее заниматься любовью, как птицы в полете, и научиться чему-то у нее… Я хотел бесконечно разгуливать с ней по тем вершинам, на которых мы оба никогда не бывали… Я имел абсолютную уверенность, что совместно пережитый экстаз откроет для меня нечто потустороннее, таинственное, к чему я еще никогда не прикасался и о существовании чего лишь смутно догадывался. Я хотел на обратную сторону Луны. Так хотел на обратную сторону…

Моя ревность к мужчинам, с которыми она спала или просто занималась сексом, носила особенный характер. Если б я знал, что существует мужчина, которого она самозабвенно любит, я бы уважительно отступил в сторону и навсегда остался в тени. Но из ее реплик, многозначительных взглядов и недомолвок я понял, что в данный период жизни она просто пользуется мужчинами, которые ее сексуально привлекают. Без обязательств, без обещаний, без постоянства. Она сама говорила мне о юном арабском принце, перед которым не смогла устоять и который наскучил ей спустя несколько свиданий. Я знал о французском диджее, с которым она переспала после его гастрольного сета в «Опере». Этот бедняга так поверил в серьезный роман, что прилетал еще несколько раз в Москву только ради нее. А она сбегала от него далеко в огромную страну, где ее концерты начинали пользоваться сумасшедшим спросом. Как-то раз он увязался за ней в Уренгой, где она пела на корпоративе у нефтяников. Поговаривают, что после ее резкого отказа он еще неделю пил с местными жителями и открывал бурильщикам неведомые прелести тек-транса.

Таблоиды тоже не забывали о ней:

– «Какие орешки грызет наша Белка?!»

– «Белки показала острые зубки!»

– «Взмах хвостом – пошли все на!»

– «Хамство и разврат в индустрии!»

– «Ее королевская шкурка!»

Когда я был совсем юным, у людей моего круга существовало четкое разграничение жизненных позиций: либо ты асоциален и исповедуешь аутсайдерский лайфстайл «секс, драгс, рок-н-нролл», добровольный отказ от кредитов этого мира… Либо ты принадлежишь к доброму стаду социальных животных, пасешься там, где тебе указано, и время от времени даешь состричь с себя шерстку. Она удивительным образом сочетала в себе свободу и ангажированность. У меня же эти два состояния менялись по жизни полосами.

Полоса несвободы от Нее ширилась, росла, заслоняя собой небо. Я постоянно задавался лишь одним вопросом, чем мне возможно привлечь ее, и не находил ответа. Мне казалось, что если она испытывает ко мне хоть что-то, хотя бы каплю интереса, то это – поверхностное любопытство, которое держится лишь на словах, которые мы друг другу говорили. Нам как будто было о чем поговорить. Только наши беседы, в которых мы старались быть искренними и лучше, чем мы есть на самом деле, будто случайные попутчики в поезде, составляли основу наших отношений. Я уже дошел до точки, когда, не задумываясь, отдал бы все слова, которые знал, за красоту и жгучий взгляд молодого араба, с которым ей, по-видимому, не о чем было разговаривать, но зачем нужны слова, когда электричество работает?

И тот счастливый юноша видел ее, охваченную пламенем, она дрожала в его руках, он смотрел ей в глаза в тот момент, когда в них распахнулась вселенная. Для меня это было равносильно мистическому обряду.


Наконец я выруливаю на Садовое кольцо. Поток плотный, но – движется. Ройзман взял трубку. Да, он готов подъехать в 15-е отделение милиции. Минут за сорок доберется. «Кого надо представлять? Белку? Это та скандальная певица? Не знаю, не знаю… – Ройзман жует слова, я представляю, как сморщился его исчерканный морщинами стариковский лоб, – трудный клиент, надо пересмотреть финансовые условия…» Жадина! Я кричу, что жду его в любом случае, и – конец связи. Но Ройзман не дает мне закончить разговор. Он заливисто хохочет и, озорно, по-детски, сообщает, что только что разыграл меня. Оказывается, пару часов назад его уже нанял Гвидо, продюсер Белки. И полностью согласился с его гонораром.

«Я лечу, мой мальчик! – радостно кричит Ройзман, – я буду защищать ее! И поверь, это будет несложно!»


Вспыхнуло лето. Она больше не звонила мне и вновь перестала отвечать на мои звонки. А я перестал понимать ее. Как можно понимать женщину, которая дарит тебе авансы, симпатизирует тебе, общается с тобой, как с добрым другом, оставляя пространство для развития отношений, а затем исчезает из твоей жизни. Без слов, без объяснений, будто ты не существуешь, будто тебя вовсе нет.

Тем летом я тихо разговаривал. Обычно люди, ведущие себя подобным образом, стесняются своих мыслей. А я просто боялся, как бы ненароком не пролить чувство, переполнившее меня. Я боялся случайно проговориться всему окружающему, как сильно девушка с лазерным взглядом проникла в мои мысли. Я опасался, общаясь с друзьями, вместо слов «классный гол!» обмолвиться «Белка, должно быть, лучше всех танцует танго». Той зимой я начал продавать снимки перченому лондонскому журналу Vice. И каждый раз, когда я соединялся по телефону с Лондоном, мне было страшно, что вместо слова booking, я брякну loving, а вместо pay money мембрана на том конце выдаст stay honey. Слова перестали подчиняться мне. Они вертелись в голове, во рту, в ушах, вокруг, повсюду и дразнили меня, издевались надо мной. Согласные больно щипали меня за язык, гласные корчили округленные рожи, и даже твердый знак, редкостная сволочь, вел себя с гонором поп-звезды. А ведь он не имел на это никакого права! Вы когда-нибудь читали книгу, начинающуюся с твердого знака? Впрочем, вербальная паранойя скоро оставила меня. Я дозвонился. Она ответила. И согласилась со мной встретиться.


Так, кажется, было сказано в какой-то главе зачитанного мной «Улисса»: «запах горького миндаля наводил на мысль о несчастной любви». Я наконец вдохнул этот запах тем волнующим июньским вечером, когда все вокруг, включая серые многоэтажки громоздкого мегаполиса, источало чувственный восторг, подавало недвусмысленные сигналы и запевало брачные песни.

Я пил водку в отдельном кабинете нового ресторана, который пропагандировал утонченно восточный подход к наслаждениям, идеально подходящий к этим настроениям в природе. Она опаздывала, как всегда. После нашей последней встречи на кинофестивале «Большие кинОМаневры» минуло три месяца.

Я набрал ее номер: «Белка? Где ты?»

