Вильям Козлов Солнце на стене

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ МОИ ПОДСНЕЖНИКИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Я сижу на мокрой скамейке в пустынном городском парке. Сквозь голые ветви кустов видна автобусная остановка. Синий автобус остановился возле огромной мутной лужи. На подножке замешкалась пожилая женщина: она примеривалась, куда удобнее поставить ногу. Но куда ни встань — кругом вода. Вслед за женщиной лихо спрыгнули в лужу три парня. Автобус зашипел, и двери закрылись.

Ее, конечно, нет. Как всегда, опаздывает. Я один сижу в этом парке. Второго дурака такого больше нет. Если не считать грубо сработанного железобетонного спортсмена в трусах. Он пружинисто пригнулся на шершавых ногах с диском в руке. Один край отломился, и диск напоминает месяц. Спортсмену положено здесь мокнуть под дождем. Такая уж у него судьба. В жару и холод, в дождь и снег стоит он в парке и смотрит пустыми глазами в туманную даль, где маячат областные и всесоюзные рекорды. А мне, признаться, дождь надоел. Не дождь, а мокрая пыль. Она оседает на лице, делает липкими ресницы, холодные капли скатываются за воротник.

Напротив парка, который растянулся вдоль реки Широкой, на другом берегу, стоит шестиэтажный дом. Будто флаги, взлетают и опускаются в одном из окон полосатые занавески. В комнате играет радиола. Поет Эдита Пьеха про красный автобус: «Автобус, червоний…»

Я смотрю на дорогу. Навстречу мчится «Волга». Мелькнула было мысль, что это она в такси, но машина, оставив маленькое мокрое облако, прошелестела мимо. Наконец показался автобус.

Она не приехала. Без четверти семь. Я поднялся. На скамейке осталось белое пятно. Автобус тронулся и тут же снова остановился. На тротуар выпрыгнула девчонка в лыжном костюме и черной котиковой шапке с опущенным козырьком. Сбросила на тротуар пухлый рюкзак и снова ринулась в автобус. Но в этот момент двери закрылись и машина тронулась.

— Эй, подождите! — пронзительно закричала девчонка, прыгая на одной ноге. Но автобус не останавливался. Я сорвался с места, махнул через лужу и, поравнявшись с кабиной, забарабанил шоферу в стекло. Автобус нехотя притормозил. Девчонка высвободила ногу, кто-то подал ей лыжи.

— Это он нарочно, — сказала девчонка. — Подумаешь, еще подмигивает… Я ему язык показала!

Она подошла к тротуару, подняла рюкзак и стала просовывать под лямки руки. Одна рука не пролезала. Взглянув на меня, девчонка сказала:

— Вы же видите, у меня не получается!

Я помог ей.

— Просто не верится, — сказала она. — Там солнце и снег, а здесь дождь.

— Где там? — поинтересовался я.

— В Антарктиде… Если не трудно, подайте, пожалуйста, лыжи.

Я поднял связанные по всем правилам лыжи и палки.

— Благодарю, — сказала она.

— И часто вы бываете… в Антарктиде?

— Теперь этот пристает, — вздохнула девчонка. — Как вы мне все надоели…

— Успокойтесь, — сказал я, опешив. — Вы мне совсем не нравитесь.

— Слава богу, — сказала девчонка. И с любопытством посмотрела на меня.

Глаза у нее большие и насмешливые. На бровях и черных ресницах блестящие капли. Губы припухлые, как у обиженного ребенка. Молния на куртке расстегнута, виднеется белый пушистый свитер. Шаровары мокрые, локти тоже. Видно, не один раз кувырнулась с горы. На вид ей лет восемнадцать. Ничего особенного, обыкновенная девчонка. Какие это дураки ей проходу не дают? Мне вдруг захотелось, чтобы она улыбнулась.

— Мартышка, — сказал я.

— Что вы сказали? — спросила она.

— Я говорю, дурак этот шофер, что подмигивал…

— А вы, думаете, умнее?

Я отвернулся и пошел: зря такую ехидну спасал, пусть бы прыгала на одной ноге до следующей остановки.

Не успел я сделать и нескольких шагов, как услышал вопль.

— Что еще? — спросил я.

— Нога…

— Помочь?

— Ой! — вскрикнула она, ощупывая колено. — Только этого мне не хватало.

Я сгреб ее в охапку и понес к скамейке.

— Эй, пустите! — кричала она, вырываясь. — Куда вы меня тащите?

Я еще не успел дойти до скамейки, как подкатил автобус. В открытых дверях показалась Марина. Увидев меня с девушкой на руках, она замерла. Двери закрылись, и Марина уехала. Все это я увидел краем глаза. Лыжи болтались у самого моего носа. Девчонка перестала вырываться и смирно лежала на руках.

— Черт… — вырвалось у меня.

— Перестаньте чертыхаться, — сказала девчонка. Шапка сползла ей на нос, она ничего не видела.

— Вот брошу сейчас в реку… в набежавшую волну, — сказал я.

Скамейка была влажная. Белое пятно исчезло. Я осторожно посадил ее. Снял рюкзак. Лыжи прислонил к мокрому черному дереву.

— Где болит? — спросил я.

Она молча дотронулась до колена. Я не особенно разбирался в этом деле, но колено ощупал. Она с любопытством наблюдала за мной. Кажется, вывиха нет. Я потянул ногу. Девчонка молчала. Если бы был вывих, запищала бы.

— Вы грузчик? — спросила она.

— Я дантист, — ответил я. — У вас зубы не болят?

Настроение у меня испортилось. И так наши отношения с Мариной в последнее время не ахти какие… Дернул ее дьявол приехать именно в этот момент! А впрочем, нет худа без добра, может, впредь опаздывать не будет.

— Что ж, это тоже профессия, — сказала девчонка.

Она осторожно согнула и разогнула ногу.

— Растяжение, я знаю, — сказала она.

Я взглянул на нее. Мне снова захотелось, чтобы она улыбнулась.

— Все равно вечер пропал, — сказал я. — Давайте знакомиться… Меня зовут Андрей Ястребов… А вас?


Ветер колышет полосатые флаги-занавески, раскачивает уличные фонари на серебристых столбах, слышится музыка. Но теперь поет не Эдита Пьеха. Сменили пластинку. Мы идем через парк к дому девчонки. Ее зовут Оля Мороз.

Я тащу рюкзак и лыжи, а она, вцепившись в мой рукав, хромает рядом.

Мокрая пыль все еще косо летит с неба. Под ногами жухлые прошлогодние листья. Мы слышим хлопанье крыльев и унылое одинокое карканье. Высокое черное дерево облепили молчаливые вороны.

— У вас похоронное лицо, Андрей Ястребов, — говорит Оля. — Умер ваш пациент, которому вы зуб выдернули?

— Меня бросила любимая женщина, — отвечаю я.

Парк кончился, и мы зашагали по желтой скользкой тропинке к четырехэтажному дому. Его недавно построили. Внизу будет магазин. Пока еще неясно какой. Во дворе громоздятся кучи песка и щебня. Стоят дощатые фургоны с надписями «СМУ-3» и «УНР-1».

У второго подъезда мы остановились. Облака, напоминающие паровозный дым, низко проносились над домом. На чердаке мяукала кошка.

— Я жду, когда вы спросите номер моего телефона, — сказала Оля.

— Это идея.

Мне теперь некуда спешить, и я бы с удовольствием поболтал с ней, но с этой девчонкой почему-то никак не разговориться. У нее пристальные насмешливые глаза. Большие такие, темно-серые. Взглянешь в них — и пропадает охота нести всякую чепуху. А умного ничего не приходит в голову. Умные мысли приходят потом.

— Так как насчет телефона? — спросил я.

— До свидания, дантист.

— Может быть, завтра встретимся?

— У меня, к счастью, зубы не болят, — сказала она и улыбнулась.

Наконец-то я увидел ее улыбку; имея такие красивые зубы, другая бы на ее месте все время улыбалась.

— Разве я похож на дантиста?

— Мне безразлично, на кого вы похожи.

— Спокойной ночи, — сказал я.

