Наталья Доброхотова-Майкова
Владимир Пятницкий
«ЛЕВ ТОЛСТОЙ ОЧЕНЬ ЛЮБИЛ ДЕТЕЙ…»
(Анекдоты о писателях, приписываемые Хармсу)
Под редакцией Софьи Багдасаровой

Памяти Владимира Пятницкого

Перед вами — один из самых любопытных маргинальных текстов советского времени. Он в огромном количестве копий гулял в самиздате, но в полном, оригинальном виде до сих пор его не издавал никто. У него даже нет узнаваемого названия — авторское «Веселые ребята» не прижилось, «Анекдоты о писателях» звучит расплывчато, а ведь еще есть «хармсинки», «псевдо-Хармс» или даже «Фальшивый Хармс». Для представителей трех или даже четырех поколений он стал источником универсальных цитат, набором «мемов» еще доинтернетовской эпохи на все случаи жизни. Выражения «Лев Толстой очень любил детей», «и уехал в Баден-Баден», «и в глаза посмотрел со значением», «тут все и кончилось», как пароль, помогали малознакомым людям мгновенно опознать своих, а стилистика анекдотов о знаменитостях вызвала бесчисленное количество подражаний.

А еще его история — настоящий литературный детектив. В 1971–1972 годах два художника — Владимир Пятницкий и Наталья Доброхотова-Майкова — без серьезных намерений забавлялись стебом над русскими классиками, следуя в этом примеру Хармса. Так и родились «Веселые ребята». Друзья взяли рукопись почитать, текст вызвал у них восторг, рукопись размножили. Дальше текст начал распространяться будто бы сам собой, самыми различными способами. А подлинные авторы оказались позабытыми — титульный лист утратился при бесчисленных воспроизведениях, авторство Хармса так и прилипло. В 1990-е годы эти анекдоты широко печатали в газетах и даже в книгах под именем великого обэриута. Самозародилась литературная мистификация — по слухам, «псевдо-Хармс» чуть было не проник в собрание сочинений писателя как подлинник. Потом случился сеанс разоблачения, только со знаком плюс — друзья настоящих создателей отстаивали их авторство, публикуя «письма в редакцию» и т. п. Тем не менее, как выяснилось при подготовке данного издания, немало поклонников анекдотов до сих пор считают их сочинением Даниила Хармса.

Эта книга — не просто красиво оформленное издание культового текста самиздата. В оригинале эти анекдоты составляли единое целое с юмористическими рисунками, которые тоже потерялись при многочисленных копированиях. Для многих из тех, кто знает «псевдо-Хармса» наизусть, эти иллюстрации станут приятным сюрпризом. Кстати, один из соавторов — Владимир Пятницкий — известный художник-нонконформист, выставлявшийся на «Бульдозерной выставке». Об этом тоже мало кто знает.

Нужна ли эта книга тем, кто не помнит этих анекдотов или не понимает их юмора? Да, потому что они, несмотря на свой крохотный совокупный размер, заняли какое-то несопоставимо огромное место в истории русской устной культуры. Этим изданием мы хотим зафиксировать почетное место «литературного памятника» позднесоветской эпохи. Помимо комментариев к анекдотам, в книге нашлось место описанию порожденной ими огромной устной традиции, унаследованной самиздатом и интернет-фольклором. А небольшие интервью самых различных людей о знакомстве с «Веселыми ребятами» внезапно превратились в разноплановую панораму советского и постсоветского быта, свидетельством духовной потребности в ином взгляде на забронзовевших классиков русской литературы.

Редактор-составитель
Софья Богдасарова

Часть I.
Анекдоты в картинках

Подавляющее большинство поклонников этих анекдотов узнали о них благодаря самиздату или в устном пересказе. И не ведают, что сначала они сопровождались авторскими иллюстрациями, как своего рода книга комиксов (правильнее сказать — livre d’artiste, «книга художника» — особый жанр графики).

Это связано с тем, что в СССР любая копировальная техника и все, кто к ней имел доступ, находились под жестким контролем государства. В 1970-е годы рукопись с рисунками сперва расходилась при помощи фотокопирования, но позже, в связи с трудоемкостью этого метода, текст стали просто перепечатывать на печатных машинках, а затем — множить на первых компьютерах в советских НИИ. Таким образом, рисунки для массового читателя были полностью утрачены.


Сегодня рукопись с рисунками, представляющая собой обычный небольшой блокнот в обложке, хранится у Натальи Доброхотовой-Майковой. Это первое полное издание рукописи.

1.
2.
3. № 1
4.
5. № 2
6. № 3
7.
8.
9.
10.
11. № 3
12. № 4
13.
14. № 5
15.
16. № 6
17. № 7
18. № 8
19. № 9
20.
21. № 10
22. № 11
23. № 12
24.
25.
26. № 13
27. № 14
28. № 15
29. № 16
30.
31. № 17
32.
33. № 18
34. № 19
35.
36.
37. № 20
38. № 21
39. № 22
40. № 23
41. № 24
42. № 25
43. № 26
44.
45. № 27
46. № 28
47. № 29
48. № 30
49.
50.
51. № 31
52. № 32
53. № 33
54. № 34
55.
56. № 35
57.
58. № 36
59.
60. № 37
61. № 38
62. № 39
63. № 40
64. № 41
65.
66.
67. № 42
68. № 43
69.
70. № 44
71. № 45
72. № 46
73.
74. № 47
75.
76. № 48
77.
78. № 49
79.
80. № 50
81.
82. № 51
83.
84. № 52
85. № 53
86. № 54
87. № 55
88.

Часть II.
Как анекдоты были придуманы, ушли в народ, потеряли авторов и снова их обрели

Зима 1971/1972 — Владимир Пятницкий и Наталья Доброхотова-Майкова пишут и рисуют «Веселых ребят» в блокноте.

1-я пол. 1970-х — Друзья соавторов делают фотокопии блокнота (с иллюстрациями).

1973 — Поэтесса Кари Унксова увозит в Ленинград одну фотокопию. «Веселые ребята» начинают распространяться в кругу Анатолия Хвостенко, Анри Волохонского и др., Ленинград становится эпицентром распространения.

1978 — Смерть Владимира Пятницкого.

1979 — Первая (?) печатная публикация: в Париже в эмигрантском альманахе «Ковчег» под именем «Аноним (Москва)» выходит 10 анекдотов из цикла.

1980-е — «Веселые ребята» благодаря самиздату окончательно ушли «в народ», потеряли титульный лист, картинки, авторское название и фамилии создателей. К ним «прилипает» имя Хармса.

2-я пол. 1980-х — Хармсовед Владимир Глоцер, по слухам, чуть было не публикует «Веселых ребят» как произведение Хармса. Он приезжает к Доброхотовой-Майковой, чтобы она подтвердила свое авторство.

1988 — Впервые в СССР выходит целый сборник «взрослых» произведений Даниила Хармса (книга «Полет в небеса»).

1988 — Впервые в печати озвучиваются фамилии настоящих авторов (в «Советской библиографии» Николаем Котрелевым).

1991 — Александр Кобринский печатает сборник Хармса «Горло бредит бритвою». В приложении помещены «Веселые ребята», фамилии авторов указаны в предисловии.

1998 — Издатель Владимир Грушецкий в сотрудничестве с Доброхотовой-Майковой печатает в «Арде» первое (и на долгие годы единственное) отдельное издание «Веселых ребят» ин-кварто, в мягкой обложке, небольшим тиражом.

2010 — Николай Котрелев проводит выставку, посвященную «Веселым ребятам», в Государственном литературном музее.

2010-е — Доброхотова-Майкова делает репринт рукописи в размер оригинального блокнота и дарит экземпляры этого нового «самиздата» своим друзьям.

Наталья Доброхотова-Майкова.
Как мы писали «Веселых ребят»[1]

С Володей Пятницким я познакомилась в 1956–1957 году, мы учились на одном курсе на химфаке МГУ. С химфака он вскорости ушел, но у нас в доме бывал, влюбился в мою сестру Таню[2], школьницу. Я химфак закончила, но по специальности работать очень быстро прекратила — стала иллюстрировать книги. Володя тоже стал художником — но другого масштаба, хотя тоже подрабатывал графиком-иллюстратором. Был он красив, застенчив, высокомерен, оригинально остроумен и очень, очень беден. Работ от него осталось немного, живописи всего ничего.

Разные вещи происходили в жизни, чуть было не произошла атомная война в 1962-м, мы уехали из центра, с улицы Маркса — Энгельса[3], в Метрогородок, многих друзей то теряли, то находили. В 1971 году у Тани с Володей родилась дочка. Мы, свободные художники, сидели дома и развлекались творчеством, как могли. Так и эта книжечка появилась — зимой 1971–1972 годов.

Наталья Доброхотова-Майкова в молодости

От бесчисленных баек того времени про Кузьмича (Лукича) и Василий Иваныча «Веселые ребята» тем и отличаются, что были сразу задуманы как письменные тексты с картинками. Даже некоторым образом заказаны. Это грустная история.

Было в Москве такое славное место — редакция журнала «Пионер». Редактором журнала была Наталья Владимировна Ильина, уникальная личность и уникальный редактор, 30 лет на посту, говорят, это рекорд. Уникального редактора вызвали в ЦК ВЛКСМ и сказали: «Что это вы, Наталья Владимировна, все сидите и сидите? У нас человек пять лет вашего места дожидается!» (Потерпел бы еще чуток, но Н. В. позволила себе лишнее, напечатала кого не следует — кажется, Каверина, он что-то там не то подписал. Заждавшимся был несчастный Фурин, он после спился и выпрыгнул из окна своего кабинета. С 11-го этажа.) Наталья Владимировна, конечно, сейчас же ушла на пенсию. Все понимали, что ни Н. В., ни журнал друг без друга долго не проживут. Многим предстояло искать новую работу, мне в том числе, — была внештатным художником, в «Пионере» у меня был более-менее постоянный заработок и много друзей.

Крушение отмечали с размахом. Редакция, бывшие сотрудники, любимые авторы (все сплошь знаменитости) втайне составили для Н. В. памятный рукописный номер журнала. Получилась замечательная книга, очень смешная.