– Это не Белка. Это ее подруга Анка.

– Привет! Это – фотограф Агеев. А где Белка?

– Она в туалете, сейчас подойдет. Как дела, папарацци?

– Зависит от твоей подруги. Она помнит, что встречается со мной на Смоленке?

– Конечно. Она будет там через двадцать минут.

– Анка, ответь мне на деликатный вопрос… Мне очень хочется сделать что-то для нее… Ну, ты понимаешь… Скажи, чем ее можно обрадовать и удивить? Что она любит больше всего?

– Белое золото и бриллианты, – в трубке раздался смех, мелодичный и чувственный, как пение сирены обреченному.

Я выскочил из кабинета, на ходу попросив метрдотеля не отменять заказ. Двадцать минут очень большой срок, когда есть четкая и важная цель, а я бежал как молодой олень, озабоченный выживанием рода. В пяти кварталах от ресторана, в маленькой ювелирной лавке, я выгреб из карманов всю наличность и получил взамен скромную безделушку в форме рыбы из мелких бриллиантов на цепочке белого золота.

Когда она вошла в ресторан, я сидел, как ни в чем не бывало, с рассеянным видом и нарочито галантно приветствовал ее. Всякий раз, когда я наталкивался на эти два световых потока, бьющие из ее глаз, мне казалось, что все мои женщины были в другой, чужой жизни, либо они не были женщинами. Она возникла, источая терпкое сексуальное амбре. Все было безупречно сбалансировано, гламурная принцесса и студентка отдали этому образу свои лучшие черты. Зрелость и свежесть вступили в плодотворный союз.

– У меня есть пятнадцать минут, – в ее голосе не было сухости, мы заранее условились, что свидание будет кратким и деловым.

Прикончив одним глотком остатки водки, я начал говорить.

«205» – я начал с этой цифры. С момента нашего знакомства, с того вечера, когда она отматерила жену генпродюсера музыкального телеканала, прошло 205 дней. Я принялся рассказывать, кем она стала для меня за эти 205 дней, что она стала значить для меня. Я тщательно подбирал выражения, стараясь быть точным и лаконичным.

Я говорил о том, что она изменила молекулярный состав моей жизни. Цвет, вкус, запах, очертания предметов – все теперь поменялось и подчиняется ей. Дома выглядят как ее прическа, деревья пахнут ее кожей, неоновые потоки на улицах подражают озорству и нежности ее взгляда.

Затем я перешел к небу. Ведь всякий настоящий мужчина стремится к небу. Об этом немало написано в «Улиссе». И только любовь, жертвенное чувство, может заставить мужчину забыть о земном притяжении. Преодолеть собственный эгоизм, эту великую силу тяжести.

– Ты победила Ньютона! – говорил я и моргал.

Я благодарил ее за подаренное чувство, которое лишило меня тяжелых якорей, приковывавших к бессмысленным привычкам и пошлым удовольствиям.

– Но все, чего я хочу – попытаться сделать тебя счастливой, – повторял я и моргал.

Я говорил о том, как редко встречал на своем пути людей, способных заразить меня этим вирусом. Людей, которых я мог бы принять безоглядно, любить их пороки и недостатки, преклоняться перед их слабостями. А иначе все теряет смысл. В безгрешных героев может влюбиться каждый тупица, да, кроме тупиц, никто и не выдержит нечеловеческую скуку этих отношений.

Я говорил, что хочу взаимности, и только ее любовь к кому-то другому может меня остановить.

– Ты влюблена в кого-нибудь? – спросил я, не слыша собственного голоса из-за грохота сердца.

Она отрицательно помотала головой.

Я хотел говорить еще, я готов был проговорить с этой женщиной все отпущенное мне на земле время, но в разговоре всегда участвуют двое.

– Я не могу тебе дать то, чего ты хочешь, – она прервала меня взглядом, которым могут убивать только женщины. Когда мужчина совершает убийство, им владеет слепая ярость либо расчет. Женщина может зарезать со смешанным чувством превосходства, сострадания и любопытства. Именно эта смесь в ее глазах была последним, отчетливо воспринятым мной сигналом: «Ваш корабль потоплен!»

В голове мелькнул дурацкий каламбур: «Что, просто не можешь мне дать?»

– Мы больше не увидимся, – контрольный в голову.

И сразу накатило осознание произошедшего. Я поверил в огромную зияющую дыру в самом центре своего туловища, там, где еще минуту назад плескалась водка. Эта пустота захватывала меня, выкачивала внутренности, кровь и остатки воздуха. Я задохнулся и перешел на дыхание жабрами. За долгие годы пребывания на полях любовных баталий я освоил альтернативные способы дыхания. За те же годы я убедился, как бессмысленны и жалки выяснения причин отказа. Глупее вопроса: «Почему?» в такой ситуации не может быть ничего. Боль отвергнутой любви может быть очень сильной, может быть смертельной. Но существует еще одна разновидность боли. Боль стыда за тех, кто ослабел и потерял себя настолько, что позволяет цепляться, обламывая ногти и сдирая кожу с пальцев, за подошвы ботинок тех, кто следует в ином направлении.

Нет, объяснения не были моей стихией. Я вытащил из сумки футляр с безделушкой и протянул ей со словами: «Тогда это мой прощальный подарок».

Она нерешительно взяла футляр.

– Ты действительно хочешь мне это подарить?

– Да уж мне сейчас не до шуток…

– Тогда сегодня – самое красивое прощание в моей жизни, – и, словно бы извиняясь за свое решение, добавила – зато ты никогда не узнаешь, какая я сука в жизни…

«Уже узнал», – подумал я про себя, целуя ее на прощание.

– Мне было очень приятно с тобой общаться, прости меня – с этими словами она покинула ресторан. А я думал о том, что все приятное общение, не задумываясь, променял бы на один взгляд, тот самый особенный взгляд, которым женщина смотрит на мужчину, чувствуя себя женщиной, а его – мужчиной.

Она ушла, а я допил водку и попросил счет. Скрипачки в голубых балахонах, сочувственно поглядывая на меня, сыграли «Moon river», пустой стол, еще хранивший ее отпечатки пальцев, был предан на стерилизацию молоденьким официантам в матросках.

На улице безумствовала гроза. Будто десятки самолетов сталкивались друг с другом в летнем московском небе. Косой дождь хлестал по домам наотмашь. Молнии не затухали, небо постоянно подсвечивалось с разных концов, будто все столичные вечеринки, которые гуляли в этот вечер, одновременно разрешились фейерверками.

Молнии – это небесные фотовспышки.