Она толкнула толстым ботинком дверь парадного и ушла. Я слышал, как она топала, поднимаясь по лестнице и задевая лыжами за стену. А потом где-то глухо хлопнула дверь и стало тихо.

Я уже миновал дом, когда из парадного выскочила черная лохматая собачонка, чуть побольше кошки. Вслед за ней появился маленький старичок в ушанке и высоких белых валенках с галошами. Бородка у него точь-в-точь как на портрете кардинала Ришелье из учебника истории. Собака обнюхала мои туфли и побежала к квадратной урне.

— Это вы, Сережа? — моргая, спросил старичок.

— Меня зовут Петя, — ответил я и зашагал прочь.

— Где ты, Лимпопо? — спросил старичок.

Лимпопо, подняв ногу у зеркальной витрины будущего магазина, бесстыдно нарушал постановление горсовета о чистоте и порядке в городе.


Я остановился на мосту и стал смотреть на Широкую. Этот большой бетонный мост много лет назад построил мой отец… Я погладил чугунную с завитушками решетку. Она холодила руки.

Широкая рассекала город на две части. Верхняя называлась Крепостью, нижняя — Самарой. Почему Крепостью — ясно. Там, где кончается парк и берег круто взбирается вверх, на валу стоит петровская крепость, от которой, правда, сохранилась одна полуобвалившаяся стена. А вот почему нижнюю часть называют Самарой, не знаю.

Скоро должен тронуться лед. Глубокая коричневая тропинка перечеркнула Широкую, но люди уже не ходят по ней. На тропинке выступила желтая талая вода. У берегов лед совсем тонкий и прозрачный. Брось камень, и кромка обломится. Я люблю смотреть, когда лед идет. По моим приметам, лед тронется дня через три-четыре. В первой половине апреля. Я слышу, как шевелится, набирает силу подо льдом Широкая. Если долго смотреть на синеватый лед, то можно разглядеть под ним каменистое дно…

Кто-то ладонями закрывает мне глаза. Ладони теплые, мягкие. У меня вдруг мелькает мысль, что это девчонка в котиковой шапке. Ольга Мороз… Мое ухо щекочет горячее дыхание. Я молча отвожу эти теплые ладони и слышу:

— Дамский угодник…

Это Марина. Она делает вид, что сердится. Лицо мокрое, шерстяной красивый шарф весь в мелких каплях. Я обнимаю ее.

— Увидят… Андрей! — оглядывается она.

— Пускай, — говорю я и целую ее.


ГЛАВА ВТОРАЯ

Мы с Валькой Матросом устанавливаем арматуру в будке машиниста. Бряцают ключи, визжат гайки, плотно, до отказа налезая на болты.

Матрос — огромный парень, с круглой, коротко подстриженной головой — отчетливо посвистывает носом. Как-то на тренировке Валька уронил многопудовую штангу. Она слегка задела его по носу. Вот с тех пор и появился этот тоненький свист. Вальке тесно в будке. Слышно, как внизу, под нами, возится Лешка Карцев, наш бригадир, и Дима. Они присоединяют к воздухораспределителю автотормозные трубки.

До конца смены полчаса. Мы должны установить автотормоз. В прямодействующем кране — трещина. Завтра утром ОТК будет принимать наш «ишак» — так называют у нас на заводе маневровый паровоз.

Матросу жарко, он сбросил замасленный ватник и работает в тельняшке без рукавов. На волосатых Валькиных руках наколки. Неизменный якорь, его обвила своим змеиным телом коварная русалка. Компас, который, очевидно, символически должен ориентировать Вальку в бурном житейском море, спасательный круг с надписью «Шторм» — так назывался танкер, на котором Валька плавал.

Матрос — штангист. В тяжелом весе он второй год подряд чемпион области. Валька немного тугодум, но вообще добродушный парень. В нашей бригаде только он женат. Жена его, Дора, работает в яслях. Нянчит ребятишек и ждет своего, который, по Валькиным расчетам, должен появиться на свет первого мая. В крайнем случае пятого. В День печати. Вальке очень хочется, чтобы его сын — а в том, что будет сын, он не сомневается — родился в праздник. В мае много праздников. И если даже не в День печати, то уж в День радио непременно.

В будку, загородив свет, заглянул Карцев.

— Мы уже закончили, — сказал он.

Лешка — человек немногословный. Мы не отвечаем. Я устанавливаю на кронштейн прямодействующий кран. В зубах у меня шпилька. Голова Карцева исчезла, зато появилась Димина.

— Я вам помогу.

Он протискивается в будку. Матрос ругнулся: видно, Дима на ногу наступил.

Немного помолчав и посвистев носом, Матрос спрашивает:

— Какой нынче день?

— Среда, — говорю я.

— Мать честная, до аванса еще три дня…

— Сколько тебе? — спрашивает Дима. Он у нас самый благовоспитанный и чуткий. Не пьет, не курит и с девушками не гуляет. Впрочем, последнее — тайна. Дима красивый парень, и девчата в нашей столовой строят ему глазки. Но он на них не обращает внимания. Дима собирает портреты киноактрис мирового кино. Я не видел, но Матрос говорит, что у Димы два альбома. Есть такие красотки, что обалдеть можно… Где нашим девчонкам до них! У Димы густые темные волосы, прямой нос, карие глаза и нежные, пушистые, как у девушки, щеки. Дима еще ни разу не брился. Он очень любит своих папу, маму и прабабушку, которой скоро стукнет сто лет. Дима два года назад успешно закончил десятилетку. Мог бы поступить в институт, но пошел на завод. А в институт поступил на заочное отделение. Учится Дима прилежно, вовремя сдает контрольные работы. Однокурсники списывают у него. О Диме не раз писали в нашей многотиражке «Локомотив». И даже был очерк в областной газете.

Иногда мы всей бригадой отмечаем какой-нибудь праздник. Например, чей-нибудь день рождения. Дима всегда идет с нами, но не пьет. Сидит, глазами хлопает и слушает наши дурацкие речи.

Я как-то спросил, дескать, не противно тебе сидеть с нами?

— Иногда противно, — признался Дима.

— Не ходи.

— А вы не обидитесь? — спросил он.

Я нет. А вот Матрос обидится. Он, когда навеселе, начинает бить себя огромным кулаком в могучую грудь и приставать к Диме: «Салажонок ты. Вот, бывало, у нас на «Шторме»…»

Дима внимательно слушал, что было на «Шторме», но водку все равно не пил.

— Я не хочу, — говорил он, — мне противно.

Дима был нашей сберкассой. Он честно отдавал две трети получки родителям, а те деньги, что оставались, мы забирали в долг. Ребята из соседнего цеха тоже, случалось, приходили стрельнуть до зарплаты. Дима никому не отказывал. Попадались и такие нахалы, которые брали в долг, а потом не отдавали. Дима никогда не спрашивал. А Матрос, который чаще других пользовался его казной, запоминал таких типов. И в день получки бесцеремонно требовал долг. Валька относился к Диме с нежностью.

Матрос иногда вел с ним такие сентиментальные разговоры:

— Ты мне только скажи, братишка, кто тебя обидит — башку оторву!

Дима вздыхал, отворачивался.

— Ко мне никто, Валь, не пристает, — отвечал Дима.

— Да я за тебя… — Матрос свистел носом, скрежетал зубами и округлял пьяные глаза. — Ты мне только скажи, понял?

— Как-нибудь и сам дам сдачи… — отвечал Дима.

Матрос лупил себя ладонями по коленкам и громко хохотал:

— Охо-хо, братишка, насмешил… Даст сдачи! Комарик ты этакий… Муха-цокотуха!

Я понимал, что Диме тяжело слушать такие речи, но он терпел.

…Матросу неудобно одалживать у Димы. Несколько дней назад он уже взял десять рублей. Валька садится на пол, снимает кепку и лезет пятерней в короткие рыжеватые волосы.

— Как у тебя с монетой? — спрашивает он.

— Сколько тебе?

Матрос хмурит лоб, кашляет в кулак.

— Этот, из котельного, отдал?

— Отдал, — отвечает Дима.