Нам с Пятницким досталась рубрика «Любимая папка Коллекциани-Собирайлова», крошечная, в четверть полосы. Она появилась незадолго до этого, вел ее Евгений Рейн, откапывал где-то анекдоты про великих писателей, в основном, кажется, Марка Твена. Пушкин тоже присутствовал. Пятницкий рисовал к этим анекдотам графические миниатюры чуть побольше почтовой марки.

Этот раздел мы и воспроизвели. Сочинили две пародии:

«Федор Михайлович Достоевский хотел научиться показывать карточные фокусы и репетировал перед женой, пока несчастная женщина не потеряла терпение и не крикнула мужу: — Идиот! — подсказав тем самым сюжет знаменитого романа».


«Гоголь ни разу не видел оперу Пушкина «Борис Годунов», а очень хотелось. Вот он переоделся Пушкиным и пошел в театр. В дверях столкнулся с Вяземским, а тот и говорит: — Что это у тебя сегодня, Alexandre, нос, как у Гоголя, право!»

Приблизительно так, насколько помню.

Эти тексты, как говорится, в основное собрание не вошли, рисунки тоже. Все это происходило летом 1971 года.


Потом мы не могли остановиться. Стоило открыть рот, новая история возникала как бы сама. При этом, как нарочно, под рукой оказался блокнот подходящего размера. Кажется, его выдали на конференции кому-то из знакомых, а он мимоходом оставил у нас. Все, что сочинялось, записывали сразу набело, и так же Пятницкий рисовал картинки. Все рисунки — его. Текстов, кажется, моих больше. Есть общие. Мои, как правило, длиннее, Володины — гениальнее.

Пятницкий был великий мастер завершающего штриха. Я, например, произношу:

— Гоголь только под конец жизни о душе задумался, а смолоду у него вовсе совести не было. Однажды невесту в карты проиграл.

Володя добавляет:

— И не отдал.

Чувствуете разницу?

Он же закончил текст «Пушкин сидит у себя и думает: Я гений, ладно (…) когда же это кончится?» — фразой: «тут все и кончилось».

Иллюстрация к рубрике «Любимая папка Коллекциани-Собирайлова» с литературными анекдотами из жизни писателей в журнале «Пионер». Худ. В. Пятницкий

Пятницкий жил тогда у нас в семье, а мы увлекались папье-маше, лепили и раскрашивали маски в огромном количестве. Володя слепил из пластилина портреты Пушкина, Гоголя, Толстого и Достоевского[4]. Таня оклеила их мелкими бумажками — у него на такую монастырскую работу не хватило бы терпения — а он потом раскрасил, не придерживаясь натурализма. Со временем мама[5] приклеила им волосы, бороды и бакенбарды, а пока они висели голые и лысые, Ф. М. Достоевскому, царство ему небесное, как раз исполнилось 150 лет. Так возникла соответствующая новелла.


Что касается подражания Хармсу — конечно, оно было, самое прямое. Хотя сама я «Анегдоты» Хармса о Пушкине не читала — негде было. А Пятницкий Хармса очень любил и нам очень артистично пересказывал. Однажды ночью, на прогулке, они с приятелем, которого звали Ванькой Тимашевым (он потом сгинул куда-то), вдвоем сыграли по ролям пьеску «О, черт! Обратно об Гоголя!» — очень красиво падали.

Как у Ф. М. засорилась ноздря — чистый Хармс.

Другой источник — школьно-народные анекдоты про Пушкина (как правило, глупые и неприличные: «Пушкин, где ты? Во мху я!»). Или вот еще: помните, как царь пригласил Пушкина обедать, а стул ему не поставил. Пушкин пришел, что поделаешь — стал в сторонке. Тут царя позвали к телефону. Он так с пирогом в руке и пошел. Пушкин быстренько сел на его место, ест. Царь вернулся, встал рядом, пирог доедает, а Пушкин как будто не видит, ест себе. Царь разозлился и спрашивает: «Пушкин! Чем отличается человек от свиньи?» А Пушкин отвечает: «Тем, что человек ест сидя, а свинья стоя». Еще были такие песни про графа Толстого абсурдные, их пели все — думаю, что мы их тоже тогда знали.

В. Пятницкий и Н. Доброхотова-Майкова в общежитии Текстильного института. Москва, 1958

Еще Володя очень любил Велимира Хлебникова — это видно по тем немногим стихам, которые он сочинил[6]. Бродского — именно Пятницкий привез самиздатовский экземпляр «Шествия» в Москву из Ленинграда, кажется, в 1961 году. Льюиса Кэрролла — нарисовал диплом по «Алисе». Еще очень ценил Акутагаву.


Название «Веселые ребята» придумал Пятницкий, когда были записаны несколько историй с картинками, и стало ясно, что получается книжка. Наше название стало потом мало кому известно, только тем, кто видел фото- и ксерокопии с титульным листом. По той же причине избежала широкой огласки Володина графически-математическая композиция про любовь бегемотов, которую наблюдал Ф. М. Достоевский (царство ему небесное), с концовкой: «И ничего сложного в этой науке нет».


Блокнот был особенный, он диктовал, как рисовать и что писать. Наверно, если бы этого чистого блокнота у нас не было, ничего бы не случилось. Мы заполняли его достаточно медленно, ходили с ним в гости, по компаниям, зачитывали им оттуда те анекдоты, которые уже были готовы. Народ был в восторге, кажется, уже тогда брали у нас его фотографировать. Мы отдавали копировать даже незаконченный.

Всего в итоге получилось около 90 страничек. Это все заняло зиму 1971–1972 годов. Потом мы заполнять его как-то прекратили. Может, идея себя исчерпала, или блокнот где-то гулял по друзьям.

Таня и Володя расстались, я впредь с ним вместе не работала. В нашей жизни произошли большие перемены, с Пятницким мы больше не встречались.

А «Веселые ребята» ходили по рукам, вызывая бурное веселье. Тут ненадолго на нашем горизонте появился симпатичный молодой человек Юра Клятис, фотограф-профессионал, и сделал великолепные фотокопии для нас и для себя. Помню очень хорошо этот вечер. Юра принес не только бутылку чистого спирта, но и магнитофон с «Езус Крайст», символ смены эпох, а я его раньше и не слышала (рок-опера Jesus Christ Superstar. — Ред.). По настоящему с этого вечера началась наша дружба с поэтессой Кари Унксовой[7]. Мы с ней пили неразбавленный спирт (экспедиционный опыт) и возносились в беседе к высшим проблемам… Она потом сочинила:

На вертеле счастливая конина
Татарка изошла слюной
И спирт
И Езус Крайст скрипит на левом диске…

Отпечатки, которые сделал Клятис, все куда-то разошлись. Видимо, именно с них перепечатывали тексты на машинке, уже без картинок. Один экземпляр Кари увезла в Ленинград, там «Веселые ребята» очень понравились ее друзьям — Хвосту, Волохонскому. От них в Ленинграде он пошел гулять дальше.

Потом это разошлось еще шире, стало жить своей жизнью. Кто же знал, что книжка не затеряется в первые же дни, и что мы сами про нее вспомним хоть через год? Стали говорить «Хармс, Хармс». В 1980-х приезжал к нам Глоцер, уточнить, правда ли, что это мы, а не Хармс.

В 1991 году книжку «Веселых ребят» издал Грушецкий Владимир Игоревич, один из энтузиастов свободного книгоиздательства 1990-х, у него было множество начинаний, некоторые с нами вместе, почти ничего не вышло. Книжечку он издал маленьким тиражом. Она не очень удачная, текст наборный и картинки перепутаны. Но все равно мы радовались.

Николай Котрелев.
Как я напечатал фамилии авторов[8]

Я был одним из тех, кто первым пустил «Веселых ребят» в народ: моя фотокопия была сделана непосредственно с авторской рукописи, поскольку Володя Пятницкий был моим другом еще с конца 1950-х. В 1978 году, спустя всего несколько лет после появления этого произведения, он умер. А «Веселые ребята» продолжали расходиться в самиздате и устных пересказах, сначала по столицам, а потом по всей стране. Я тоже их пересказывал, не только читать давал.

Вполне предсказуемо, что за столько лет и такое количество копий настоящее авторство было утрачено, и их приписали Даниилу Хармсу — ведь подражание приемам было налицо. Поэтому некоторые хармсоведы относятся к ним резко негативно, как к «апокрифам». В 1980-е, когда многое стало можно печатать, эти анекдоты стали публиковать в прессе, иногда с указанием фамилии Хармса, иногда указывая, что авторы неизвестны и их разыскивают.

В конце 1980-х мне попалась не газетка, а даже целый журнал, где стояло «Хармс». Меня это невероятно возмутило — а как же Володя и Наташа! В «Советской библиографии», первом номере. Неплохая ошибка для журнала с таким названием. В нем тогда работал один мой знакомый. Это был 1988 год, и тогда уже можно было публиковать подобные вещи. И поэтому уже в № 4 он напечатал мое открытое письмо, в котором я назвал настоящих авторов этого «псевдо-Хармса». Через несколько лет Кобринский в сборнике Хармса «Горло бредит бритвою» напечатал весь текст «Веселых ребят», уже указав Пятницкого и Доброхотову-Майкову.

Потом в 2008 году в московской галерее «Романовъ» я сделал выставку, посвященную Володе и живописи. Там, в каталоге, дана подробная библиография, в том числе о «псевдо-Хармсе». А в 2010 году в Литературном музее — в Доме Остроухова устроил выставку, где была показана непосредственно оригинальная рукопись «Веселых ребят». Так что в научный оборот этот текст, безусловно, давно введен с истинным авторством. Но в массовом сознании, особенно у тех, кто слышал эти анекдоты в 1980–1990-е, это все остается «хармсианой».

Причина не только в сходстве. «Веселые ребята» появились в 1972 году, а подлинный Хармс начал гулять в самиздате только со второй половины 1960-х! Тогда в Ленинграде Мейлах познакомился с Друскиным, хранителем рукописей Хармса — Мейлах стал их перепечатывать и давать читать. Где, когда успел Пятницкий за такой короткий промежуток увидеть «анегдоты» Хармса? Доброхотова-Майкова, например, их не читала — только слышала от него в пересказе. Мне кажется, что Володя (и я), наверно, впервые их прочли у знаменитого Сашки Васильева, который недолго баловался и продажей самиздата.