Я тоже могу метать молнии.

Я – громовержец.

Я – громовержец, который промокает насквозь за одну минуту и десять секунд.

Я – самый несчастный громовержец, у которого не осталось даже сухой сторублевки, чтобы уехать на такси.

Я не видел ее с тех пор…


Я нарушаю правила на углу Садового и Пречистенки. Пересекаю Садовое и по Фрунзе выкатываю на Плющиху. Воспоминания волнуют меня, выводят из равновесия. Даже обида мутной слизью начинает подниматься откуда-то снизу… Прочь! Сейчас она – в опасности, ей нужна моя помощь. Я буду, я сделаю. Кто, если не я? Я все еще готов отдать ей жизнь. Я все еще люблю ее. Несмотря на оптимизм Ройзмана, я чувствую, я ей нужен.


«Дорогой папарацци Агеев, румяный оптимист с фотокамерой, по имени Лейла! Судьба порой плетет довольно странные узоры, пересекая линии движения своих подопечных. Как часто один человек встречает другого не потому, что эти двое могут стать одним целым, а чтобы вовремя поднести спичку к сигарете, выкурив которую тот, другой, поймет то, что должен понять. Два человека встречают друг друга затем, чтобы добавить в обе жизни крошечные, иногда совсем незаметные детали, которые необходимы этим жизням в той точке пересечения времени с пространством. Необходимы, чтобы две жизни превратились в два пути. Чтобы грубо толкнуть кого-то и не заметить, что в это место спустя секунду ударит молния, чтобы отобрать у кого-то деньги, которые он в противном случае истратил бы на страшное, чтобы отвести кого-то из них с пути третьего человека…

Но мы никогда не узнаем реальных причин того, почему живем в этом городе, обедаем с этим человеком, сталкиваемся с ним на улице и объясняем, как пройти в Музей изобразительных искусств… Поэтому не грусти, розовощекий мальчишка.

Возможно, милый Агеев, когда играешь с женщиной, сохраняя трезвый рассудок, легко добиваешься ее. Только этими победами не дорожишь, этих женщин всегда мало, к ним быстро остываешь. У тебя ведь так было? Да? Много раз.

А хочется настоящего Чувства. И вот оно подкрадывается, ты уже взрослый, ты узнаешь его по шороху шагов, шелесту одежды, запаху дыхания. Ты уже взрослый, хоть и тоскуешь по вечному детству. Ты догадываешься, чем это может закончиться, но ты позволяешь ему войти, и проникнуть в тебя, и завладеть тобой, и стать тобой, и вытеснить тебя.

Это всегда очень трогательно, когда ты, загипнотизированный Человеком своего Чувства, раскрываешься, снимаешь броню, как доверчивая черепаха выползаешь из своего панциря. Но едва ты перестаешь быть для нее хоть в чем-то загадкой, ты сразу становишься предсказуемым послушным животным, готовым бежать, куда она поманит. Разве не так? Ты перестаешь быть мужчиной, заслуживающим внимания. Ты перестаешь быть мужчиной. Если в тебе нет неведомой для нее силы, ей уже невозможно покоряться твоей воле, а без этого она – не женщина.

И она начинает смотреть сквозь тебя. И видеть других сквозь тебя. И ты сходишь с ума. Сначала ты перестаешь спать. Любое забвение кажется подарком, но и там, в зыбучих песках между явью и тонким миром – ее тени. Внутри тебя – пустота. Тебе уже не нужно ничего. Даже она. Только бы почувствовать малейший вкус к жизни. Только бы снова стать живым.

Послушай, мудила Агеев! Ты все знал заранее, но ты не мог поступить по-другому. Еще более страшным кошмаром в уголках травмированного подсознания для тебя зудела мысль, что ты больше никогда, до конца своей никчемной жизни, никого не полюбишь.

А если женщина, Слава Аллаху, все же была к тебе благосклонна, то… ты ведь себя знаешь… Через месяц, ну, через два ты напьешься ее тайной, она перестанет интересовать тебя, и ты вновь начнешь испытывать этот зуд и томление. Тебе опять приспичит кого-то покорять и завоевывать. Не мазохизм ли это? Определенно, мазохизм. Никаких сомнений, это точно мазохизм».


Это письмо я написал себе сам. И сам себе отправил. С одного почтового ящика на другой. Так я пытался работать собственным психотерапевтом. После «самого красивого прощания в ее жизни» мне не оставалось ничего, кроме самоуговоров, самовыяснений, самовнушений. Почему все слова, начинающиеся с «сам», напоминают о мастурбации? Я не мог мастурбировать. Вместо этого я пил, пил, пил, пил, еще раз пил… я просидел месяц, не выходя из дома. Просто сидел и слушал, как растет моя борода. Она росла медленно благодаря монголо-татарскому игу. Затем я сбрил бороду. Часть рассудка вернулась ко мне.

Я раскладывал, анализировал, бесконечно разбирал по косточкам нашу ситуацию и уговаривал себя, что так было нужно. Что иначе было просто нельзя. Невозможно. Немыслимо. Нереально. Все. Стоп.


Я бросаю автомобиль на пустой парковке у отделения милиции. Взлетаю на третий этаж, перепрыгивая через две ступеньки. Перила… ручка… дверь… Молоденький лейтенант спрашивает у меня документы, я, как сомнамбула, достаю паспорт, расписываюсь в какой-то ведомости. Подоспевший Ройзман быстро утрясает формальности. Нас проводят в комнату, там нет никого, только стол и два стула, привинченные к полу. Спустя три минуты и сорок секунд дверь открывается и входит Она. Я смотрю на Белку, на ее побледневшее лицо, заострившийся нос, полуоткрытые губы, выцветшие волосы, опущенные руки, выпирающие ключицы, впалый живот, каплевидные бедра, затем я долго смотрю в пол.

– Привет, – глухо говорит она.

Как перепахало ее время! То время, что мы не виделись… А может, виновата только одна последняя ночь? Передо мной будто другой человек. Я вижу полный суповой набор ее частей тела. Но только глаза… Я больше не вижу двух лазерных потоков. В этих глазах погас свет!

– Ты еще носишь рыбу, которую я подарил? – спрашиваю ее.

Она, не мигая, смотрит на меня пустым взглядом.

– Рыба! Помнишь? Моя рыба… Которую я подарил тебе?