— А из инструменталки? Серега, что ли?

— Десятки хватит? — спрашивает Дима.

— Выручил, братишка, — обрадованно говорит Матрос.

— Дурак ты, Димка, — говорю я. — Даешь деньги и не спрашиваешь, на что они.

— Неудобно, — говорит Дима.

Матрос роняет на железный пол ключ, сердито косится на меня. Но пока молчит. Только свист становится громче.

— На глазах всего коллектива разваливаешь честную советскую семью.

— Не городи, — подает голос Валька.

— Пропьет он твои деньги, а…

— И ты слушаешь его? — перебивает Матрос.

— …а Дора его пьяного не пустит…

— Такого не бывает, — бурчит Валька.

— Куда, спрашивается, пойдет Матрос? — продолжаю я. — К нормировщице Наденьке, от которой в прошлом году муж ушел… Кстати, ты ему тоже в долг давал…

— Ну и трепач! — багровеет Матрос.

— Верно, давал… — начинает сомневаться Дима.

— Честное слово, не на водку! — клянется Матрос. — Вчера Дора говорит, давай купим стиральную машину в кредит. Я ей говорю, зачем в кредит? Не люблю эту бумажную волокиту. Купим сразу. Ну, пошел и купил.

— Какую машину? — спрашивает Дима. Я заронил в его душе червь сомнения.

— «Ригу-пятьдесят», — не сморгнув, отвечает Матрос.

— Если не врешь, Валька, — говорю я, — могу тоже червонец подбросить.

Валька долго молчит. Сосредоточенно закручивает гайку. Он все-таки рассердился на меня. Особенно за нормировщицу Наденьку. Иногда он в самом деле заворачивает к ней.

— Обойдусь, — наконец говорит он.

Снова показалась лобастая голова Карцева. На скуле — мазутное пятно. Наш бригадир всегда трудную работу делает сам.

— Все возитесь? — спрашивает он.

— Леха, ты нам надоел, — говорит Матрос и бросает в ящик инструмент. Вслед за ним заканчиваем и мы с Димой.

Бригадир открывает рот, но чем он нас хотел порадовать, мы так и не услышали: мощный заводской гудок плотно заткнул уши.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Над городом раскатился гулкий лопающийся звук. Черная неровная трещина расколола Широкую пополам. Из трещины радостно хлынула вода. Во все стороны разбежались еще десятки трещин поменьше. Река охнула и, поднатужившись, вспучила лед. Огромные льдины вздыбились и, сверкая острыми краями, с громким всплеском ушли под воду.

Лед тронулся. В ярких солнечных лучах синеватые льдины тыкались носами друг в друга, крутились на одном месте. Неповоротливые, тяжелые, они грузно подминали под себя свинцовую воду, налезали одна на другую, трещали и разламывались.

На высоком мосту стояли люди и смотрели, как идет лед. Громкий треск и мощные всплески заглушали голоса. Река шевелилась, урчала, далеко выплескивалась на берег. Одна большущая льдина наткнулась на бетонный волнорез и полезла вверх. Края ее блестели, как лезвие сабли. Поднявшись метра на два, льдина развалилась на куски и рухнула в воду. Взметнулись брызги. Я поймал ладонью холодную каплю и слизнул.

Глядя, как по реке плывут льдины, я почему-то начинаю сравнивать их с человеческими судьбами… Вот идут две льдины рядом, бок о бок, сталкиваются, затем расходятся. Одна устремляется вперед, другая крутится на месте. А вот другие две льдины с такой силой ударяются, что осколки дождем летят. Маленькие льдины разбиваются о большие и прекращают свое существование. А большая льдина даже не вздрогнет, не остановится: какое ей дело до маленьких? Плывет себе вперед, расталкивая других острыми краями. Вслед за большой льдиной спешат, торопятся обломки. Они то и дело уходят под воду и снова всплывают, как поплавки, стараясь не отстать. Но вот приходит черед разбиться вдребезги большой льдине. Превратившись в обломки, она в свою очередь ищет большую льдину, вслед за которой будет плыть и плыть…


Это, наверное, с каждым случается. Когда снег начинает таять, когда огромные белые с желтизной сосульки срываются с карнизов и с пушечным грохотом падают на тротуар, когда влажный ветер приносит с полей запах прошлогодних листьев и талого снега, мне хочется плюнуть на все и уйти куда-нибудь далеко-далеко. Один раз я так и сделал: надел резиновые сапоги, черную куртку из кожзаменителя, за спину забросил вещевой мешок с хлебом и рыбными консервами и ушел из города. Я тогда в театре плотником работал. В первый день я отшагал двадцать километров. Как ребенок радовался солнцу, облакам, зайцу, который вымахнул из-за куста и пошел наискосок по травянистому бугру. Вечером я увидел в небе вереницу птиц. Они высоко пролетели надо мной и исчезли за сосновым бором.

А потом пошел дождь, завернул холодный ветер. Я натер ногу и уже ничему не радовался. Куртка из кожзаменителя набрякла и стала пропускать воду. Меня подобрал на шоссе грузовик, весь пропахший рыбой. Шоферу, наверное, стало жаль промокшего до нитки парня с вещмешком, и он притормозил.

Этот поход в солнечную даль не прошел даром. Меня уволили из театра. Я не только плотничал, но и на сцене играл. В массовках. Потом мне все это надоело. Ходишь по сцене взад-вперед, как велел режиссер, и вся работа. Ну, иногда можно говорить что-нибудь. Не одному, конечно, а всем сразу. Так, чтобы публика не разобрала. Я в «Анне Карениной» играл. Офицера на скачках. Режиссер велел мне на скамейке сидеть, хлопать в ладоши и орать по команде. А вставать не разрешил, так как я выделялся из толпы, у меня рост метр восемьдесят пять. Я был почти на голову выше Вронского. И потом, белый мундир был мне маловат. Руки почти по локоть торчали из рукавов, а на спине всякий раз шов лопался. Так что мне нельзя было поворачиваться. Все это было еще терпимо, но вот когда меня заставили играть в массовках стариков, я наотрез отказался. Бороду и усы приклеивали чуть ли не столярным клеем, не дай бог на сцене отвалится! Все лицо стягивало. Я уже не слышал, что говорят кругом, думал лишь о том, когда наступит блаженный миг и я избавлюсь от этой проклятой бороды. Кстати, ее отодрать тоже не так-то просто. Отдираешь, а из глаз градом слезы сыплются.

Знакомые мне тоже не давали покоя. Они стали узнавать меня на сцене даже с бородой. А потом посмеиваются: дескать, вид у тебя, Андрей, представительный, шагаешь по сцене как хороший гусак, а ничего не говоришь. Охрип, что ли? Холодного пива после бани выпил?

Я не жалел, что меня турнули из театра. Невелика потеря для искусства.

Люди на мосту зашевелились, загалдели: по реке на льдине плыл простоволосый парень в вельветовой куртке. В руках у него был длинный шест, которым он расталкивал льдины. Течение несло парня прямо на бетонный бык. Когда льдина накренилась, черпая краем воду, люди на мосту заахали. Но парень хорошо держал равновесие.

— Шалопай! — кричали с моста. — Утонешь!

Парень, прищурив от солнца глаза, задрал голову и улыбнулся. Лицо у него широкое и веселое.

— Есть дураки на свете, — сказал пожилой человек в коричневой меховой шапке и сердито сплюнул.

Между тем льдина приближалась к быку. Парень пытался обойти его, но соседние льдины не пускали.

— Надо немедленно вызвать пожарную команду, — сказала коричневая шапка, не трогаясь с места.

Когда льдина оказалась совсем близко у моста, парень выставил вперед шест, как копье, и уперся в бык. Я видел, как покраснело от напряжения его лицо. Длинный шест согнулся. Льдина ткнулась в покатый бок быка, и край ее обломился. Парень, бросив шест, стал руками отталкиваться от быка. Это ему удалось. Вот он исчез под мостом, а немного погодя его стремительно вынесло с другой стороны. Прыгая с льдины на льдину, он благополучно сошел на берег почти у самой плотины.