Александр Кобринский.
Как я напечатал текст анекдотов[9]

В 1991 году я опубликовал сборник произведений Даниила Хармса «Горло бредит бритвою». Там, в приложении, поместил эти «Анекдоты, приписываемые Хармсу». Это оказалась первая книжная публикация данного текста. Конечно, эти анекдоты мне были известны раньше, так как они активно ходили в самиздате, и любому, кто был знаком со стилистикой Хармса, было совершенно очевидно, что это не его текст. Но произведение было очень талантливое, такое квазилитературное, даже пародия на анекдот.

Годом ранее, когда я в РГАЛИ работал с архивом Антона Исааковича Шварца, мне попались подаренные ему рукописи Хармса. Наряду с ними там хранилась и машинопись с этими «Веселыми ребятами». Авторы — Пятницкий и Доброхотова-Майкова, — на титульном листе были указаны, так что, возможно, это была достаточно ранняя копия, конца 1970-х годов (однако уже машинопись, без рисунков). Я решил опубликовать ее целиком, как письменный источник, чтобы покончить с приписыванием анекдотов Хармсу. К «Веселым ребятам» я добавил другие анекдоты о писателях в этом же стиле — это были материалы из «бродячих» копий, тоже попавших мне в руки[10].

Вообще, случаев приписывания Хармсу чужих текстов было достаточно. В СССР издавались только детские стихотворения Хармса, а первая книга с его «взрослыми» сочинениями «Полет в небеса» (с циклом «Случаи», куда и входят его пушкинские анекдоты) была напечатана только в 1988 году. Советские люди читали его либо в самиздате, куда при воспроизведении часто вкрадывались ошибки, либо в книгах, изданных за рубежом. Например, Михаил Мейлах и Владимир Эрль задумали 9-томное «Собрание произведений» и в 1978–1988 годах в Бремене успели напечатать первые три тома, но в 1983 году Мейлаха арестовали. После его освобождения в 1988 году вышел еще 4-й том, но на этом издание прекратилось.

Были и пиратские анонимные перепечатки. Вот пример характерной ошибки: в 1991 году мы с Андреем Устиновым опубликовали в Париже в альманахе «Минувшее» дневниковые записи Хармса. И там в комментариях упомянули рассказ другого обэриута Юрия Владимирова «Физкультурник». В итоге этот рассказ стали приписывать Хармсу и печатать под заголовком «Юрий Владимиров. Физкультурник». Как-то я присутствовал на филологической конференции, где начали рассказывать про такой «рассказ Хармса», пришлось встать и поправить.

«Веселые ребята» Пятницкого и Доброхотовой-Майковой, безусловно, важны и интересны. В отличие от подлинных хармсовских анекдотов о Пушкине, они создали некое вымышленное пространство, в котором все русские писатели взаимодействуют между собой. Кроме того, их авторы, в отличие от Хармса, использовали реальные исторические факты — например, известный рассказ о трусости Тургенева на пароходе (упоминающийся впоследствии в «Даре» Набокова) или пожар в Петербурге. Вдобавок они оказали влияние на городской фольклор и создали такую структуру «анекдота», которой оказалось очень легко следовать, что и вызвало многочисленные подражания.

Часть III.
История самиздата через призму любви к «Веселым ребятам»

Как мы их читали, пересказывали, любили и приписывали Хармсу[11]

Особенность «Веселых ребят» в том, что единого источника распространения не существовало, и поэтому каждый, знакомый с этими анекдотами (как вы увидите, слово «читатель» здесь использовать некорректно), имеет свою собственную историю знакомства с текстом. Мы решили записать небольшие интервью людей разных поколений на эту тему. И когда эти мемуары оказались собранными вместе, они внезапно развернулись в широкую панораму. История бытования «Веселых ребят» (вернее, уже «псевдо-Хармса») превратилась в летопись советского и российского самиздата, устного фольклора и безымянных публикаций в интернете.


Для статистики уточним: всего при написании этой главы было опрошено около 100 человек примерно одного социального слоя и схожего уровня образования, но разных поколений. Показательно, что около 65% из них либо никогда не слышали об этих анекдотах, либо имеют о них очень смутное представление. Прочие же, наоборот, в большинстве случаев оказались страстными фанатами этих анекдотов.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Евгений Штейнер,

искусствовед, автор книги «Что такое хорошо: идеология и искусство в раннесоветской детской книге» и других

/выпуск истфака МГУ–1981/


Эти анекдоты, широко гулявшие в узких кругах в качестве «историй Хармса», я увидел впервые в виде тетрадки с машинописным текстом в конце 1980 или 1981 года. Я заканчивал университет и обретался с подругой Поликсеной в веселой коммуне в Мечниковом переулке, окнами в садик ВАКа. Тетрадку откуда-то притащила резвушка Поликсена, которая была девушка, обладавшая обширными связями и начитанная во всяком сам- и срамиздате. Она-то и обратила внимание на то, что я никак знаково не реагировал на ее присказки типа «и в глаза поглядел со значением», и тут же раздобыла эту тетрадку.

Я раскрыл ее и пропал. Словарь мой на какое-то время превратился в вариант вокабуляра Эллочки-людоедки. В этих историях были формулы на все случаи жизни. «А сам за спиной костыль держит» я, ласково улыбаясь, приговаривал, отвечая, например, на предложение пойти куда-то, куда я не хотел, но говоря «конечно, душенька, но можно и вот туда». В некоторых ситуациях весьма уместным оказывалось выражение «Все вертится, спать не дает». И многие другие.

Однажды мы ночь напролет играли в рулетку — самую настоящую, деревянную, привезенную чьим-то номенклатурным папой. И вдруг под утро к весело-тревожному постукиванию шарика прибавился незаметно какой-то иной звук. Он шел снаружи, из-за плотных штор, и был похож на тяжелый рокот и глухой гул. Все замерли и в глаза посмотрели друг другу со значением. Кто-то сказал: «Они приехали за нами». Беззаботная Поликсена саркастически возразила: «Ага, на танках!». Я подошел к окну и осторожно отвел штору. Сбоку шли танки. Тут же, почти не одеваясь, захотелось уехать в Баден-Баден. Но танки шли мимо и не сворачивали в наш переулок. Оказалось, что наступило утро 7 ноября, и танки шли на парад.

А в том, что это Хармс, я усомнился с самого начала. Веселый хулиганский юмор этих анекдотов был совсем чужд тяжелому хармсовскому макабру. Но кто был истинным автором, мне довелось узнать лишь много позже.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Виктор Кротов,

автор сказочной повести «Волшебный возок» и 130 других книг

/выпуск мехмата МГУ–1969/


Не помню, чтобы читал достаточно полный комплект этих произведений. Отдельные анекдоты встречались: булькали в котле юношеского полудиссидентского общения. Было это в первой половине 1970-х, мне было 25–27 лет. Встречал эти текстики в разных машинописных перепечатках. Сама стилистическая идея мне очень понравилась, но я долго не мог уверенно отличить, что здесь хармсовское (он тоже кочевал в перепечатках), а что стилистическое подражание. Часто это бывало перемешано. Я и сам сочинил 2–3 таких анекдота, но в самиздат их не пустил, а позже, видимо, утратил.

Что это не Хармс, я знал уже тогда, в 1970-е, но кто именно автор, мне было неизвестно. Отголоски этих анекдотов попадались в самиздате, а позже и в периодике, но изданными я их не встречал. Сам люблю притчи и жанр сказок-крошек (не больше ста слов), так что такая стилистика мне нравится, как и сам жанр анекдота. Мне кажется, подход замечательный и сыграл оздоровляющую роль во времена чрезмерной советской канонизации классиков.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Екатерина Молоствова,

преподаватель, дочь диссидента Михаила Молоствова

/выпуск РГПУ им. А. И. Герцена–1989/


Нам в 45-й интернат в Ленинграде принес распечатку Андрей Виноградов, ученик выпускного класса, мы же в 9-м классе были (1981 год?). Андрей занимался в знаменитом кружке у Вячеслава Лейкина, был весь в прыщах и линялых джинсах. Писал эпатажные, но, скорее, талантливые стихи. Я и мои подруги быстренько тексты переписали. Я привезла их к родителям, в деревню (после освобождения Молоствов не мог жить в Ленинграде. — Ред.), но не потрясла — им уже привозил кто-то из приезжавших диссидентов, похоже, Вениамин Иофе. Папа сказал, что это однозначно не Хармс, но остроумно. Некоторые, например «и костыль задрожал в его судорожной руке», — стали домашними поговорками.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Виктор Сукач,

литературовед, исследователь творчества Розанова

/выпуск философского факультета МГУ–1975/[12]


Вкус его (Венедикта Ерофеева) был поразительно точный. Настолько четкий! <…> Ходили такие анекдоты Хармса о писателях, <распечатанные на> машинке <…>. Мы хохотали. Я принес Веничке, а он очень любил Хармса. И я думаю, что Хармс <…> произвел на него впечатление, как на художника. И он прочитал, и бросил в сторону. И говорит: «Это не Хармс».

Потом оказалось, что это как будто действительно так… Что это под Хармса написал Эдичка Лимонов. Действительно, они все очень похожи на Хармса, но очень уж хороши. Настолько хороши, что лучше, чем Хармс, я бы так сказал. А Хармс, это… <у него> подобные есть анекдоты, но они всегда, как бы грубоваты, <это> как бы первая обработка их. У Лимонова, если это действительно Лимонов… эти анекдоты уж очень хороши. Они настолько прекрасны… Я их до сих пор многие помню.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Галина Маневич,

искусствовед, вдова художника-нонконформиста Эдуарда Штейнберга

/Таруса, 81 год/


Что, Володя Пятницкий написал какие-то анекдоты? И они, говорите, дико популярны? Удивительно. Никогда бы не подумала, что он умеет писать. Я с ним была знакома очень давно, еще до брака с Эдиком, который у нас случился в 1966 году. А с Володей я познакомилась в 1959-м или в 1960-м. Меня с ним познакомил мой однокурсник Саша Васильев, который открыл и Яковлева, и Зверева. Он и привел к нам во ВГИК смотреть кино этого художника. Тогда он был совершенно мальчик, такой хорошенький… Подумать только. Вот что картины его были известны, это я знаю. А еще какие-то анекдоты были?..