ГЛАВА 2 БЕЛКА

Сколько себя помню, все меня хотят. Всю мою двадцатилетнюю жизнь. Люди вокруг будто помешались на желании. Продавцы в магазинах, учителя в старших классах, врачи, милиционеры, дворники, надутые буржуа в кабриолетах, бычки на джипах. Всем есть до меня дело. Если кому-то хочется просто присунуть, я еще могу понять: малолетка-секси, зов природы, – порочно, потому – естественно и человечно. Но почему вокруг полно извращенцев, которым не терпится схватить меня, запереть в шикарную витрину и каждый день протирать слабым раствором кальция? Если с тобой такого никогда не случалось, значит, ты – синий чулок, или чудаковатый уродец, или «не пришей ничего ни к чему», или – Святой. В таком случае ты меня не поймешь. Тогда тебе не нужно слушать дальше эту историю, лучше сходи в душ, постриги ногти, прими «фенибут» и постарайся поскорее заснуть.

Даже чудак Фил, с которым я выросла вместе как с братом-близнецом, заявлял, когда нам обоим едва стукнуло по четырнадцать лет:

– Знаешь, что общего у тебя с Зиданом?

– ???

– У вас обоих офигенные ноги!


Вся моя история – история вожделения. История разрушительной похоти. История бумерангов, направленных мне в голову, в живот, в пах… Бумерангов, отражаемых мной, изо всех отпущенных мне сил, и разлетающихся вокруг, как птицы неведомой ярости. Что? Ой! Прости, пожалуйста! Я не хотела… Это всё журналисты виноваты! Пресса меня испортила. Я за этот год с ними так привыкла к этому резкому тону, к этим декларациям и меморандумам… Тьфу! Совсем превратилась в куклу-робота. Буратино-телекомандато, как говорят милые итальянцы… Нет, с тобой я так не смогу… С тобой все по-другому… Я должна рассказать тебе эту историю, как… как колыбельную… ты же поймешь? Я спою тебе свою жизнь… Нет. Давай-ка по-другому. Я будто бы стану разглядывать фотографии в семейном альбоме. Я люблю фотографии. А ты? Тебе нравятся фотографии?


Вот я крашеная в «платину» у входа в «Шлагбаум», с открытым животом и наглым взглядом. Здесь мне шестнадцать. Мы живем в Твери. Я и мой дядя, которого я в глаза называю дядя Тони, а за глаза зову «Tony Pony», потому что школа с углубленным изучением английского сделала из меня законченную мисс Тэтчер, так мы обзывали англоманок.


Но по паспорту мой дядя – Антон Афонович. Ему недавно стукнуло сорок лет, мы не отмечали. У него брови – как два мохнатых енота. Поэтому иногда незнакомым людям кажется, что взгляд у дяди тяжелый и хмурый, как колючая елка в зимнем лесу. Он почему-то помешан на елках… Хотя на самом деле его брови – два подвижных енота-акробата, дядя иногда дает их представления, и в такие минуты любой поймет, что Тони-Пони – сказочно добрый, а больше всех на свете любит меня. И я его очень люблю. Он у меня – единственный. Правда, еще есть Фил, который называет меня «Народная артистка» и таскается из клуба в клуб, следом за моей артистичной персоной. Фил мне не «мальчик-друг», а просто хороший друг, если ты понимаешь. Почти брат, мы ведь росли вместе. Фил – большой, добрый и немного несчастный. Большой и добрый он от природы, а несчастным его, кажется, делаю я. Фил влюблен в меня с первого класса. А я… А я уже сообщила, что я – редкостная сука? Нет? Хм… Это правда. Ну, как я могу броситься на шею парню, с которым мы ходили на соседние горшки в детском саду? Двухметровый неуклюжик, Фил на все вокруг посматривает настороженно-наивно из-под своей косой черной челки. На самом деле он не наивен, просто – плохое зрение, а очки Фил не выносит. Еще он занимается дзюдо, читает все время какого-то Мисиму и достает меня длинными россказнями о самурайском духе. По их, по-самурайски, рассказывает Фил, жить надо так, будто ты уже умер. Я примерно так и отреагировала, когда он в первый раз сделал мне предложение:

– Ты сдурел, Фил?! С чего это вдруг, на пятнадцатом году знакомства?.. А-а-а-а… ты же у нас самурай? Так живи так, будто уже женился на мне и вскоре развелся!

Жестоко, конечно, получилось, но Фил – молодец! Выдержал! Только долго вздыхал, стучал кулаком себя по коленке и за челку прятался. А после – началось! Фил стал регулярно проявлять стойкость самурайского духа. Целеустремленность, по-нашему. А по-моему – упрямство. Объяснения стали еженедельной нормой. Фил объясняется очень смешно, в каждый заход, пытаясь подобрать новые слова, иногда вообще противоположные тем, которые он говорил на прошлой неделе. Ну, например, через неделю после очередного отказа приходит с букетом белых хризантем, которые я, к слову, терпеть не могу, мнется с ноги на ногу и начинает: «Лерка… я в прошлый раз говорил, что люблю тебя… Знаешь, я немного не то имел в виду, что ты подумала… Я говорил, что хочу жениться на тебе, жить с тобой… Да, я – дурак… я понял, что покушался на самое дорогое, что у тебя есть, на твою свободу… Прости, Лерка! Я не это имел в виду… Ты – свободная белая женщина… конечно-конечно… – тут Фил начинает частить и запинаться, – ты можешь делать что хочешь, ходить с кем хочешь, можешь поехать в Москву или… там… в Лондон… заниматься дайвингом… ездить автостопом… ловить мурен в Китайском море… просто я имел в виду… я подумал… знаешь, – в этом месте Фил становится похож на старый советский флаг в кладовке у Тони-Пони, такой же красный и обвислый, – я просто люблю тебя и хочу жить с тобой… короче, выходи за меня замуж…»

Каждый раз, в такие моменты, мне приходится думать о детях-скелетах в Африке, о пылающем в инквизиторском костре Джордано Бруно, о жертвах очередного землетрясения, короче, о чем-то трагическом, только чтобы не расколоться, не прыснуть звонко в кулачок, а затем глумливо не заржать в лицо лучшему другу, оскорбив Фила в самом дорогом. Все-таки хоть я и сука, но Фил мне как брат и я должна беречь его чувства.

– Дружище Фил! – приподнято-торжественно начинаю я свой очередной отлуп, – правильно ли я поняла, что ты предлагаешь мне совместное проживание и совместное хозяйство?

Фил утвердительно кивает головой.

– Но при этом у меня будет «самое дорогое» – моя свобода? То есть я смогу гулять где хочу и с кем хочу? – Фил снова кивает.

– Так ты толкаешь меня к легитимному блядству под сенью семейного очага?