— Нет, вы скажите, зачем этот кретин забрался на льдину? — спросил человек в коричневой шапке.

— Вы меня спрашиваете? — Я взглянул на пожилого человека. Он был небрит. Глаза маленькие, недружелюбные. Такое впечатление, будто он забыл утром умыться.

— Была бы моя воля, я бы им показал… — брюзжал он.

— Что вы сказали? — спросил я.

Человек засунул руки в карманы зимнего пальто и, искоса посмотрев на меня, отодвинулся.

Большой лед прошел. Как идет шуга, смотреть неинтересно. На каменной стене крепостного вала стояли мальчишки. Внизу бегала рыжая собака с задранным хвостом и лаяла на них. Над неспокойной рекой застыли безмятежные облака.

Я спустился с моста и пошел к площади Павших Борцов. Это главная площадь в нашем городе. С реки в спину дул ветер. Меня обогнал обрывок газеты. Он, шелестя, протащился по асфальту, затем голубем взмыл вверх и упал на садовую скамейку.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Марина снова опаздывает. Это начинает надоедать. Прямо с завода, еле отодрав мыльнопемзовой пастой трудовую грязь с рук, я как угорелый прибежал в парк, а ее нет. Кинофильм давно начался, а ее нет. И я дурак дураком сижу с билетами в кармане и жду.

Выбрасываю в урну ненужные билеты и ухожу. Даже не смотрю на автобус, который остановился напротив лужи.

Бесцельно бреду по улице. Настроение паршивое. Конечно, мне не хотелось бы всерьез ссориться. Я знаю, что она не нарочно. Она вечно всюду опаздывает. Часы у нее всегда врут. Когда она идет на свидание, ее непременно задержат на работе или порвется чулок. Бывает, что как раз в этот момент мать заболеет. Единственно, куда она не опаздывает, — это на работу. Марина — терапевт. Измеряет кровяное давление. Щупает чужие животы, выслушивает сердца. Выписывает порошки и пилюли. Лишь до моего сердца ей нет никакого дела…

Впереди вышагивает здоровенный детина. Он на две головы возвышается над всеми. Детина напялил на себя свитер необыкновенной расцветки. Широкие красные, черные и белые полосы словно обручи обхватили могучий торс. На голове у детины берет с белым помпоном.

Что-то в этой фигуре было знакомое. Я пригляделся да так и ахнул: это был Валька Матрос. Но почему в таком странном наряде? Этого свитера я никогда у него не видел. И тут я вспомнил одну историю, которую рассказывал Валька… Когда он служил на флоте, он в каком-то заграничном порту участвовал в спортивных соревнованиях с шотландскими моряками. Валька выжал там самую тяжелую штангу. Ну и получил приз: свитер, берет и клетчатую шотландскую юбку. От юбки Матрос отказался. Правда, потом жалел. Юбка пригодилась бы Доре. Но тогда Матрос был холостяком и ему в голову не приходило, что он когда-либо женится.

Хотя походка у Вальки твердая, но по тому, как он держит голову, я понял, что Матрос на взводе. И я решил не подходить к нему.

Когда Матрос идет по городу в обычной одежде, и то на него обращают внимание. А тут еще свитер и берет с белым помпоном. Почти каждый встречный, увидев Матроса, останавливался и, открыв рот, глазел на него.

Почему он надел этот свитер, я догадывался: поругался с Дорой. И, чтобы досадить ей, влез в трехцветный свитер и отправился на прогулку.

Рядом со сквером, у кинотеатра «Спутник», был пивной ларек. Мимо Матрос, конечно, пройти не мог. Четыре совсем юных парня в коротких пальто и ярких пушистых шарфах пили пиво.

В сквере стояли две девчонки. Судя по всему — из этой компании. Парни, увидев Вальку, чуть не попадали в обморок. Размахивая пивными кружками, они окружили его, стали бурно выражать свой восторг. Матрос сначала не обращал на них внимания. Это еще больше подхлестнуло ребят. Матрос взял кружку. «Не треснул бы он этой кружкой кого-нибудь по голове…» — подумал я. Валька выпил пиво, поставил кружку на прилавок. Он хотел уйти, но парни загородили дорогу. Их было четверо, в сквере ждали две симпатичные девчонки, и, видимо, пиво ударило парням в голову, иначе вряд ли они прицепились бы к Матросу.

Я видел, как Валька засунул руки в карманы. Брюки на его бедрах вздулись, будто в карманы положили два кирпича. Я понял, что будет драка. Вернее, не драка, а избиение младенцев. Матроса не смогли бы свалить с ног и восемь таких юнцов. Я бросился к пивному ларьку.

Чернявый парнишка схватил Вальку за свитер и потянул. Матрос сгреб его в охапку, приподнял и швырнул в сквер, туда, к девчонкам. Трое остальных бросились на Вальку. И тут же один за другим закувыркались по земле. У Валькиных ног остался красно-голубой шарф.

— Воюешь? — спросил я.

Матрос посмотрел на меня злыми прищуренными глазами.

— А… это ты, — сказал он.

Пивной ларек стоял в стороне от тротуара, и поэтому вокруг еще не успела собраться толпа, но кое-кто уже заинтересовался. Буфетчица высунула из ларька круглое равнодушное лицо и громко спросила:

— А за пиво будет платить дядя?

Парни у дерева о чем-то совещались. Они поглядывали на нас, на шарф и на девчонок, которые все еще стояли в сквере и хлопали глазами, не понимая, что произошло. Чернявый ползал на коленях возле садовой скамейки.

— За пиво заплатил? — спросил я.

— Ваши дружки не заплатили, — сказала продавщица.

— Дружки! — хмыкнул Матрос.

Военный совет под деревом закончился. Один из парней, опасливо поглядывая на Вальку, поднял шарф и подошел к ларьку. За пиво платить. Матрос опустился на корточки и стал носовым платком счищать грязь с нового желтого ботинка. В это время на него кинулся чернявый. В руке зажат камень. Я перехватил чернявого и, спросив, куда это он разбежался, ударил. Чернявый, выронив камень, полетел на землю. И тут ко мне подлетела одна из девчонок и, привстав на цыпочки, два раза хлестнула по щекам.

— Легкая кавалерия, — сказал я, отступая.

В этой сумятице я толком не рассмотрел девчонок. И вот одна передо мной. Девчонка очень рассержена. Глаза блестят, щеки порозовели. Она хорошенькая, и ее лицо мне кажется знакомым… Девчонка привстала на цыпочки и снова замахнулась.

— Я могу нагнуться, — сказал я.

Девчонка опустила руку. Лицо у нее было уже не сердитое, а удивленное.

— Андрей Ястребов… — сказала она. — Здравствуйте.

Теперь и я ее узнал. Оля Мороз. Та самая девчонка, которой ногу в автобусе прищемило. Она сегодня совсем другая: в коричневом пальто, с роскошной копной каштановых волос, остроносые сапожки.

— Две встречи — две пощечины, — усмехнулся я.

— Не будьте мелочны, — сказала она.

Я покосился на ее приятелей. Они что-то оживленно обсуждали. Чернявый тоже присоединился к ним. Верхняя губа у него вздулась и наползла на нижнюю. Он стал похож на тапира. Эта смешная зверюшка, кажется, в Южной Америке водится.

— Это чудовище ваш друг? — спросила Оля, кивнув на Матроса, который стоял у ларька и курил.

— Тапир первый привязался к нему, — сказал я.

— Тапир? — удивилась она.

— Вон тот, черненький… Вылитый тапир, — с удовольствием повторил я. Это из-за него она налетела на меня.

И тут появился старшина милиции. Рядом с ним невысокий гражданин в кепке и черных валенках с галошами.

Старшина подошел к компании чернявого. О чем он говорил, я не слышал, но зато видел, как старшина повернулся и посмотрел на Матроса, потом на меня.

— Теперь нас арестуют, — сказал я.

— Их тоже? — спросила она.

— Тапира обязательно, — сказал я. — Он зачинщик.

Когда старшина стал выяснять суть дела, поднялся шум, гам. Компания чернявого не дала нам слова сказать, а тут еще гражданин в светлой кепке так и налетал на нас, выкрикивая, что все видел собственными глазами.