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Юрий Клятис,

когда-то подпольный фотограф, автор повести «Фотоностальгия», отец филолога Анны Сергеевой-Клятис

/выпуск Московского полиграфического института–1971/


Сегодня ехал домой и думал: «Где может лежать моя приватная стопочка «Веселых ребят», вывезенная мною в Израиль 33 года назад через австрийское посольство?» Но вошел в дом и сразу вспомнил — вот она, на том же месте, среди прочих умных ненужностей. Однако никогда у меня рука не посягала выбросить этот «томик», хотя свободного места в доме с годами все меньше.

Когда-то, в начале 1970-х, я дружил с одним милым семейством, жившим по соседству. Юра Крутогоров был журналист и детский писатель, его жена Иная Бабенышева — весьма начитанная и высококультурная женщина. Иногда они меня прихватывали с собой в Переделкино, где я познакомился с Евтушенко, Ахмадулиной, Межировым, Чуковской, а также просто знакомили меня с разными знаменитостями для удовольствия возвышенного и обоюдного.

Так попал я в гости к бывшей коллеге Бабенышевой по журналу «Пионер» — Наташе Доброхотовой. Мало что помню из этого визита, но осталось впечатление какого-то карнавала и страшного беспорядка: гениальные дети, читающие свои стихи, стены, увешанные картинами, наряды и много табачного дыма. Позже я опять встретил Наташу в квартире Крутогоровых. Она была не одна, а со своей подругой, весьма умненькой, но очень курящей. Хозяева сразу ушли по своим делам, а мы остались втроем. Пили, курили и балаболили. Потом перебрались ко мне. У меня был спирт и злой турецкий табак, а к нему красивые трубки. Мы здорово накурились. Они мне дали почитать «Веселых ребят» и, если можно, попросили «переснять». Что я с охотой и сделал, так как человек я отзывчивый.

А вот отпечатывал «Веселых ребят» я уже дома, на своей кухне. Так как был я — подпольный фотограф-профессионал и чернокнижник. Фотографии страниц обычно склеивал между собой и брошюровал в тетради, делал симпатичные переплеты. Впрочем, мне кажется, «Веселых ребят» я не брошюровал, а выдал отдельными фотоотпечатками размером 13 × 18. Тираж не помню, где-то 10–20 штук всего. Все это, конечно, за свой счет — для друзей бесплатно.

Переснимал я вообще много всего — и Солженицына, и Набокова. У меня по работе была вся необходимая для этого процесса аппаратура (я был начальником отдела технической документации в одном из НИИ Москвы, где имелась кино- и фотолаборатория, репрография и офсет). В конце 1970-х — начале 1980-х моя кухня уже была завалена самодельными учебниками по ивриту, словарями. Их я делал для себя, но больше отправлял во все концы страны — потребность в них была огромной. Тиражи по теме иврита, в отличие от анекдотов, уже были немалы и не бесплатны. Передавал я экземпляры, как правило, другу и первому моему учителю иврита, ныне покойному, Юлию Кошаровскому или другим знакомым (по предварительной договоренности).

Спрос на товар был громадный, поэтому фотобумагу я покупал в рулонах и резал на гильотине. Пленку для слайдов покупал на студии бобинами, сам копировал на кухне. А проявляли мне тоже на студии «Центрнаучфильм» или на Студии документального кино.

Напомню, в те времена за это сажали, было очень страшно порой. Но бог хранил. Эмигрировать я смог только в 1987 году, после 12 лет неформального отказа.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Наталия Ким,

редактор, писатель

/выпуск журфака МГУ–1996/


Моя семья была отчетливо диссидентской: дед, Петр Якир — один из идеологов и лидеров движения, мама, Ирина Якир — помимо всего прочего, участвовала в нескольких выпусках «Хроники текущих событий». Одним словом, дом был набит самиздатом, его прятали за большими альбомами по искусству. По рассказам родителей, многое забирали во время обысков. Но это я все узнала годам к 15–16, а когда я была маленькой, то первая «самиздатская» книга, которая попала мне в руки, было Евангелие — моя крестная, Вера Лашкова, принесла для меня его, обернутое в обложку от журнала «Юный натуралист». На папиросной бумаге буквы были очень плохо видны, но мы вместе потихонечку разбирались. Конечно, в то время я понятия не имела ничего о запрещенной литературе или о книгах, изданных на Западе — их тоже было немало дома. Лет в 11 я впервые увидала папины (поэта Юлия Кима. — Ред.) рукотворные небольшие сборники, видела такие же сборники стихов Горбаневской, Делоне, Губанова — листала, ничего не понимала, кроме одного: об этом никому нельзя говорить. Году в 1980-м я впервые услышала Галича, а в 1985-м обнаружила большой самиздатский том с его песнями — он и до сих пор стоит у нас на полке.

Про самиздат есть семейный анекдот — когда пришли с обыском, моя бабушка Валентина Ивановна Савенкова, бывшая политзэчка, схватила с папиного стола какие-то бумаги и бросила их в кастрюлю, где кипятилось белье. Когда все закончилось, бабушка робко рассказала об этом папе, и он хохотал, потому что это были его конспекты статей Ленина. В другой раз та же бабушка засунула в кошачий поддон что-то уже более криминальное, но это как раз гэбешники захватили с собой.

Впервые фразу «…и уехал в Баден-Баден» я услышала тоже от родителей, которые читали вслух эти анекдотики и погибали от хохота. Иногда, уже после, кто-то из взрослой родительской компании, выпивши, угрожающе говорил что-то вроде: «Иди сюда, я Лев Толстой, буду тебя гладить по голове до обеда!» Где-то в 1988 году я начала ходить в походы со старшеклассниками, они пели песню с припевом «Жена ж его, Софья Андревна, была совсем наоборот…», и сразу после у костра читали — была зеленая тетрадка, а там от руки — и горланили хором: «Лев Толстой очень любил детей. Бывало…» — и т. д. Мы были все абсолютно уверены, что это «запрещенная книга Хармса». Целиком подборку увидела только в Сети, тогда же и узнала про авторство.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Отец Яков Кротов,

священник и публицист, создатель сайта «Библиотека Якова Кротова», один из первопроходцев рунета

/выпуск истфака МГУ–1982/


Знаю эти анекдоты, но, честное слово, не я автор! В каком виде они мне попались, не помню, у меня плохая память. Но в машинописи, конечно. Я бы сказал, скорее в 1977 году, чем в 1978-м.

Среда была маленькая. Я был сам довольно активным самиздатчиком, на детей этим зарабатывал. И мой средний брат Виктор тоже. Самиздат был разный: истории про Пушкина — безопасные. Библию прятали по глупости, она не была уже криминалом. Вот «Новое Средневековье» Бердяева реально тянуло на срок.

Самиздат, если говорить о копировании, четко делился на «для заработка» и «для души». «Подражание Хармсу» было, конечно, для души. К тому же они были очень маленькие, там и денег брать было особо не за что. Что до «для заработка»: были, конечно, крупные «тиражисты». Делали в типографиях налево по нескольку сотен и даже тысяч, скажем, молитвословов. Но они не в счет. А для меня это значило вот что. Зарплата 100 рублей. Двое малых детей. Страница стоит 5 копеек. В закладке 5 экземпляров, если электрическая машинка и папиросная бумага, то даже и 7–8. Значит, страница дает 30 копеек. Цена за первые три копии больше. Первый экземпляр я оставлял себе. И я никогда не печатал дважды одно и то же. И не печатал «на заказ». То есть я совмещал для души и для заработка.

Расходилось все среди соприхожан. Бердяев был бешено популярен, уходил влет. Но и Флоренский, и Булгаков, Фудель. В час я печатаю 8–10 страниц. За вечер печатал страниц 15–20, это ведь после работы. Выходит за вечер 3 рубля примерно, в месяц это 90 рублей. Вторая зарплата. Реально, впрочем, меньше. Но и полсотни были очень даже недурно для моего социального кластера и наших привычек, сформировавшихся в нищете (и по сей день остающихся, к счастью, такими же). Для сравнения: переводы с английского для Московской духовной академии и рефераты для ИНИОНа давали в 5–10 раз больше (за страницу). Но они перепадали редко.

Забавно, я как был тогда самиздатчик, так и сегодня остался.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Александр Беляев,

главный редактор портала «Спутник / Новости»

/выпуск журфака МГУ–1991/


Это было рано, около 1978–79 года, я был еще пацаном. Мой отец служил в Главном штабе Военно-морского флота Советского Союза. К нам часто приходил его коллега, тоже вице-адмирал. О, вспомнил, это был дядя Миша Хронопуло (впоследствии — последний командующий советским Черноморским флотом. — Ред.). Вот он как раз эти анекдоты и рассказывал, когда в гости приходил.

Высокопоставленные офицеры, выездные, постоянно за границу катались по флотским переговорам военным, но такие анекдоты в ГШ ВМФ СССР спокойно циркулировали.

Он приходил к нам на ужины, я постоянно к нему приставал — и он постепенно мне все их пересказал. Спросил его — где их можно почитать? Он сказал: «Почитай Хармса». Я нашел в домашней библиотеке книжечку — обтрепанная такая, без титульного листа даже. (В 1970-е годы книги Хармса публиковали за границей и ввозили нелегально. — Ред.). Там были напечатаны «настоящие» анекдоты Хармса про Пушкина, и вот на них эти устные рассказы органично вполне и легли. А в печатном виде, честно говоря, я их и не видел никогда, даже в интернете не попадались.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Евгений Попов,

писатель, автор книги «Подлинная история “Зеленых музыкантов”» и других

/выпуск МГРИ им. С. Орджоникидзе–1968/


С подобными текстами я познакомился в начале 1970-х. Следует заметить, что были тексты и покачественнее тех, о которых вы спрашивали.