В этом месте Фил резко мотает головой из стороны в сторону, так сильно, что я начинаю пугаться за его шею.

– А как еще понимать это твое «ты – свободная белая женщина»? А? Эх ты! А еще друг называешься!

Фил с грустью смотрит на меня взглядом побитого бассет-хаунда и уходит восвояси, каждый раз забывая оставить букет и смешно волоча его за собой по паркету. После Фила я беру веник и сметаю лепестки белых хризантем по всей квартире. Романтика?

За неделю он собирается с мыслями, и шоу повторяется заново: Фил отказывается от своих предыдущих заявлений и опять повторяет их, только другими словами. Даже не знаю, кто из нас больше «народный артист»?

Правда, один раз у нас с ним чуть было не случилось. Через три месяца после того последнего плавания моих родителей. Когда их лодку перевернуло течением посреди Волги, и мама не смогла выплыть, а папа без нее, видимо, не захотел. Я тогда не забилась в истерике, не порвала на себе волосы, даже не заплакала. Все эмоции – это яркие проявления жизни, а я будто тоже перестала жить. Перестала видеть, слышать, чувствовать, желать. Месяца полтора просидела дома. Будто в коме. А потом жизнь начала возвращаться в меня. День за днем, капля за каплей. Каждое утро, проснувшись, я чувствовала, как во мне просыпается что-то… Что-то новое-забытое-старое, чего вчера еще не было. А в «прошлой жизни» было. Как будто все во мне, и тело и душа, по кусочкам отходило от наркоза. И новые ощущения не баловали разнообразием. Точнее, они даже не были ощущениями. Ощущение было одно. Пустота. Я и представить до этого не могла, насколько родители заполняли мою жизнь. В главном и в мелочах. Начиная с наших семейных завтраков, смешливых, суетливых, когда все заспанные, спотыкаются, все куда-то опаздывают, но обязательно торопятся высказать друг другу какую-то ерунду, которая в начале нового дня представляется невероятно важной. «Что снилось? – Не забудь ключи? – Заедь в поликлинику? – Передай Петру Ивановичу! – Забери дневник у завуча. – Мусор! – Кто вынесет мусор?!» Заканчивая ежедневной кропотливой психотерапией, закладывающей самооценку. Когда отец через слово вставляет: «Да, моя красавица… Да, моя хорошая…» Или переспрашивает, будто не расслышав мою очередную напыщенную глупость: «Что, моя умница?» А мать, помогая расчесывать волосы или поправляя неумело нанесенную косметику, усугубляет, забираясь глубоко в подсознание: «Кто у нас самая прекрасная принцесса на свете? Лера у нас самая прекрасная! Все парни на свете будут мечтать о ней и сходить с ума!» Все это разом исчезло куда-то, обвалилось. А потом стало возникать заново. По чуть-чуть, по капельке, маленькими крошками, людьми… И первым стал Фил. Он постоянно шептал мне: «Какая ты красивая, Лерка! Какая ты…» Я поняла тогда, что мне необходимо, просто жизненно важно каждый день смотреться в такое вот влюбленное в меня зеркало. И я для себя решила. Пусть это случится. Стояло знойное лето, наполненное бездельем, пухом тополей и мошкарой. Мы окончили школу, но ни я, ни Фил никуда не поступили, да и планов таких не было. Фил устроился охранять по ночам склад компьютеров, а я добилась наконец, чтобы в «Зебре» мне доверили отыграть афтепати. Это – отдельная тема! Самая важная манечка для меня в тот год! Я и поступать-то никуда не готовилась, отчасти… конечно, из-за родителей… А во многом из-за своей безумной блажи сделать диджейскую карьеру! Ну, модно же! Как без этого?

Вертушки я обхаживаю с четырнадцати лет, так уж вышло, половина городских диджеев – закадычные приятели – дунуть там, посплетничать, за энергетиком для них сгонять по малолетству. Кто-то подогнал пластинку, кто-то – другую, кто-то научил сводить, кто-то информации подбросил… Типа рассказал, чем там Пит Тонг отличается от Тиесто… В таком стиле. Короче, болталась я пару лет в этой тусовке… И пройти мимо диджейства уже никак не могла. Целый год клевала мозги арт-директорам клубов, чтобы пустили поиграть. Хоть за бесплатно. Хоть немного… ну, часик! Ну?! Взяла измором! Доверили сыграть афтепати, два часа.

Знобило меня накануне дебюта, от волнения – колотун такой, как при температуре. Раз по пятнадцать все пластинки перебрала, расписала себе, какой трек с каким миксовать буду, и все равно тряслась целый день. В пять утра встала в «Зебре» за вертаки, наушники надела, а руки ходуном ходят. Ну, ничего, отыграла кое-как, похлопали мне шесть человек, которые еще на ногах держались к тому времени. Конечно, девчонок-диджеек в Твери нет, то есть до меня – не было. Верный Фил, естественно, предложил отметить, да я и сама без ста капель в то утро точно не успокоилась бы, такое событие! Отправились ко мне, Тони-Пони слился на пару дней по делам в Москву. Фил в честь праздника вымутил батл золотой текилы, типа проставился. В то утро мы с ним и легли. Совсем не пьяные, рюмки по три махнули для релакса, всего-то… Восемь утра на дворе, люди на работу выдвигаются, двери хлопают, голоса заспанные, вороны каркают, автомобили гудят, бензином потянуло, просыпается город… А мы спокойные лежим, без страстей и психодрам…

Я спрашиваю:

– Ты хочешь меня, Фил?

Фил только головой кивает, как-то сразу – не до разговоров ему.

– Так давай, самурай, действуй! И не вздумай решить, будто ты уже умер!

Фил меня неловко сграбастал и давай облизывать, как мороженное… Смешно так, трогательно… А я понимаю, что хоть все это и буднично, и ничего у меня внутри от Филовых объятий не замирает, и земля из-под ног не уходит, и никуда я не лечу и никуда не проваливаюсь, но никто, кроме него, не будет так смотреть на меня, так произносить вслух мое имя, так отражать все мои уголки и вмятины, что нельзя будет не залюбоваться отражением.

На всякий случай попросила его быть осторожнее, а Фил напрягся вдруг и сразу обмяк.

– Ты в первый раз, что ли, Лерка?

– Сам ведь знаешь, что никого не было.

– Ле-е-ер? – жалобно пропел Фил.

– А?

– Ты не обидишься?

– Чего вдруг?

– Я не хочу, чтоб у тебя первый раз вот так…

– Как?