Мне надоел этот гражданин. Он заглядывал старшине в рот и тараторил:

— Я все видел, товарищ старшина… Сначала он подошел к тому, а тот как стукнет его, а потом подскочил этот… (Это я.) Ясное дело, хулиганы… Всех их нужно за решетку!

Старшина молчал. Ему было неинтересно.

В этот момент Тапир попытался смыться, но Матрос поймал его за воротник.

— Без тебя, приятель, нам будет скучно, — сказал он добродушно. У Вальки вся злость прошла. И хмель тоже. Матрос был парень не злой.

Прохожий в светлой кепке вывел из терпения даже задумчивого старшину.

— Помолчите минуточку, — сказал он. — У вас есть друг к другу претензии? — Это он обратился к нам.

— Нет, — сказали мы с Валькой.

То же самое ответил и Тапир со своей компанией.

— Товарищ старшина, вы посмотрите на этого… — сказал прохожий и вцепился в рукав Тапира.

— Где это вас, гражданин, так угораздило? — спросил старшина.

Тапир сверкнул на меня злыми черными глазами и буркнул:

— Поскользнулся…

— Под ноги, гражданин, надо смотреть, — сказал старшина.

— Ладно, — ответил Тапир.

— Я вас больше не задерживаю, — сказал старшина.

— Бандитов отпускают! — ахнул прохожий.

— Свитер у вас… — сказал старшина.

— А что? — спросил Матрос.

— Красивый, говорю, свитер.

Вся компания направилась прочь от пивного ларька. Тапир жестикулировал и оглядывался. Остальные не слушали его. Рады, что дешево отделались.

Я смотрел им вслед. У Оли красивая фигура: длинные ноги в светлых чулках, узкая талия. И приятельница ничего, только очень высокая и худая. Оля взяла Тапирчика за руку и что-то сказала, тот вырвал руку. Мне стало грустно. Я вспомнил, как однажды сказал мой приятель Глеб Кащеев: «Когда я вижу хорошенькую девчонку с другим, у меня такое чувство, будто меня обокрали…» Нечто подобное и я сейчас испытывал.

И тут меня словно кто-то подтолкнул: я сорвался с места, догнал их и взял Олю за руку. Все уставились на меня. Чернявый так и сверлил злыми глазами.

— Я вас догоню, — сказала Оля.

Мы остались вдвоем на тротуаре. Я смотрел в ее темно-серые глаза и молчал.

— Я вас не больно ударила? — спросила она.

— Ударьте еще раз и назовите ваш телефон.

— Старая песня, — сказала она. — Вы забываете, что мы с вами две враждующие стороны… И я не хочу быть изменницей…

— Оля, кончай! — услышали мы.

— Вы испытываете терпение моих друзей, — сказала она.

— Я узнаю телефон в справочном.

— Гениальная догадка! — засмеялась она. — Теперь я могу идти?

— Я позвоню…

— Отпустите мою руку!

— Завтра же, — сказал я.


Матрос хмуро тянул пиво и смотрел на меня.

— Щемит тут, Андрюха… — сказал он и потыкал пальцем в полосатую грудь. — Никак прошла она…

— Кто?

— Понимаешь, раньше была, я чувствовал, а теперь вот нет… Не чувствую, хоть тресни!

Я ничего не понимал. Но по Валькиному лицу видел, что говорит он всерьез.

— А как без этого жить-то?

— Без чего?

— Этой… любви нету. Чужая она стала мне, понимаешь?

— Поругался?

— В том-то и дело, что нет! Когда поругаешься, понятно, а тут другое.

— С чего ты взял, что нет ее… любви?

— Рябая какая-то стала… На лице пятна. Пузо горой. Сидит у окна и смотрит, а ничего не видит. Со мной почти не разговаривает, как будто я виноват…

— А кто же еще?

— Вот дела, — сказал Валька.

Я не особенно разбирался в этих вопросах. Почему женщины перед родами не любят своих мужей?

— Говорит, рожу и уйду от тебя, изверга, — продолжал Валька. — Почему так говорит?

— Не уйдет, — сказал я.

— Нет, ты скажи: почему так говорит?

— Вот родит тебе сына или дочку…

— Сына, — сказал Матрос.

— …и все пройдет. И эта… любовь вернется.

— Не подпускает она меня…

— Побойся бога! — сказал я. — Ведь ей скоро…

Мы стояли у ларька и разговаривали. К прилавку подходили люди, пили пиво и уходили. И лишь один чернобородый карапузик застрял у прилавка. Он стоял рядом с Валькой, и на них без смеха нельзя было смотреть: гигант Матрос и кроха — Черная борода. Борода медленно тянул пиво из толстой кружки и, задирая голову, в упор разглядывал Матроса.

— Где вы свитер достали? — спросил он.

Валька с высоты своего роста посмотрел на него и угрожающе засвистел носом.

— Английская королева подарила, — сказал он.

— У вас насморк? — вежливо спросил парень. Он был без шапки, и черные короткие волосы опускались на лоб.

— Послушай, приятель… — начал Матрос.

— Мы не познакомились, — перебил чернобородый. — Аркадий Уткин. — Он протянул руку. Глаза у парня чистые, и он вполне дружелюбно смотрел на нас. Я пожал ему руку. И вдруг почувствовал, что парень сжимает мои пальцы. Я тоже напряг мышцы. Хватка у него железная.

Аркадий Уткин попробовал таким же манером поздороваться и с Матросом. Я видел, как Валькины брови удивленно полезли вверх. Потом он усмехнулся и стиснул чернобородому руку.

— Сдаюсь, — сказал Уткин.

Мы выпили еще по кружке. Парень оказался скульптором. Вот почему у него пальцы такие сильные.

Уткин приехал из Ленинграда в наш город полгода назад. Он рыбак, а вокруг полно озер. Если Валька не возражает, то Уткин рад будет познакомиться с ним поближе. Ему нравится Валькино лицо.

— Возражаю, — сказал Матрос.

Но Уткин оказался упорным малым. Он сказал, что это не к спеху и с Валькой ничего не сделается, если немного попозирует.

— Приходите на той неделе в любое время. Я вам покажу свои работы.

Уткин, в общем, нам понравился. Мы попрощались и ушли. На этот раз наши рукопожатия были легкими и дружескими.

— Он будет лепить меня? — спросил Матрос.

— Заставит раздеться догола, возьмешь в руки стокилограммовую штангу и будешь неподвижно стоять два часа…

— Со штангой? — удивился Валька.

— Курить и читать не разрешается.

— Вылепит какого-нибудь урода, а потом всем на посмешище выставит, — сказал Валька. — Теперь черт знает чего лепят…

— Зайдем к нему, посмотрим.

— Разве что посмотреть, — сказал Валька.

Мы доехали до вокзала. Матрос жил недалеко от завода. От дома до проходной — одна выкуренная папироса, так Валька определяет расстояния.

На станцию прибыл пассажирский. Лязгнув сцепкой, от состава отвалил локомотив. Зеленые бока лоснились. Над круглой башней вокзала медленно расползлось выдохнутое паровозом облако. По железному карнизу лениво бродили голуби. Они равнодушно смотрели на суетящихся по перрону пассажиров. Голуби привыкли к поездам, которые приходят и уходят, к шумливой толпе людей, свисткам кондукторов, лязганью автосцепки и змеиному шипению тормозов.


ГЛАВА ПЯТАЯ

Выйдя из цеха после гудка, я у проходной увидел знакомый «Запорожец». Он стоял близ высоких железных ворот. Одно колесо в сверкающей луже. В луже отражались небо, весенние облака и решетчатые ворота с большими латунными буквами — ПВРЗ. Расшифровывается это так: паровозовагоноремонтный завод. Здесь я работаю.

В машине сидели мои приятели Игорь Овчинников и Глеб Кащеев. Стекло опустилось, и Кащеев, высунув черную лохматую голову и делая вид, что не замечает меня, громко спросил вахтера:

— Знатный слесарь-автоматчик товарищ Ястребов еще не выходил?