Эти тексты гуляли среди пишущей андеграундной молодежи Москвы, откуда их развозили по всей стране. Тексты перепечатывались на машинке. Это было относительно безопасно. Не Оруэлл и не Солженицын. Даже не Набоков. Первая реакция — Хармс, вторая — не Хармс, или какой-то подозрительный Хармс. Эти тексты обожали ИТРы (инженерно-технические работники. — Ред.), бездельники из всяческих НИИ, любители Стругацких. Я не знал, кто автор этих текстов, и меня это не интересовало. Текст этот никакого места в русской устной традиции не занимает и вряд ли цитировался, как, например, «Москва — Петушки». В это время уже появились тексты более интересные, чем это советское зубоскальство и пляски на могилах гениев.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Варвара Пономарева,

историк, автор книги «Мир русской женщины» и других

/выпуск истфака МГУ–1981/


Я училась на вечернем, работала там же, на факультете, дружила со всеми, ездила в археологические экспедиции. Компания была у нас большая, дружелюбная, с разных курсов, и ко мне в лабораторию часто забредал всякий народ. На машинке я печатала очень быстро, что было чрезвычайно полезно в докомпьютерную эру. Как-то вечером зашел Петр Гайдуков, обаятельный аспирант кафедры археологии, и принес некий текст, который следовало размножить в максимальном количестве. Работа оказалась непростой, и не только потому, что принесенная распечатка была совершенно «слепой», наверное, 6 или 7-я закладка (для молодых несведущих: в печатную машинку при надобности заправлялся сэндвич из листов бумаги, переложенных копиркой; уже 5-й лист, как правило, был плохо читаем, разве что печатали на электрической машинке, где удар был сильнее).

Принесенная Петей рукопись содержала «литературные анекдоты Хармса», и где-то уже на третьем я неудержимо хохотала. И остановиться не могла: только сосредоточишься, переходя в быстрый автоматический режим, как сознание нечаянно зацепит то Федора Михайловича, царствие ему небесное, со своим черепом и костылем, то Пушкина с лирой, и опять…

Сколько раз я перепечатывала эту рукопись, уже не помню. Знаю точно — убыль казенной бумаги была значительной, распечатку расхватывали прямо из машинки. Сомнений в авторстве Хармса не было никаких, в 17 или 18 лет такие литературоведческие тонкости были неинтересны. Не воспринимались эти анекдоты и как некий оппозиционный «самиздат», подпольное творчество. Напротив, они ощущались органичной частью традиционной русской смеховой культуры, симпатичным карнавальным нарушением протокола, без чего литература стала бы мертвечиной. Вот помню, как на самой первой лекции молодой красивый доцент Александр Сергеевич Орлов читал нам, только что поступившим на истфак, из «Истории государства Российского от Гостомысла до Тимашева» Алексея Толстого: «И вот пришли три брата, варяги средних лет. Глядят — земля богата, порядка ж вовсе нет», ну и далее, «…узнали то татары, ну, думают, не трусь! Надели шаровары, поехали на Русь…». Вот тут то же.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Дмитрий Булатов,

художник, куратор

/выпуск Латвийского авиационного университета–1992/


Разумеется, мне попадались эти анекдоты, но довольно поздно — где-то в середине 1980-х. Я тогда учился в Риге. Кажется, это было в одной сшивке со стихотворениями Хармса. Это была под синюю копирку размноженная машинопись. Она ходила среди студентов Латвийского универа.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Ярослав Блантер,

профессор Делфтского Технологического университета

/выпуск МИСиС–1990/


Текст как текст, в моем окружении все его читали — соответственно, он был одним из элементов бэкграунда. К ним обычно не испытываешь какой-то особенной симпатии или антипатии, они просто существуют. Так он мне скорее нравится, но в сотню любимых художественных произведений вряд ли бы вошел. Каким-то откровением он для меня не стал.

Он был озаглавлен «Литературные анекдоты», и впервые я его увидел в 1984 году, когда учился на первом курсе физико-химического факультета Московского института стали и сплавов. Увидел в виде распечатки на матричном принтере — персональных компьютеров тогда не было, но огромного размера вычислительные машины были, и иногда люди, имевшие к ним доступ, могли печатать такие тексты. Мой сокурсник Олег И. где-то его распечатал, сшил скрепками и подарил мне.

Имени автора там не было, но считалось, что текст приписывается Хармсу. С одной стороны, Хармс нам был известен только по детским стихотворениям, которые напечатал Маршак под своим именем, указав Хармса соавтором. Поверить в авторство практически неизвестного писателя было несложно. С другой стороны, мы не особенно в него верили, так как источники особенного доверия не вызывали — может, Хармс, может, еще кто-то, может, неизвестно кто.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Михаил Боде-мл.,

журналист, 36 лет


Даже и вообразить свое первое знакомство с циклом «Веселые ребята» очищенным от аберраций памяти я решительно не в состоянии: и по той причине, что случилось оно, когда мне было то ли шесть, то ли семь лет. Вспомнил было про «Горло бредит бритвою», и кольнуло: а не до него ли были блекло-серые буквы на обычных машинописных страницах, затесавшиеся между теми бесчисленными переводами авантюрных французских детективов, которые в начале 1990-х ради прокорма семьи делали в четыре руки мои родители? (журналисты Михаил Боде-ст. и Вероника Боде. — Ред.) Перепечатки вперемешку с марким шелестом кальки намертво запали мне в душу и остались на том чердаке бесценных мелочей, который есть у каждого. Причем увязаны с совершенно иными чувствами и ситуациями, чем легитимные прогулки по книжному пространству: заглядывать без спросу в родительские бумаги не дозволялось, так что любая вылазка на территорию бледных литер была волнующим нарушением табу, сколь бы невинной.

Для меня эти анекдоты навсегда изменили представление о «глыбах» русской литературы XIX века и предопределили восприятие тех, кого я на тот момент не читал.

Заодно сложилось подспудное осознание того, что такое панчлайн.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Александр Иличевский,

писатель, автор книги «Перс» и других

/выпуск МФТИ–1993/


Расскажу не о самих этих анекдотах, а обо всей этой атмосфере — самиздата, мистификаций, анонимов. В студенческие годы мы необыкновенным образом увлекались поэзией Иосифа Бродского. Однажды я сидел на балконе своего дома в подмосковном городке и занимался теоретической физикой, читал том Ландау и Лифшица «Теория поля». И отец, вернувшийся с работы, протянул мне журнал «Огонек» со словами — взгляни, наш парень, оказывается, получил Нобелевскую премию за стихи. Я открыл журнал, где были напечатаны «Римские элегии», и прочел: «Ястреб над головой; как квадратный корень из бездонного, как до молитвы, неба». Я подумал: надо же, какой наглец — пишет про квадратный корень, что он знает о квадратном корне? И как можно извлечь из неба квадратный корень? Но я стал читать дальше и заметил, что смыслы, порождаемые стихотворными строчками, каким-то удивительным образом сходятся в некоем пределе со смыслом, который порождался только что бывшими перед моими глазами формулами. Это было настолько сильно и поразительно, что и сейчас, стоит закрыть глаза, я легко могу воспроизвести этот мысленный опыт.

А потом мы в институте делали стенную газету со стихами Бродского, которые ходили еще в списках, вместе с текстами Хармса и обэриутов, не было еще опубликованных книг, и мне пришла в голову дерзкая идея написать что-то на пишущей машинке и выдать за стихотворение Бродского. Странное дело, но мои товарищи всерьез отнеслись к этому бредовому опусу, всерьез это творение приняли за стихи Бродского — и это произвело на меня кое-какое впечатление. Так понемногу литература в моей жизни стала замещать науку. Впрочем, любые начинания отталкиваются от легкомыслия.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Андрей Кнышев,

сатирик, создатель телепередачи «Веселые ребята»

/выпуск МИСИ–1979/


Я очень хорошо помню, как впервые их прочел. Это был примерно 1981 год, в Главной редакции программ для молодежи Центрального телевидения СССР, в приемной главного редактора. Кто-то принес машинописные листочки, «самиздат», девочки хохотали над ними. Я тоже пришел в восторг, отобрал у них, зачитался.

Было написано «Хармс», но кто такой Хармс — я тогда даже понятия не имел. Прямо из приемной «молодежки», которая располагалась на знаменитом 12-м этаже (в честь которого была названа передача «12-й этаж»), я пошел в читалку напротив. И стал этого Хармса искать. Там его не было.

И потом я пошел в Ленинку. Там я нашел уже непосредственно книги Хармса, прочитал все, что было можно, что-то переписывал от руки. Была парочка историй про Пушкина/Гоголя, но тех самых самиздатовских баек там не было. «Ну конечно, — подумал я, — у советской цензуры это непроходимо — просто ни в какие ворота, этакое глумление над великими классиками». И долгие годы я был в полной уверенности, что прочитанные мной тогда листочки — это и был настоящий Хармс. Да и многие читатели, думаю, также до сих пор пребывают в блаженном, но несправедливом неведении об истинном авторстве.

А название моей телепередачи «Веселые ребята», хотя и совпадает с авторским названием анекдотов, отношения к ним не имеет. Да и не я его придумал — передача «Веселые ребята» существовала в редакции программ для молодежи еще до меня. Название было довольно избитым — помимо фильма Г. Александрова, был одноименный ВИА, какая-то программа «Веселые нотки», «Веселые старты», шоколадки, книжки с подобным названием, и проч. И менять его мне, вчерашнему студенту и участнику юмористического телеконкурса, только пришедшему на ТВ, никто бы не позволил. Тем более что название соответствовало тематике: ведь у вас состязаются в остроумии (в рамках дозволенного) молодые люди, — значит «веселые», и значит «ребята», чего же вы еще хотите? Выпусков, которые делали мои предшественники, вышло в эфир один-два, и дальше дело как-то не пошло. А производственный «шифр» в молодежной редакции остался, и техника и монтажи под него выделялись, — так мне досталось это «наследие» вместе с названием.

Но на мой юмор и стиль эти анекдоты, безусловно, повлияли в огромной степени, и не только на меня. Они поражали сразу, напрочь, как комета. Я мог прочитать две строчки всего. Произошло чирканье по мозгу. Может быть, именно они были для меня некой искрой. Хотя таких искр от разных «огнив» было у меня в жизни много, но та, «хармсовская», была особенной.