– Как-то непразднично…

– А у тебя самого первый раз празднично было? С фейерверками, с цыганами и Снегурочкой?

– У меня… первый раз… было круто!

– Да ладно тебе, Фил! Ты все еще выглядишь как девственник. Ну-ка, расскажи про твой первый раз? И кто она? Я же в этом городе всех знаю.

– А у меня не в Твери было. Я в Москву ездил, помнишь, прошлой осенью?

Фил говорит серьезно, вдумчиво, будто отвечает на экзамене. А это стопудовый знак, что Фил льет сироп.

– Прошлой осенью ездил в Москву… И в Нете познакомился с телкой, там много таких на сайтах знакомств зависают… Послал ей свою фоту, она назвала место и время, значит, реальное свидание, все понятно и без ухаживаний. Подкатила на голубом «Пежо», приподнятая такая телка, лет на пять меня старше, ну и предложила прямо в машине… Сказала, между прочим, что я – очень милый!

– А ты?

– А что я? Не мужик, что ли? Ты не даешь, дрочить уже – без интереса как-то…

– Что, присунул прямо в тачке?

– Ну, типа того… – Фил заметно смущается.

– Жесть! Это ты мне здесь регулярно, раз в неделю, о любви вешаешь, на сожительство подбиваешь, а сам ездишь и московских телок трахаешь прямо в их московских тачках? Герой… Геморрой-любовник!

– Да нет, Лерка… Ты неправильно все поняла… Я не это имел в виду… – начинается классический номер Фила.

– Да что уж тут можно не так понять? Было – значит было! Поздняк задом сдавать!

– Ну… как бы… не совсем было…

– Не совсем было – это значит, совсем не было?

– Да нет… Ну все-таки… – На Фила жалко смотреть. А жалость, как известно, губит нас, женщин.

– Давай конкретно, Фил! Был у тебя первый раз?

– Ну, Лерка… Вообще-то… мой первый раз… сейчас… – Фил вовсе поник, а я в тот момент первый раз испытала к нему, можно сказать, нежность… настоящую, женскую! Обхватила его голову обеими руками и принялась целовать медленно – в глаза, в губы, в волосы… Только чувства эти были материнские, сердце не обманешь. Потом мы тихо уснули с Филом, обнявшись, как две медузы на волнах, без всякого жесткого немецкого порно. И ничего нового у нас в то утро не случилось. Как, впрочем, и во все последующие.


Мой фотоальбом – толстый квадратный бук в обложке, будто бы выкроенной из велюровой рубашки в крупную клетку. Мне иногда приятно фантазировать, что это была рубаха Курта Кобейна. Обычный альбом, из тех, что продаются в ларьках на вокзалах и в аэропортах. Вся моя история – история вокзалов и аэропортов. Еще – отелей и концертных площадок. А еще – ресторанов и клубов. Вот смотри, я такая серьезная за вертушками… Типа работаю…


В городе Тверь – семь клубов. Но только попадая в три из них, ты почти не рискуешь. Увидев тебя в одном из этих заведений, никто не скажет, что ты опустилась и потеряла нюх, никто не зашепчет за спиной, что ты – дашь любому за бокал пива, никто не схватит тебя за руку и не потащит в тачку, никто не заподозрит тебя в отсутствии вкуса. Все мои тверские подруги, одноклассницы-дюймовочки, чинно протанцовывают уик-энды в заданном треугольнике. А я посещаю все семь тверских клубов. Представляешь, какая у меня репутация в родном городе?! Посещаю – не то слово. Я в них работаю. Как белка в колесе. То есть кручусь между всеми сразу. За две клубные ночи успеваю обработать все семь, стопудняк! Вот, к примеру, пятница… Алкогольное цунами захлестывает город. Клерки сбрасывают офисную садо-мазо униформу и наперегонки бегут релаксировать. Планктон колышется! Для меня пятница начинается с разогрева. К десяти подгребаю в «Вулкан», откручиваю пару часов бравурный диско-хауз, чтобы прогрессивное тверское студенчество получило водораздел между учебной неделей и грядущей вакханалией… Уже в час делаю подтанцовку заезжей столичной попсе в «Культуре». К трем перебираюсь в «Гагарин», где меня поджидают барабанщик Колян и вечно орущий, нервный клавишник Макс.

– Ты хоть раз можешь приехать пораньше?!

Так Макс обычно здоровается со мной каждый раз, когда я врываюсь в гримерку за пять минут до выхода, а за полгода совместной работы ворваться раньше у меня не получилось ни разу. Его левое ухо наливается рубиновым соком – повышенное внутричерепное давление, и мы выходим играть наш недо-джаз, пере-лаунж, в котором мне отведена скромная роль вокалистки, – центра всеобщего внимания, – примадонны в миниюбке. Обычно нас встречают очень тепло, просто в Твери совсем мало групп с живым звуком и нет никого, кроме нас, кто мог бы без лажи отбарабанить энергичный зонг Нины Симон, а затем мечтательно-иронично преподнести что-нибудь вроде «You’ll never get over me», поглумившись над ней громоздкими джазовыми гармониями. Однако спустя час-полтора публику начинают утомлять мои кошачьи пиццикато, мы сворачиваемся, и я еще успеваю подиджеить афтепати в «Зебре». Вот. Ударница?

Дружище Фил говорит:

– Тебе бы в Москву… Найти продюсера, раскрутиться… Правда, говорят, все продюсеры – упыри, а большинство – просто пидорасы.

Тут Фил обычно отворачивается, но я и по голосу понимаю, что ему страшно, если я действительно сорвусь в Москву и найду себе продюсера. И оставлю его одного в Твери. Но не пожелать мне этого, как друг, он не имеет права.


Фотоальбом – зеркало в прошлое. У меня оно не такое большое, как, например, у дяди Тони. Но расстояния между мной и этими фотографиями уже достаточно для того, чтобы, глядя на хихикающую девчушку, которая подпрыгивает на одной ноге, позируя фотографу, спросить себя: о чем ты тогда мечтала? О славе? О деньгах? О любви? О творчестве? Сбылись ли твои мечты? А если бы тебе тот же фотограф, что ловил и останавливал вот это мгновение, сказал, что все твои мечты, все сны простой тверской девчонки, которая поет, танцует и диджеит, сбудутся? Совсем скоро сбудутся…

А вот снимочек… Здесь мне уже девятнадцать, и верный Фил, опредив меня, сам отвалил учиться в Москву.