— Кто? — удивился дед Мефодий, который уже много лет исполнял обязанности вахтера.

— Ай-яй, — сказал Кащеев. — Товарищ Ястребов — гордость вашего завода, а вы не знаете…

— Чего встали у самых ворот? — рассердился дед Мефодий.

— Мы ждем товарища Ястребова, — в том же духе продолжал Кащеев. — Он приглашен в горсовет на званый обед… Кавиар зернистый, судак-орли, цыпленок табака с чесночным соусом… Тут со мной английский лорд… Скажите что-нибудь по-русски, лорд?

— Иди ты к черту, — буркнул Игорь Овчинников.

— Вы слышали? — сказал Кащеев. — Лорд в восторге от рашен стронг водка…

— Мы за тобой, — сказал Игорь.

С превеликим трудом он выбрался из машины, чтобы пропустить меня. У Игоря Овчинникова рост метр девяносто два. О Кащееве я уж не говорю: когда он влезает в крошечный «Запорожец», мне всегда кажется, что машина раздается вширь.

Когда мы, три огромных парня, усаживались в «Запорожец», нас окружала толпа. Со всех сторон слышались веселые шуточки. Игорь был невозмутим, я делал вид, что занят управлением, а Глеб Кащеев нервничал. Он был самый представительный из нас, и шуточки в основном были направлены в его адрес.

Дед Мефодий, вахтер, тоже не вытерпел и, покинув свой боевой пост, вышел посмотреть.

— Она теперь с места не крянется, — сказал дед.

А когда мы благополучно тронулись, заулыбался в бороду:

— Техника пошла… Со спичечный коробок, а, гляди, везет!

Бегал «Запорожец» исправно. Один раз только подвел: мы ехали через площадь Павших Борцов, и как раз напротив монументального здания обкома партии «Запорожец» остановился. Сам по себе: шел, шел и вдруг встал как вкопанный. За рулем сидел Кащеев. Он чуть аккумулятор не посадил, но мотор так и не завелся. Глеб, чертыхаясь, стал вылезать из машины. А на это стоило посмотреть: сначала он поворачивался на сиденье боком, затем, упираясь лохматой головой в крышу, высовывал одну ногу, плечо, руку и лишь потом вываливался весь. А в это время бедный «Запорожец» кряхтел, стонал, весь сотрясался.

Мы думали, Глеб, выбравшись на волю, откроет капот и будет смотреть мотор, но он размашисто зашагал по тротуару. Игорь посигналил ему, но Кащеев даже не оглянулся.

Пришлось вылезать мне. Оказывается, отскочил провод от катушки высокого напряжения.

Глеб поджидал нас на углу. Мы проехали мимо. Кащеев что-то крикнул вслед, взмахнул руками, побежал, но мы и не подумали остановиться. Потом он честно объяснил свое недостойное поведение. Оказывается, Кащеева в обкоме многие знают, и ему не хотелось с кем-нибудь встретиться… Мы молча смотрели на него. Стащив с толстого носа очки в черной оправе, Глеб запыхтел, а потом послал всех нас к дьяволу и сказал, что, в общем, он свинья.

Мы простили его. Тем более что такого раньше за ним не водилось.

После этого случая Глеб стал нас уговаривать, что, мол, хорошо бы занавески на окна сделать… Солнечные лучи не будут мешать, и вообще… Игорь, который ни слова бы не сказал, если бы мы сделали на крыше люк, чтобы удобнее было вылезать, тут вдруг стал категорически возражать. Он сказал, что занавески в машине — типичное мещанство, а если знаменитому журналисту Кащееву не к лицу ездить на этой вполне приличной машине, то пусть пешком ходит или надевает паранджу, которую, вероятно, еще можно раздобыть в Средней Азии…

Я был рад, что ребята заехали за мной. Денек выдался отличный. Солнце греет, как летом. Загорать можно.

Глеб небрежно вел машину. Водитель он был ничего, но пофорсить любил.

Показались светлые корпуса завода высоковольтной аппаратуры. Постройки остались позади, замелькали по сторонам голые кусты. В придорожной канаве поблескивала вода. С полей снег сошел. Черная вспаханная земля лоснилась. В глаза ударил ослепительный блеск. Ударил и пропал. Это осколок стекла.

Мы въехали в деревню. Четыре белые утки гуськом пересекали шоссе. Глеб притормозил. Даже совсем близко от колеса последняя утка не прибавила шагу. Знает: если шофер переедет ее, заплатит штраф. За деревней начался лес: высокие стволы и голые ветви.

Кащеев свернул с асфальта на проселочную дорогу. В днище машины гулко застучали комки грязи. Грязная пенистая вода выплескивалась из глубокой колеи на обочину.

Углубившись подальше в лес, мы остановились под высокой сосной.

Расположились на полянке, усыпанной сухими листьями и желтыми иголками. Достали из багажника брезент и выложили на него ящик пива, огромный кулек красных раков и сверток нарезанной в магазине колбасы. А вот хлеба забыли прихватить.

Игорь пил пиво из небольшой эмалированной кружки, на которой был нарисован глухарь. Он у нас эстет и никогда из бутылки пить не будет. Закусывали раками. Кащеев вдруг стал молчаливым и грустным. На ветке галдели снегири.

— Хватит галдеть, — сказал Глеб. Схватив пустую бутылку, он запустил в них. Снегири улетели.

Хорошо в лесу, тихо. Пахнет лиственной прелью, нераспустившимися почками. Над головой — сияющая голубизна. Мы развалились на брезенте и долго молчали. Говорить не хотелось.

Глеб протянул руку и взял из ящика последнюю бутылку. Отколупнул о сосновый ствол белую металлическую пробку и, поглядев на свет, сказал:

— У меня приятель есть, геолог… Вернется из экспедиции — ударюсь с ним куда-нибудь на полгода. В Хибинские горы или на Памир. Он давно зовет меня.

— Тебе полезно жир растрясти, — сказал Игорь. Он старательно обсасывал большого рака.

— Второй фельетон зарезали за этот месяц.

— Пиши положительные очерки, — посоветовал я. — Или театральные рецензии.

— Могу снабжать тебя информацией для уголовной хроники, — сказал Овчинников.

— Придется, — сказал Кащеев.

Глеб два года назад закончил Ленинградский университет и теперь работал в областной газете. Писал очерки, фельетоны. И, надо сказать, писал остроумно и хлестко.

— Мой шеф хочет, чтобы тот, про кого фельетон, собственноручно подписал его — мол, все факты правильные, я есть законченный негодяй…

— Заставь, — сказал Овчинников.

Глеб поднялся и тяжело зашагал в глубь леса. Вот он нагнулся, поднял сухую палку и с размаху трахнул по стволу. Палка разлетелась на куски.

Голые осины и березы стыдливо ежились на весеннем ветру. Лес просвечивался насквозь, но Кащеева не было видно. Большой ворон опустился на сосновый сук. Презрительно посмотрел на нас, возмущенно каркнул и улетел. Сверху посыпались тоненькие сучки. Черный мудрый ворон. Говорят, вороны по триста лет живут. За три века и осел станет мудрым. На толстой березе я заметил разоренное ветром гнездо. Оно прилепилось к развилке и раскачивалось вместе с веткой. Сухие травинки и черные прутики свисали вниз. Куда разлетелись птенцы из этого гнезда? В какие бы дальние страны они ни улетели, сейчас готовятся в обратный путь. Сюда, в этот пронизанный солнцем лес.

— Хенде хох! — рявкнул кто-то рядом. За сосной стоял Кащеев и целился в нас из какой-то железяки. Пальто у него расстегнуто, черные волосы спустились на лоб.

— Автомат? — спросил Овчинников.

— Немецкий, — сказал Глеб.

Автомат пролежал в земле двадцать с лишним лет. Он проржавел насквозь. Все, что могло рассыпаться в прах, — рассыпалось. Остался один красноватый остов. Глеб повесил автомат за рукоятку на сук, а ладони вытер листьями.

— Мы совсем забыли, что была война, — сказал он.