Байки мои из серии «Не ЖЗЛ, а малина» были скорее пародией на многочисленные воспоминания-истории о великих, публиковавшиеся во всевозможных журналах и сборниках. Хармса тогда в голове не держал, но, видимо, все равно бациллы уже проникли в подсознание.

* * *

Чеховскую «Чайку» долго не могли поставить на сцене МХАТа, пока, наконец, уже поцарапав крыло, не догадались поставить в гараже.

* * *

Как-то, гуляя по морю, Антон Палыч увидел птицу. «Наверное, это чайка», — подумал великий писатель. Вскоре после этого случая появилась и пьеса — «Дядя Ваня»[13].

* * *

Даже в самые глухие, темные годы реакции гневный, обличительный смех Салтыкова-Щедрина был слышен во всей России. Особенно жаловался сосед писателя, инвалид Артемьев[14].

Вообще, удивительно, насколько живуч и прилипчив этот стиль, у себя на полках обнаружил штуки 3–4 книги разных авторов, подаренных мне, в которых хармсовская эта интонация и стилистика растиражирована — даже до оскомины (особенно когда не очень талантливо).

И вот всю свою жизнь я продолжал думать, что это подлинный Хармс. И когда впоследствии, уже в годы перестройки, я перечитывал изданные сборники Хармса, было какое-то чувство — чего-то там не хватает, что-то я недополучаю. «Ну, не издали еще, время не пришло, — думал я. — Уж слишком это было дерзко и по-хулигански, хотя и весело и совсем не зло».

А в 2017 году, в Пушкинский день у меня была презентация книги «Корточки и цыпочки» на книжной ярмарке на Красной площади, и туда ко мне должен был прийти мой товарищ, актер Евгений Воскресенский в образе Гоголя. Гоголь, явившийся в сюртуке и цилиндре на Красную Площадь в день рождения Пушкина — в этом точно есть что-то хармсовское. И, чтобы освежить цитату в голове про «опять об Гоголя!», я решил быстренько поискать в интернете текст. Стою буквально одной ногой уже за дверью, одетый. И нахожу интервью Доброхотовой-Майковой, из которого узнаю подлинную историю создания анекдотов. Оказывается, они тоже были «Веселыми ребятами»?!!! И уже через полчаса я вывалил всю эту историю на моих читателей, которые тоже были в приятном шоке.

Но все в мире не случайно. И то, что наши телевизионные «Веселые ребята» оказались тезками тех всенародно любимых шаловливых «ребятишек» и невольными их отпрысками и «корешками», меня и сегодня изумляет и радует.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Денис Драгунский,

писатель

/выпуск филфака МГУ–1973/


Смешные «рассказы Хармса» о писателях мы с моим другом Андреем Яковлевым впервые прочитали — или услышали? — когда нам было лет по 16–18. Нам так понравилось, что мы тут же принялись сочинять свои, в таком же духе и стиле.

Например, рассказ «Мистификация»: Пушкин узнал, что «Песни западных славян» Проспера Мериме — это подделка, а он-то, как дурак, перевел их на русский. Пушкин так обиделся, что продал Проспера Мериме в рабство, в Африку, своим дальним родственникам. «Пусть теперь пишет “Песни восточных эфиопов”!». Были у нас еще макабрические рассказы о Льве Толстом и Куприне, о Всеволоде Кочетове и Набокове.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Николай Ватагин,

скульптор, автор серии деревянных скульптур с изображениями русских писателей

/выпуск Московского художественного института им. В. И. Сурикова–1982/


Эти анекдоты я прочитал где-то на втором-третьем курсе института. Это был машинописный экземпляр, они там шли под фамилией Хармса, и тогда меня особо не впечатлили. Потом я ушел в армию и там начал резать из дерева свои фигуры русских писателей. Первым у меня вышел Лев Толстой, хотя я его не люблю, а вторым я сделал Пушкина — вот его я очень люблю как поэта и как человека. Повторяю его часто — у меня около 30 штук «Пушкиных» в итоге получилось, наверно.

А распробовал я «Веселых ребят» (и тогда узнал, что это произведение Пятницкого и Доброхотовой-Майковой) уже в 1990-е, когда прочел «Горло бредит бритвою», где они были в приложении. Мне нравятся эти истории и их подход. В них есть драйв. И такие зачатки постмодернизма — что, собственно, я в своих «русских писателях» и делаю, совмещая с принципами народной скульптуры.

Деревянная раскрашенная скульптура Хармса у меня тоже есть, он большой такой получился, задумчивый. Сейчас в моем «пантеоне» скульптур около 100 писателей — от Крылова и Карамзина до Северянина и Чуковского. Некоторых я повторяю на продажу, причем люди заказывают одних и тех же. В тройке лидеров всегда, вечно — Толстой, Пушкин, Гоголь (но он отстает). Последнее время начали заказывать писателей Серебряного века и обэриутов — прогресс! Так что последние три года вырезаю по один-два «Хармса» за сезон.

Кстати, о том, что Владимир Пятницкий тоже делал скульптурные изображения русских писателей, я узнал только от вас.

Разворот из книги «Русские писатели в скульптурах и рисунках Николая Ватагина», 2014

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Дмитрий Хитаров,

журналист, редактор

/выпуск журфака МГУ–1995/


Однажды вечером, году этак в 1983-м, я случайно услышал, как мама, только что пришедшая с работы, говорит бабушке: «На, почитай, только Димке не показывай, а то, не дай бог, ляпнет в школе». Мама, Елена Борисовна Волпянская, служила старшим корректором в газете «Гудок», которая тогда еще не превратилась в унылую многотиражку, из отраслевых была одной из самых крутых, в редакции гордились тем, что тут печатались Ильф и Петров, Катаев, Олеша и Булгаков (последнего, правда, называли шепотом), и там была, по советским меркам, жизнь. В том числе не демонстративно, но активно ходил самиздат. Я это слово уже слышал и знал, но допущен пока не был. Впрочем, хотя и читал все, до чего «дотягивался» (бабушка, Наталья Николаевна Мишина, заразила меня любовью к книгам, когда я был еще совсем маленьким), пока особо и не рвался — из разговоров понимал, что это какие-то мрачные и очень серьезные книги.

Когда уже засыпал, из бабушкиного угла доносились хихиканье, всхлипывания, бульканье и шепот: «Ленка, это же хармс какой-то!» И мамино: «Ты дальше, дальше читай». На следующий вечер все повторилось, только к маме и бабушке присоединилась еще и тетка Татуся (Наталия Борисовна Мишина). Утром перед школой, когда мы вчетвером завтракали, я сказал: «Так нечестно! Вы там хохочете два вечера, а мне не показываете, а сами говорите, что в семье секретов быть не может». Когда я вернулся после уроков, бабушка протянула мне тоненькую самодельную тетрадку из листов А4, сложенных пополам и сшитых. На обложке было название, напечатанное на пишущей машинке — «Веселые ребята». «Только в школу не таскать и не трепаться, так же, как про то, что я “вражеские голоса” слушаю — помнишь, объясняла, как это опасно?» — сказала бабушка. Я, конечно, помнил.

Первые три-четыре анекдота вызвали шок: то, к чему в школе прививали почти религиозное отношение, оказывается, может быть предметом насмешек и даже издевок! Как я смеялся! До слез, до колик! Вечером устроили чтение вслух — хохотали всей семьей. «А что такое “хармс” — вы говорили, что это — натуральный хармс?» — спросил я. «Это фамилия замечательного писателя, но его сейчас не печатают, и упоминать его не стоит», — ответила бабушка.

Через день я знал всю тетрадку наизусть. И конечно же, меня распирало поделиться. Запретное слово «Хармс» я не упоминал, но «Веселых ребят» цитировал обильно. Во-первых, я уже тогда понимал, что весельчаки и балагуры нравятся девушкам, а их внимание мне льстило. А во-вторых, сам я предпочитал общаться с людьми остроумными и неглупыми, и эти анекдоты были отличной «лакмусовой бумажкой», сразу проявлявшей таковых в любой компании. Долго еще фразы оттуда служили своеобразным паролем для определения свой-чужой. Да и сейчас иногда выручают.

И вот сейчас, во время работы над этой книгой, с изумлением обнаружил, что дочь Владимира Пятницкого и племянница Натальи Доброхотовой-Майковой, Валентина — девочка Валя из моего детства! Мы жили по соседству в Метрогородке, на востоке Москвы, а познакомились в Эстонии, куда на летние каникулы нас возили бабушки. Повода процитировать Вале «Веселых ребят» тогда не случилось, а вышло бы смешно.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Виктор Нехезин,

журналист ВВС

/выпуск МГУ–1997/


Я со всем этим ознакомился уже в университете, видимо, прямо на первом курсе, то есть где-то зимой-весной 1992 года. Насчет хронологии я вполне уверен, потому что первый семестр я прокуковал как-то сам собой, а во время первой сессии задружился с чуваком, который был жуткий фанат как самого Хармса, так и всевозможных приколюх в его духе. Я не знаю, откуда он мне их цитировал, но он точно зачитывал и пересказывал их десятками. Конечно, он не только этим увлекался, и нельзя сказать, что мы только про Хармса говорили, но вот всякие фразочки про Баден-Баден и проч. — это вот прямо лексика, которая вошла в мой обиход как раз именно тогда и благодаря этому чуваку. В этом я вполне уверен. Чувак — его зовут Сергей Тюленев — вообще оказал немалое воздействие на мое интеллектуальное становление, так сказать, потому что был старше (я-то из школы сразу в универ поступил), успел поучиться в нижегородской консерватории и перед поступлением на филфак отучился у нас на рабфаке (кажется, это понятие тогда еще существовало). Сейчас он профессор Даремского университета, а не х** знает что, как я! Другими словами — это я сейчас уже слегка рефлексирую пост-фактум — вот эти анекдоты с их абсурдистской стилистикой стали, безусловно, одним из немаловажных этапов моего «параллельного» образования.

Про псевдо-Хармса могу еще добавить вот какую деталь. То ли тогда же, то ли позже (в первой половине 90-х) я купил одну максимально дурацкую книжку, типа сборника анекдотов, под названием «Антология юмора» (или как-то так) именно ради этих хармсовских анекдотов. Там они были на голубом глазу атрибутированы самим Хармсом!