То был паршивый дождливый день, когда он рассказал мне о своем отъезде. Фил нарочно вытащил меня на улицу, чтобы я думала, что это капли дождя стекают у него по лицу. Я ведь говорила, моя история – это история потерь, расставаний, разлук, которые клюют нас как хищные птицы с ярким оперением. Факин!..

Конечно, все в Твери думали, что мы с Филом – пара, и уважительно соблюдали дистанцию. Стоило ему уехать, как меня начали считать свободной. В клубах стали подкатывать разные личности, которые раньше только приветливо здоровались и общались по делу. Арт-директор «Дизеля» предложил чем-то закинуться у него дома. Арни, молодой грузин, которому его папа купил долю в «Шлагбауме», раза три настойчиво приглашал покататься за город в его новом «BMW». Ну… и прочие мелочи. Я отказывалась, по-возможности, вежливо. Странно, чем вежливей я отказывалась, тем настойчивее становились предложения. И вдруг в один непримечательный день все опять стало как прежде. Будто Фил и не уезжал никуда. Никаких попыток и подкатов. Любезные приветствия и короткие разговоры по делу. Не больше! Я, конечно, заподозрила Тони-Пони.

– Дядя Тони, между нами, ты не вмешивался в мою личную жизнь?

– О чем ты, Белочка? – его глаза с хитрым прищуром лучатся.

Дядя не отстает от меня в любви к прозвищам. Белкой он обозвал меня за мои зубы. Они действительно выдающиеся. Огромные белые и безупречно ровные. Национальное достояние! Мы с Филом как-то измерили мои передние резцы линейкой. Получилось 2,5 сантиметра. А у Фила всего 1,2. Мне кажется, что такие большие зубы просто обязаны выглядеть уродски. Но в моем рту как-то все гармонично устроилось, и зубы выглядят просто сногсшибательно. Как подарок свыше, как отметина судьбы, как тотем, который, чем бесы не шутят, возможно, станет имиджем? В детстве я немного их стеснялась и привыкла улыбаться одними губами, растягивая, но не раскрывая. Потом пришлось переучиваться. Зато когда я привыкла широко открывать рот в улыбке, она стала неотразимой. Так все говорят. Серьезно! А дядя чаще всех.

Вообще-то дядя Тони – мамин двоюродный брат. Значит, мой двоюродный дядя. После гибели родителей он оказался самым близким человеком и вообще единственным родственником в Твери. Если Фил когда-нибудь вырастет, он чем-то будет напоминать Тони-Пони. Хотя Фил огромный, а дядя совсем невысокого роста, мы как-то мерялись в парке культуры, у меня тогда был рост 172, а у дяди всего 163. Зато я с детства офигеваю от его больших рук! Это не руки, просто – огромные прихваты, как ковши экскаваторов. Он меня маленькую целиком укладывал в одну ладонь, а потом подбрасывал высоко в воздух. А потом ловил. И странно, такие большие, такие сильные руки на ощупь всегда были мягкими и гладкими, как две шелковые подушки. Раньше мне казалось, что если бы он вытянул одну руку ладонью вверх, я могла бы полностью поместиться на ней, а второй рукой он бы укрыл меня как одеялом… и я бы недурно выспалась… Вот только не надо сразу выискивать фрейдистские оговорочки и всякие там образы с латентным там всяким! Знаем, читали! Ерунда все это, а вот глаза у дяди Тони – светятся. Глубокие, умные и добрые глаза. А еще он может подпрыгнуть вверх метра на два. Сразу с места, без разбега. Это его коронный фокус. А еще от него всегда пахнет хвоей.


Мы редко видимся. Дядя все время пропадает в Москве. Работа, командировки. Он инженер в каком-то секретном НИИ, который работает еще со времен Советского Союза. Занимается охранными системами. Сигнализации, сейфы, системы компьютерной безопасности. Дядя называет себя «замочных дел мастером». Час назад примчался с вокзала, взволнованный чем-то, даже не стал душ принимать, сразу попросил ужин. А у меня рыба готова. Тони-Пони ест и нахваливает:

– М-м-м-м… Очень вкусно у тебя форель получилась, молодец! Что добавляла? Сыр, базилик, эстрагон… Угадал?

– Это не форель, Тони. Это минтай, просто ничего другого не было…

– Минта-а-ай?! – он хохочет до слез, – тогда мой комплимент отменяется. Просто констатируем факт: ты – волшебница! – дядя отечески шлепает меня по попе.

– Спасибо. Будь осторожен, здесь уже не площадка для поощрений, а эрогенная зона. По домам ходил? – это я про детские дома спросила, Тони уже полгода ищет себе сына, наследника.

– Зашел в один, – осторожно отвечает дядя.

– Удачно?

– Да как тебе сказать…

– Рассказывай. Мне же интересно, – я усаживаюсь напротив, подперев кулаком щеку, а что? Вечер, ужин, неспешная семейная беседа…

– Ну… Встретила меня воспитательница Ангелина Борисовна, добрая, толстая и, по-моему, несчастная тетка. Водила по комнатам, все показывала, знакомила с детьми…

А я заглядывал в глаза всем детям, которые проходили мимо нас. Тоскливые, просящие, надеющиеся, печальные, отчаявшиеся… Карие, зеленые, серые, голубые… Круглые, раскосые, припухшие, узкие, прикрытые… Я смотрел им в глаза. Мои инстинкты молчали, а добрейшая Ангелина Борисовна продолжала рассказывать о своих питомцах. Кому-то это может показаться смешным, но, знаешь, она безотчетно делала это так, будто рекламирует товары народного потребления по ТВ. А может, это мне так виделось…

– Типа?

– Типа. Леня у нас гений по математике. Пятизначные числа в уме умножает, делит. Спокойный мальчик, тихий. (Леонид – бесшумная вычислительная машина. Незаменима в домашних условиях. Питается от солнечных батарей.)

– Витька! Чемпион наш! По настольному теннису. Даже трудовика обыгрывает. А так-то играть у нас больше и не во что. Не в карты же. (Виктор – победитель! Если в игре Виктор – итог предрешен! Ставьте на Виктора и вы – в выигрыше!)

А ведь это и правда ее семья, подумалось мне об Ангелине Борисовне. Выходит, что она готова поделиться со мной членами своего семейства. Интересно, у нее здесь есть любимцы? По кому из них, расставшись, она будет больше всего скучать? Как по родному сыну? А он все кудахчет:

– Санька, это ты опять компот Мишке в кровать вылил?! Смотри, он тебе в следующий раз в твою кровать написает! Ты почему, кстати, второе за обедом не съел сегодня? Не вырастешь, шалопай! Ну, есть, конечно, среди них сорванцы, а так-то ласковые все, добрые ребята. Все ж оттого, в какие руки попадут, такие и вырастут. От воспитания все. (Александр – шутки и розыгрыши в вашем доме. Скука отменяется, контрастный душ эмоций – гарантирован!)