— Вон след от осколка! — кивнул я на сосну. Я давно заметил на стволе этот зарубцевавшийся шрам, но мне даже в голову не приходило, что это военная отметина.

Кащеев, взлохмаченный и серьезный, стоял под сосной и смотрел на брезент, на котором были раскиданы пивные бутылки и скорлупа от раков.

— Люди здесь кровь проливали, а мы… За что они, я вас спрашиваю, кровь проливали? За то, чтобы мы пиво дули тут?

— Может быть, и за это, — сказал Игорь.

— Ты пошляк, — сказал Глеб. — Для тебя ничего святого нет… На развилке дорог нужно установить монумент с мемориальной доской и золотыми буквами начертать: «Здесь воевали наши отцы и деды… За нас с тобой, товарищ, сложили они свои головы. Вечная слава нашим отцам-героям!»

— У моего два ордена, — сказал я. — Зато медалей семь штук. Он был сапером.

— А твой? — спросил Кащеева Игорь.

— Я смотрю шире… Отец, брат… Не в этом дело. Я говорю о том, что нужно преклоняться перед подвигами наших отцов.

— Мы преклоняемся, — сказал я. — Только учти — когда люди хотят выразить свою скорбь, они не болтают, а снимают шапки и минуту молчат… А ты шпаришь как из газетной передовицы…

— А все-таки, где воевал твой отец? — спросил Игорь.

— Мой не воевал, — нехотя ответил Глеб.

Мы зарыли в листьях бутылки и скорлупу. Молча уселись в машину и поехали. Я хотел сесть за руль, но Кащеев опередил, первым втиснулся на место водителя. Разговаривать никому не хотелось. По-прежнему светило солнце, весело сверкали на дороге лужи. Мы догнали телегу. Колеса забрызганы грязью. На телеге сидела старуха в резиновых сапогах. На голове зимняя мужская шапка, в одной руке старуха держала вожжи, в другой — длинный прут. Глеб вплотную шел за ней и беспрерывно сигналил. Старуха дергала вожжи, изредка стегала прутом коричневую лошадь, а на нас внимания не обращала. Выбрав удобный момент, Глеб вывернул на обочину и впритирку обогнал телегу.

— Оглохла, старая?! — крикнул он.

Старуха улыбнулась морщинистым ртом, показав светящийся желтый зуб, и ткнула прутом прямо перед собой.

— Так прямехонько и поезжай, сынок, — сказала она. — До большака тут рукой подать.

Кащеев крякнул и в зеркало посмотрел на нас. Мы молчали.


ГЛАВА ШЕСТАЯ

Мы все трое из одной баскетбольной команды. Из сборной города. Сейчас мы уже не играем: пришли другие ребята, помоложе. В сборной мы играли с год, а потом по одному выбыли. Первым Кащеев, он стал неповоротливым — шутка ли, сто десять килограммов весу, потом Игорь — его повысили по службе, времени стало в обрез. Был рядовым патологоанатомом, стал главным врачом судебно-медицинской экспертизы. Вскрывает трупы злодейски убитых, самоубийц.

Я ушел из сборной города последним, после того как сломал на мотокроссе правую руку.

Из сборной мы ушли, а встречаться по старой памяти продолжали. А тут еще Игорь нежданно-негаданно выиграл по лотерее «Запорожца». Мы сначала думали, что он нас разыгрывает, но все было правильно: номер и серия совпадали. Это было удивительно. Такой крупный выигрыш еще никому из моих знакомых не выпадал. По радио я слышал и в газетах читал, что люди выигрывают автомобили, а вот в глаза их не видел. Как сейчас помню маленькую заметку в «Известиях»: «Слесарь-инструментальщик Мошенников не успел распаковать пианино, как в следующую лотерею узнал, что может получить «Запорожец»… С такой фамилией не мудрено выиграть и «Волгу», а вот Игорь Овчинников — это невероятно!

Как бы то ни было, а «Запорожец» он выиграл. Маленький, смешной автомобиль. Игорь не хотел его брать, предпочитал получить деньгами, но мы с Кащеевым уговорили его. Правда, уговаривать пришлось долго: целую неделю. Игорь говорил, что «Запорожец» ему и даром не нужен, если бы еще «Москвич»… Мы твердили, что дареному коню в зубы не смотрят. И потом — чем «Запорожец» не автомобиль? Четыре колеса, руль… Правда, маловат немного, но это не беда. Как-нибудь втиснемся… Дело в том, что Игорь по натуре не автомобилист. Он никогда в жизни за руль не садился. И самое главное, не имел никакого желания и впредь садиться. Правда, в глубоком детстве он ездил на велосипеде. И то лишь на трехколесном. Эта деталь его биографии и решила судьбу «Запорожца».

Экзамен на шофера-любителя Игорь сдавал шесть раз. Теорию он вызубрил, а на практической езде все время срывался. У него оказалась плохая реакция. И кроме того, в самый ответственный момент вместо педали тормоза он старательно жал на газ. Первая самостоятельная поездка закончилась плачевно: Игорь попытался сдвинуть с места огромный автобус, который смирно остановился перед красным светофором.

С тех пор он предпочитал ездить на своем «Запорожце» в качестве пассажира. Водил машину я, а иногда Кащеев.

Из нашей компании Игорь самый молчаливый. И вид у него всегда мрачный. Наверное, поэтому от него девушки шарахаются. Я его знаю больше двух лет и еще ни разу не видел ни с одной женщиной. Кто не знает Овчинникова, может подумать, что это скучный, неинтересный человек. На самом деле это не так. Когда Игорь в компании, он незаметен. Не то что Глеб Кащеев, который всех заслоняет своей мощной фигурой и не умолкает ни на минуту. Игорь сидит где-нибудь в сторонке и смотрит исподлобья то на одного, то на другого. Тот, кто ему понравился, удостаивается поощрительных взглядов; к кому он равнодушен, на того больше и не посмотрит ни разу. В незнакомой компании иногда за вечер он и десятком слов не обмолвится. Нюх у него на хороших и плохих людей поразительный. Бывает, встретится нам какой-нибудь веселый, обаятельный парень. Мы с Глебом в восторге, а Игорь коротко бросит: «Типичный фанфарон!» И точно: впоследствии так оно и окажется. Встретив интересного человека, Игорь оживляется, вступает в разговор и, случается, подарит этому человеку обаятельную улыбку. Улыбка преображает Игоря: он сразу становится мягким, добрым. Но, к сожалению, Овчинников редко улыбается. А кто не видел, как он улыбается, тот вообще не видел Игоря.

А то, что он мрачный… такая уж у него профессия: не располагает к веселью. Он мало рассказывает о своей работе, но мы-то знаем, что это такое. Игорю иногда приходится анатомировать трупы, которые долгие месяцы пролежали на дне реки или в земле. Конечно, не только этим занимается Игорь, но остальное — тонкости профессии.

Когда Кащеев раскрывает рот, Игорю хочется уши заткнуть. Я вижу по его лицу. Глеб оглушает новостями, свежими анекдотами, историями о своих многочисленных любовных приключениях. Игорь как-то сказал Кащееву, что когда он появляется на пороге, такое впечатление, будто в окно влетела стая ворон. Глеб расхохотался и, достав блокнот, записал. Он имел привычку бесцеремонно записывать понравившиеся ему сравнения, меткие словечки. Даже те, которые срывались с его собственного языка. Такое тоже случалось. Блокнот у Кащеева был толстый, кожаный. И красивая шариковая ручка. Впрочем, ручки он часто менял. Стоило кому-нибудь вытащить из кармана шариковую ручку, как Глеб налетал на него и, раскритиковав в пух и прах, тут же предлагал поменяться.

Когда Кащеев надоедал Игорю до чертиков, тот задавал Глебу на первый взгляд вполне невинный вопрос:

— Как там, в клубе собаководства, кончился траур?

Или:

— Покойному спаниелю еще не воздвигли монумента?

Глеб сразу умолкал и начинал пыхтеть.