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Михаил Мейлах,

издатель первого собрания сочинений Д. Хармса (Бремен, 1978–1981)

/выпуск филфака ЛГУ–1967/


То, что эти тексты печатали под фамилией Хармса в 1990-е годы, конечно, раздражало и вызывало протест. До этого в самиздате они мне тоже как-то попадались, но, конечно, никто их мне не подсовывал — «подсовывания» не было и быть не могло. Я считаю эти анекдоты и весь последующий городской фольклор несущественными. Их неизбежное существование, на мой взгляд, должно ограничиваться частной сферой. Скажу вам честно, к такому изданию подходят слова Набокова по поводу своего перевода «Лолиты» на русский язык — «прихоть библиофила». Каждый, конечно, имеет право писать и печатать, что хочет, но мне не очень нравится идея добавлять апокрифы в тот чудовищный хаос, который создали вокруг Хармса Умка-Герасимова и прежде всего Сажин (мою рецензию на его кошмарный многотомник — «Трансцендентный беф-буп для имманентных брундесс» — можно легко найти в интернете по названию). Будет ли в названии Вашей книги какое-нибудь ключевое слово — «Апокрифы», «Псевдо-», «Подражания»?

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Марьяна Скуратовская,

историк моды, автор книги «Как одевались твои прабабушка, бабушка и мама» и других книг, киевлянка


Я знала их всегда. Просто всегда. Скорей всего, мне их рассказал отец (украинский литературовед Вадим Скуратовский. — Ред.). А может, и не он. Но в любом случае я просто не могу припомнить, когда это случилось. Они просто впитались с воздухом, которым я дышала в детстве.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Алексей Кузнецов,

радиоведущий, «Эхо Москвы»

/выпуск МГИМО–1990/


«Хармсовские» анекдоты о писателях я услышал первый раз примерно в 1984 году, я был учеником 9-го (по-старому) класса, рассказывал мне их мой товарищ десятиклассник, такой юноша очень интеллектуальный, много читавший, общавшийся с ребятами постарше. Он их пересказывал — вслух. Поэтому потом, когда я их уже в книжном, напечатанном варианте увидел, то находил серьезные разночтения: не знаю, его ли собственное творчество было, или просто обычный эффект устной передачи. Но для меня они всегда были именно устным жанром, и как я понимаю, среди того, что он рассказывал, были уже и новые эпигонские вещи, стилизации.

В печатном тексте мне это попалось, наверно, во второй половине 90-х: был в гостях, и мне попался в руки какой-то сборничек. Вот тогда я их увидел впервые напечатанными. Впрочем, истинным их авторством я никогда не интересовался.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Ольга Богомолова,

театральный критик

/выпуск ГИТИС–1992/


Дом Нирнзее в Гнездниковке, конец 1970-х — начало 1980-х. Мне около десяти лет. Понятно, что большая компания взрослых постоянно что-то бурно отмечает, по торжественным советским дням в соседнем дворике стоит конная милиция, а в переулке не рекомендуется собираться «больше трех», потому что сразу возникает «человек в штатском». Сюда-то, в Гнездниковку, и пришел «хармс». Точнее, его принесли родительские друзья — это были перепечатанные на машинке и сброшюрованные в два тома листы. По-моему, на «хармсе» был синий клеенчатый переплет. Я таких странных книжек до того не видела. Потом стало ясно, что эти два тома передавались из рук в руки.

Родители (критики Юрий Богомолов и Ольга Ульянова. — Ред.) читали вслух. Смеялись все до слез, до упаду. Не помню про остальное, но анекдоты про писателей меня особенно поразили. Наверное, потому что до того «Пушкин — это наше все», а тут он бегает по Тверскому бульвару (что совсем рядом от моего дома), переодевается и прячется под скамейками.

На одном из классных праздников-чаепитий я решила поделиться литературной радостью. Встала и прочитала про то, как Пушкин переоделся Гоголем и выскочил из-под скамейки навстречу Гоголю. Воцарилась гробовая тишина. До сих пор ее помню. Лишь один мальчик после паузы мрачно спросил «И это все?» Это было все. Как у Хармса — «и Володя с той поры не катается с горы…» Учительница, думаю, не знала слово «Хармс», восприняла это выступление как детскую фантазию. Родители, кажется, и не знали об этом всем — в любом случае в это время лучше было, что я рассказала анекдот про Пушкина, а не про «Лелика» (Леонида Ильича Брежнева).

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Ксения Рождественская,

кинокритик

/выпуск журфака МГУ–1992/


Что Лев Толстой очень любил детей, я узнала еще в школе, в начале 1980-х. Кто-то принес в класс перепечатанные на машинке листы, третью или четвертую слепую копию, где сначала шли хармсовские анекдоты про Пушкина, который любил кидаться камнями, а потом уже байки про балалайку, царство небесное и Баден-Баден. Я, конечно, считала, что все написал Хармс. Это казалось логичным после «Я вынул из головы шар» и «Опять об Пушкина», которые к тому времени я цитировала по поводу и без.

Я выпросила тексты на один день и дома прочитала их вслух родителям. Мать, литературный критик (Алла Киреева. — Ред.), сразу попыталась пуститься в обсуждение морально-этической проблемы: можно ли писать, что у Пушкина было четыре сына и все идиоты, если на самом деле… Но я читала дальше, и к моменту, когда выяснилось, что Лев Толстой очень любил играть на балалайке (но не умел), она уже забыла о Пушкине и рыдала от смеха. Отец, поэт (Роберт Рождественский. — Ред.), был более сдержан: он просто хихикал.

С тех пор всю жизнь мать, услышав имя Льва Толстого, поясняла: «Это который любил детей». А я поняла, что никакого «на самом деле» нет.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Илья Крамник,

военный обозреватель

/выпуск юрфака МГУ–2001/


Впервые я услышал некоторые из этих анекдотов в 11-м классе, зимой 1995 года — несколько штук на перемене рассказала преподавательница литературы. Я подошел уже к середине разговора, отчего прослушал часть историй (включая и историю их авторства), но то, что услышал, запомнил и через некоторое время пересказал отцу, приехав к нему в гости. А отец мой был преподаватель истории в школе, имел много знакомых из околодиссидентского круга, ездил на разные КСП (клубы самодеятельной песни. — Ред.).

Он, послушав мой пересказ, в свою очередь, посмеялся и выудил «слепую» распечатку на матричном принтере, на которой были и рассказанные мной анекдоты, и другие, мне до того не известные. Обложки у распечатки не было, только папка из кожзама с рукописной наклейкой «Анекдоты о писателях (приписываются Хармсу)». Папка эта, к сожалению, позднее потерялась при переездах. Но стоявший первым анекдот про Толстого, гладящего детей по утрам перед завтраком, вошел в жизнь прочно и навсегда.

Как проснусь в особо добром настроении, так и вспоминаю.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Наталья Кузнецова,

переводчик

/выпуск филфака МГУ–2003/


Книжка с этими «анекдотами Хармса» попалась мне впервые, когда я была еще в младших классах школы, где-то в конце 1980-х годов. Родители жили в Дубне, где находится Объединенный институт ядерных исследований (ОИЯИ). И поэтому тот самиздат был особенный. У нормальных людей это были экземпляры, напечатанные на пишущих машинках, или фотокопии с них. А у нас был длинный-длинный рулон, на котором текст был напечатан бледно-серым цветом, на одном из ранних советских струйных принтеров — «Электроника» что-то там. Печатали, конечно, на каком-то ядерном компьютере в ОИЯИ.

Помню, как мы с одноклассниками впервые нашли этот толстый свиток тонкой бумаги в чьем-то родительском стеллаже, спрятанным среди томов энциклопедий. И зачитались до умопомрачения. Второй свиток, найденный тогда, был очень любительским переводом американского учебника про сексуальное просвещение. И помню, что оно даже меньше заинтересовало по сравнению с анекдотами про Пушкина, наверно, возраст еще был совсем неподходящий и много странных непонятных слов в тексте латиницей, типа vagina и clitoris.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Сергей Капков,

шеф-редактор киностудии «Союзмультфильм»

/выпуск РХТУ им. Д. И. Менделеева–1995/


Конец 1980-х. Мы окончили школу и собирались большой компанией почти каждый вечер во дворе, не в силах смириться с тем, что пути наши разошлись. Кто-то поступил в институт, кто-то провалился и теперь работает, кто-то бездельничает, наслаждаясь последними месяцами свободы перед армией. Нас объединял юмор. Мы собирались и хохотали, вспоминая случаи из школьной жизни, делясь свежими анекдотами и читая вслух новинки самиздата. Сейчас вспоминаю и не могу поверить. Мы были очень разными! Воспитанные мальчики и хулиганы, скромные девочки и оторвы — у нас была невероятно разношерстная компания, но мы любили друг друга и умели друг друга слушать. Потому что знали, что любой монолог обязательно закончится смехом.

Появление у кого-то в руках толстой стопки распечаток ЭВМ с комментарием «давайте почитаем, это очень смешно» никого не удивило. Произведение называлось «Штирлиц, или Как размножаются ежики». Авторы — Павел Асс и Нестор Бегемотов. Вчерашним школьникам пародия на сверхсерьезный сериал «Семнадцать мгновений весны» казалась уморительной. Позднее увидел на книжной полке уже официальное издание, пробежался глазами и даже не улыбнулся. Но тогда мы взяли за традицию читать вслух все, что попадалось на глаза — «Записки Клуба веселых человечков» некоего А. Картавого, брошюры Игоря Кона о сексуальных похождениях инопланетян на Земле, неизданные эротические произведения — как утверждалось — Пушкина, Есенина, Толстого, Маяковского, актерские байки, анекдоты о политиках, ксерокопии сенсационных измышлений о пути Михаила Горбачева к власти…

Все чаще звучала фамилия Хармса, которую ранее мы даже не слышали. Тогда же до меня впервые донеслись цитаты. По-моему, эти строки процитировал мне мой однокурсник Саша Плющев, ставший впоследствии известным журналистом. И тоже сослался на Хармса. Ужасно захотелось это почитать!