А я вглядывался им в глаза и все про них видел. Видел тех, кто в них живет и кто в них выживет. Наверное, я бы хотел не замечать, не видеть… Но у меня нет выбора, я не могу не видеть, ты же знаешь…

Вот Сашенька. Выколол глаз у кошки из любопытства естествоиспытателя. Без жестокости, но и без сострадания. Просто из любопытства. Петя ненавидит воспитателей. Ему кажется, что это они отобрали у него родителей. Его детская месть проста и бесхитростна. Он ворует у них их собственных детей. Тащит фотографии в рамках, выставленные на рабочих столах между календарем и телефоном. Ухитряется залезать в кошельки и портмоне. Но никогда не берет деньги. Только фотографии детей. Что поделать? Я все вижу… А между тем Ангелина Борисовна щебечет самоотверженно:

– Дети ж, они недаром – как цветы. За ними уход нужен. Как вы их поливать, как удобрять будете, так они и вырастут…

А я смотрю им в глаза и вижу. Максимка пытается разрушить все автомобили, которые оказываются в поле его досягаемости. Гвоздем, камнем, цепью от сливного бачка в туалете. Игрушечные – просто ногами. Его родители погибли в автокатастрофе. В этом детском доме нет игрушек-автомобилей. Ни у кого. Леня выигрывает у своих товарищей в «Крестики-нолики» и в «Морской бой» все их скудные сбережения в виде конфет и пирожных. Ангелина Борисовна не отстает, держит меня под руку и стрекочет, стрекочет:

– В других домах, вы, конечно, знаете, и умственноотсталые дети встречаются, и буйные, и неуравновешенные. А у нас, бог миловал, все спокойные, все – ангелы! Просто – рай, а не богадельня!

Витька ворует у вечно поддатого трудовика детали и мастерит из них бомбу. Он еще не решил, как будет ее использовать, но обязательно использует, он знает это наверняка. Санька обычно подкидывает свои экскременты в еду. Не кому-то конкретно, а всей группе. Незаметно проносит на кухню в спичечном коробке и закидывает то в кастрюлю с супом, то в котел, где парится второе. В зависимости оттого, что сегодня им помечено, Санька устраивает себе легкую диету, отказываясь, то от первого, то – от второго. А Мишка и вправду по ночам писает в кровати соседей. Утром усатые няньки с толстыми морщинистыми руками долго ругают детей за то, что те мочатся под себя, и обязательно делают запись о досадном инциденте в журнал старшему воспитателю.

Я вглядываюсь им в глаза и все вижу. Вижу, кто в них живет и как он выживает. Я не осуждаю их. Это не мое призвание, я никогда не жил в семье прокурора. Как только я смогу узнать взгляд, который мне нужен, я возьму этого парня, даже если в нем будет жить убийца.

– Так значит, никого не выбрал?

– Никого, – со вздохом отвечает Тони-Пони и подцепляет на вилку кусок остывшей рыбы. – Никого…

– Ну, а что еще хорошего в Москве происходит? – я решительно меняю тему, от которой самой становится тоскливо… Больше всего мне хочется слушать, как он расхваливает меня, пусть даже из-за такой ерунды, как рыба.

– В Москве, Белочка, все гуляют, там сплошные вечеринки. Дни рождения, свадьбы, корпоративы…

– Уау! Рассказывай подробней!

– Корпоративы там начальством поощряются. Их проведение обычно объясняют тем, что необходимо сплотить рабочий коллектив, укрепить командный дух, «Тим билдинг» у них это называется. Или пустить пыль в глаза партнерам, чтоб те не сомневались, с кем им вместе шагать верной дорогой в светлое капиталистическое будущее. А еще корпоратив – жертва богу по имени «пи-ар»! Ужас, до чего этот бог прожорлив и любит жертвы! Вообще, жируют они там. Денег на такой корпоратив фирма тратит, пожалуй, поболе, чем на развитие бизнеса в текущем месяце. К примеру сказать, вся система внешнего наблюдения, которую я для нынешних клиентов налаживал, стоит явно в половину тех денег, которые они на одних только артистов для своего корпоратива потратили. Позавчера гуляли! Дорогие в Москве сейчас артисты, ничего не поделаешь.

– Так ты там был?! – я мгновенно реагирую, – что ж ты о главном – ни слова?! Кого ты там видел? Кто выступал?

– Кого там только не было! Я всех не вспомню… да и не знаю я их… ты же в курсе, я больше по кухне… Часа два бродил там и ел, ел, ел… Вот про это могу тебе порассказать. Фрикасе из лангустов, черепаховый суп – пальчики оближешь! А черные трюфели! А камчатский краб! А ребрышки ягненка! М-м-м-м! – Он закатывает глаза, и мой кулинарный подвиг уходит в небытие. – Скажи, Белочка, тебе в твоих клубах еще не надоело? – дядя вдруг резко меняет тему.

– Ты чего? Невкусно? По трюфелям заскучал?

– Вкусно. А замуж не хочешь?

– Ты гонишь, Тони! – я чуть не свалилась с табуретки. – Лангустов в Москве объелся? Какой замуж! Замуж – не тема! Я только жить начинаю… И вообще, брак – не для меня.

– Это еще почему?

– Брак, дорогой дядя, – я напускаю на себя серьезный вид, – это когда двое красивых и еще молодых людей лежат в постели, но вместо того, чтобы заниматься любовью, обсуждают покупку новой тумбочки в гостиную. И вообще, когда люди женятся, им перестают сниться сны. А я о любви хочу думать! И свободы хочу… А в клубах… я же своим любимым делом занимаюсь… Мне нравится.

– Вот-вот, я про то же, – дядя вытирает рот салфеткой и берет меня за руку. – Я про «замуж» так, для проверки… ну, раз ты считаешь, что пение для тебя – главное, надо по-настоящему заняться этим. На взрослом уровне. Ведь хуже всего в жизни – отказываться от своего призвания, поверь мне… В общем, поговорил я в Москве, на этом корпоративе с одним известным продюсером…

– И-и-и? – Я зажмуриваюсь.

– Он готов тебя прослушать. Ничего пока не обещает, но, я ...

Конец ознакомительного фрагмента

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную версию.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.