Мы (я все время говорю «мы», имея в виду не только наше поколение, но и всех, кто активно впитывал происходящее вокруг в тот удивительный, неповторимый, непростой период) только-только начинали привыкать к тому, что все небожители советской идеологии — простые люди, над которыми можно пошутить, посмеяться. Даже — немыслимо! — над дедушкой Лениным! Вседозволенность опьяняла. Постепенно юмор переходил в глумление, но что-то оставалось на приличном уровне.

В студенчестве я тоже пытался писать. То переиначивал «Записки Клуба веселых человечков» в «Записки Клуба веселых преподавателей», глумясь над институтскими педагогами. То подражал гениальным капустникам Вадима Жука. То еще что-то, еще что-то… Но не умел так, как они. И «глотал» все смешное и талантливое, что поперло свежей весенней травой из-под идеологических обломков. Но веселые истории о классиках от Хармса мне никак попадались. Его уже начали издавать. Я покупал дочери детские книги Хармса, это был кайф для всей семьи! Однако нигде я не находил строк о том, что Лев Толстой любил играть на балалайке, но не умел…

В 1997 году на втором Открытом российском фестивале анимационного кино в Тарусе был показан курсовой мультфильм студента ВГИКа Кирилла Федулова «Бородатый анекдот». Он именно так и начинался: «Лев Толстой очень любил играть на балалайке…» В кадре сидел очень смешной Лев Николаевич и терзал три струны. Далее — по тексту. В титрах было указано, что фильм снят по мотивам произведений Даниила Хармса. А в 2003 году вышел цикл коротеньких, меньше минуты, мультфильмов под единым названием «300 историй о петербуржцах», где знакомые тексты зачитывал за кадром Михаил Светин. Сегодня в интернете можно их посмотреть, но пользователи упорно указывают в ссылках фамилию Хармса.

Теперь я знаю правду, и это здорово. Хотя, когда какая-то тайна перестает быть тайной, становится немного грустно.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Кирилл Федулов,

режиссер-постановщик студии «Паровоз», автор мультфильма «Бородатый анекдот» (1997)

/выпуск ВГИК–1998/


Познакомил меня с анекдотами о писателях Александр Иванович Федулов — режиссер-мультипликатор, мой папа и учитель. Он всегда был просто одержим литературой, а его дружба с художниками Владимиром Сальниковым, Леонидом Тишковым и Владимиром Буркиным, бунтарями-теоретикам — и в то же время пересмешниками современного искусства, наверно, была причиной появления такой рукописи в доме. Это было во второй половине 1980-х годов. Помню, что весной, дома, вечером. Отец зачитал мне несколько анекдотов вслух. Посмотрел на мою реакцию и затем прочитал еще. На следующий день, придя из школы, я обнаружил тексты на кухонном столе, там были не только анекдоты, но и рассказы, и пьесы Хармса.

В первую очередь в той самиздатовской рукописи необычным был шрифт, напечатанный матричным принтером. Он казался мне каким-то нелепым, неправдоподобным, со всей этой кривизной и спонтанными расстояниями между знаками, не таким, какие привык я видеть в книгах и журналах. От этого содержание текста становилось еще более потусторонним и ненормальным. Сами анекдоты поразили тем, что юмор строился не на сюжетной линии, а на абсурдности повествования. Позже я искал эти анекдоты в нормальных книгах напечатанными — искал и, к моему удивлению, не находил! Автором их считал, конечно же, Хармса! И что это не он — узнал от вас, только что!

Теперь расскажу про создание моего мультфильма «Бородатый анекдот», где Лев Толстой играет на балалайке, прямо по тексту одного из анекдотов. Я был студентом ВГИК, это была моя курсовая работа. У нас было задание по режиссуре, основанное на литературном произведении — надо было взять короткие рассказы или стихотворения, на выбор. В тот раз список состоял из рассказов Лира, Милна и Хармса. Выбор текста казался для меня очевидным! Этот анекдот будто преследовал меня. До поступления в институт я много времени уделял музыке. Все свободное время играл на гитаре. Но потом, уже во ВГИКе, отец сказал мне, что так дальше не получится — либо гитара, либо мультипликация. Гитару пришлось бросить, но не сразу. Я садился за стол, рядом стояла гитара. И когда я делал перерывы в рисовании, то охотно перебирал струны. Уже потом, на третьем курсе, когда гитара была окончательно забыта, эта комедийная ситуация со Львом Николаевичем стала некой автобиографической разрядкой, что ли. Поработал, поиграл. Опять поработал, опять поиграл.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Роман Шмараков,

латинист, писатель, автор «Книжицы наших забав» и других книг

/выпуск Тульского педагогического института–1994/


При моей первой встрече с этим корпусом текстов это был не Хармс, не псевдо-Хармс и вообще не литература, а чистой воды фольклор. В начале 1990-х годов, когда я был студентом в Туле, приятель моих приятелей рассказал историю о Достоевском, который попал окурком в керосиновую лавку и спалил пол-Петербурга. Поскольку это был анекдот, ни у кого из слушателей вопроса не возникало, чье это сочинение; по той же причине пуант — «пожал руку и в глаза посмотрел со значением» — был передан, сколько помню, с отменной точностью. Рассказчик был хороший.

Потом, в гостях, я читал книжку (совершенно забыл название, но добрые люди напомнили, что это сборник Хармса «Горло бредит бритвою» 1991 года), где эти истории оказались псевдо-Хармсовскими, и их было много — больше, чем осталось впоследствии. К ним, например, прибавлена была история о том, как Фет писал стихи с помощью франко-русского словаря, а Добролюбов кричал половому в трактире: «Эй, эй!..» (доныне не знаю, кем это сочинено)[15].

А в 1998 году я купил маленькую черненькую книжку «Веселые ребята» и из предисловия узнал, наконец, что к чему[16]. Она до сих пор стоит у меня в шкафу, только читаю я ее с осторожностью. Книги в клеевом переплете — вещь непрочная.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Олег Овчинников,

журналист

/выпуск РГГУ–1997/


Году в 1989-м, когда действительно интересные книги уже начинали выходить, но еще были в дефиците, каждое утро, к 9 часам, я приезжал к «Дому книги» в Медведково. Девятый класс в нашей школе учился во вторую смену, так что я вполне мог позволить себе заехать сюда до уроков.

До открытия оставался час, но у входа уже собиралась очередь. Вошедшие в магазин первыми могли выбрать одно или несколько дефицитных изданий — хорошие книги «выбрасывали» к открытию, но редко когда больше 7–8 экземпляров. Так мне досталось одно из первых позднесоветских изданий Хармса — были в нем в том числе и его литературные анекдоты. Всякие другие пародийные издания выходили параллельно: помню тоненькую книжечку, репринтное переиздание сборника «Парнас дыбом».

В ежеутренней очереди я был самым юным: основу ее составляли люди, прекрасно помнящие самиздатовские времена. По старой памяти обменивались и машинописными изданиями. Так псевдо-Хармс смешался в моей голове с Хармсом настоящим, да и большой необходимости их разделять я тогда не видел — абсурдно и смешно, абсолютно доступный мне тогда и любимый и поныне тип юмора (знакомство с «Монти Пайтоном» случится сильно позднее), не все ли и равно, кто написал?..

Сейчас цитаты как из Хармса, так из псевдо-Хармса служат, по большей части, в качестве своеобразных шифровок: «А старухи все падали и падали» или «Мало детей, мало!» позволяют выразить отношение к различным ситуациям, причем это отношение будет считано только теми, кто находится с тобой в общем культурном контексте.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Денис Корсаков,

спецкор «Комсомольской правды»

/выпуск МГУ–2000/


Фразу «Лев Толстой очень любил детей» я часто встречал то в статьях, то в разговорах — и не очень понимал, откуда она взялась. Так бывает, когда слышишь фразу из анекдота, который в компании знают все, кроме тебя. Я прекрасно знал и любил хармсовские «Анегдоты из жизни Пушкина» — но у него было «Пушкин любил кидаться камнями», а Льва Толстого не было и в помине. Все-таки я понимал, что Толстой откуда-то из этой же оперы (может, Хармс написал еще какие-то анекдоты, которые мне на глаза не попадались?). Еще вспоминался Андрей Кнышев с его анекдотами про Чехова и чайку.

Если честно, о происхождении фразы я узнал, только когда кто-то в 2018 или 2019 году написал о ней в фейсбуке, дав ссылку на статью «Анекдоты, приписываемые Хармсу» в Википедии. Я потом отдельно нашел текст анекдотов — причем, по иронии судьбы, на сайте, посвященном Хармсу, где они на голубом глазу выдаются за его произведения. Но называются «Веселые ребята» (только тут я сообразил, что именно оттуда, а вовсе не напрямую из фильма Григория Александрова, Кнышев позаимствовал название своей передачи).

Ура-ура, код разгадан. Среди этих анекдотов много симпатичных, хотя есть и несколько неуклюжие; авторы ловят хармсовскую божественную абсурдистскую интонацию, только не всегда могут ее удержать. А с другой стороны — кто бы смог?

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Константин Атисков,

специалист в области IT

/Березники, Пермский край, 37 лет/


Эти анекдоты приписывали Хармсу? Не знал. Ну, я их слышал, они в 1990-е ходили, а про Хармса услышал от тебя. Но! В наших дворах некоторые из них рассказывали не про писателей.

Например, «тут-то все и кончилось» мне кто-то тогда рассказывал про построение коммунизма: мол, Ленин говорил, что через 20 лет будем жить при коммунизме, Сталин говорил, что через 20 лет будем жить при коммунизме, Хрущев говорил, Брежнев говорил… Когда, товарищи, все это кончится?! Тут-то все и кончилось.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Антон Долин,

журналист, кинокритик

/выпуск филфака МГУ–1997/


Я таскал самиздат «Веселые ребята» в школу, угорали вместе с одноклассниками. Это была стопка карточек с картинками, абсурдистские анекдоты из воображаемой жизни классиков русской литературы. Некоторые формулы стали мемами задолго до изобретения слова «мем».

Кстати, я уже потом узнал, что народная ...

Конец ознакомительного фрагмента

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную версию.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.