За этим крылось вот что. В купе, в котором он ехал, сидели три охотника, на полу смирно лежала длинноухая спаниелька. У Глеба оказалось верхнее место. Он вежливо попросил охотников уступить ему одно нижнее, так как наверх ему трудно забраться. Шутка ли, больше центнера весу. Охотники не отнеслись к просьбе Кащеева с должным вниманием. И пришлось ему, кряхтя и отдуваясь, забираться на верхнюю полку.

Под вечер, когда охотничьи рассказы были в самом разгаре, Глеб зашевелился на своей полке. Возможно, он просто хотел повернуться на другой бок, но тут поезд стал резко тормозить, и Кащеев рухнул на пол, где безмятежно почивала высокопородистая спаниелька.

Свидетели утверждают, что собака даже не пикнула. Смерть ее была легкой и мгновенной… Но это обстоятельство не смягчило охотников. На скандал сбежался весь вагон. Спаниелька оказалась чуть ли не гордостью советского охотничьего собаководства. У нее было столько медалей, что на выставках хозяин носил их на специальной подушечке, так как низкорослому псу это было не под силу. В общем, они заломили такую цену, что Глеб глаза вытаращил и стал яростно торговаться. Ударили по рукам на пятидесяти рублях. Тридцать Кащеев каким-то непостижимым образом в поезде раздобыл, а двадцать ему поверили в долг. Причем охотники пригрозили, что если в срок не отдаст деньги, то напишут про него в «Известия» фельетон…

Глеб — парень с юмором, но почему-то не любил, когда ему напоминали про эту историю.


Вечером, после работы, мы играем с Игорем в шахматы. Он сильный игрок, и мне приходится туго. Я уже две партии проиграл. Надо бы бросить, но проклятое упорство… Я уже вижу, что и эта партия уходит от меня.

Мы сидим на бревнах у ветхого сарая. Ветер с реки треплет соломенные волосы Овчинникова. Он сосредоточен, лоб нахмурен. Думает. Чего тут думать: я проиграл партию!

— Ну их к черту, шахматы… — сказал я.

— У тебя есть шанс.

Деревянный дом, в котором Овчинников снимает комнату, стоит на берегу Широкой. Два огромных клена заслонили фасад. Их ветви царапают белую трубу. Летом здесь рай: прямо под окном плещется река, желтый пляж рядом, тут же под боком лодочная станция. Бери лодку и плыви куда хочешь.

«Запорожец» стоит у сарая. Гаража нет, но это обстоятельство нимало не тревожит Игоря. В гараж нужно загонять машину, а это чревато последствиями: можно промахнуться и вмазать в косяк или вышибить заднюю стену…

Нас пригласили поужинать хозяева Игоря — Калаушины. Хозяин, еще крепкий старик с загорелой лысиной, рыбак. Он недавно вернулся с озера.

Из приоткрытой двери доносится аппетитное шипение: жарятся свежие окуни.

Я опрокидываю на доске фигуры: бесполезное дело!

— Упустил шанс, — говорит Игорь, спокойно собирая фигуры.

О каком же он шансе твердит? Куда ни пойди — шах и шах. А через три хода — мат.

— У тебя есть что-нибудь к ухе? — спрашиваю я.

— Тащим жребий, — говорит Игорь.

— Не мог захватить оттуда?

— Короткая спичка — проиграл, — говорит Игорь.

В его кабинете в шкафу под замком стоит огромная бутыль со спиртом. Для нужд производства. И хранитель этой заветной бутыли Игорь. Узнав про эту бутыль, мы с Кащеевым атаковали его, но безуспешно. У хранителя твердый характер. И мы давно махнули рукой на эту пузатую искусительницу.

Жребий идти в магазин выпал Игорю. Это справедливо: я все-таки только что три партии проиграл в шахматы.

Длинный, с желтыми волосами, в сером пальто, Игорь зашагал по тропинке, чтобы через старый мост выйти на площадь, где большой гастроном. Как обычно у очень высоких людей, плечи у него немного ссутулены. Кепка почему-то засунута в карман. Он снял ее, как только снег стал таять. А вот зачем таскает в кармане — неизвестно.

Я сижу на старом сосновом бревне. Пахнет смолой. Запоздало вскакиваю: так и есть — прилип! На брюках будет пятно. Рассудив, что теперь терять нечего, снова усаживаюсь на бревно. Река течет в каких-то десяти шагах от меня. Широкая вспухла, вода все прибывает. Чего доброго, из берегов выйдет, зима в этом году была снежная. В мутных красноватых волнах мелькает белая щепа, иногда проплывает целая чурка. Измочаленные кусты, вырванные с корнем, цепляются за берега, не хотят плыть.

Возвращается Игорь и присаживается рядом. Мимо нас по тропинке проходит девушка. Волосы русые, синее пальто расстегнуто. Ноги у девушки крепкие, в туфлях на низком каблуке. Мы провожаем ее взглядом.

— Женился бы ты, — просто так говорю я. — Представляешь, приходишь с работы домой, а жена тебя встречает… Горячая от плиты, в фартуке, руки в муке. И румянец во всю щеку. А на плите жарится-парится всякая вкусная еда… Запахи! — Я даже сглотнул. — Жена улыбается, подставляет тебе щечку, ты чмокаешь ее…

— Жалкое сюсюканье, — говорит Игорь.

— Пообедал, лег на диван, ноги вытянул, а жена тебе уже несет свежую газету…

— Вот шляпа, — говорит Игорь. — Опять позабыл выписать «Науку и жизнь»!

— …Садится рядом, аппетитная такая… и рассказывает…

— Как поругалась с соседкой! — перебивает Игорь.

— Тебе не хочется после обеда волноваться, и ты обещаешь устроить соседу скандал вечером… А потом с женой под ручку идешь в кино… На какое-нибудь «Милое семейство». Жена в восторге, а ты…

— Обычно вкусы жены и мужа совпадают, — говорит Игорь.

— Ну и сиди на бревне… Вечно голодный, нестиранный! Жди, когда добрые люди позовут на ужин…

— Погоди, — говорит Игорь и прислушивается. — Можешь зайти на кухню и посмотреть небольшую сценку из семейной жизни моих хозяев.

Из приоткрытой двери явственно доносятся раздраженные голоса. Потом что-то падает на пол, и, зазвенев, выкатывается на крыльцо крышка от кастрюли. Распахивается дверь, и вслед за крышкой вылетает Павел Михайлович Калаушин. Лицо красное, волосы взъерошены. Увидев нас, он сразу приосанивается и, приглаживая пятерней ежик, степенно проходит мимо.

— Далеко собрались, Пал Михалыч? — спрашивает Игорь.

— Жарко в доме, — отвечает Павел Михайлович. — Натопила, понимаешь, мать…

— Проветритесь, — говорит Игорь.

Я с трудом удерживаюсь от смеха, а Игорь даже глазом не моргнет.

Павел Михайлович размеренным шагом удаляется.

— Продолжай, я тебя слушаю, — говорит Игорь. — Да, на чем ты остановился? Итак, вы с любимой женой возвращаетесь из кино.

— Ну тебя.

— Моя хозяйка — суровый человек, — говорит Игорь.

— Пойдем, пожалуй, в столовую? — предлагаю я.

— Посмотрю, не уха ли загремела на пол, — говорит Игорь и сует мне в руки бутылку. Судя по всему, Игорь тоже побаивается хозяйку.

Павел Михайлович, который мрачнее тучи прогуливался неподалеку, увидев нас, просиял. И тут на пороге появился Игорь.

— Хозяйка приглашает всех к столу, — торжественно возвестил он.

Поднимаясь на крыльцо, Павел Михайлович радостно сказал:

— Анисья, у нас гости!

Игорь улыбнулся и шепнул мне:

— За что люблю старика, так это за оптимизм…


ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Мой путь из общежития на завод лежит через вокзал. Каждое утро без четверти восемь я поднимаюсь на железный виадук. Длинный, почти с километр, виадук начинается от шоссе и кончается у нашего завода. Металлические опоры поддерживают его. С виадука, вниз к платформам, спускаются лестницы. Я люблю идти по виадуку. Поскрипывает деревянный настил. Внизу подо мной проплывают составы. Дым из паровозной трубы на мгновение все заволакивает. Стоишь как в теплом облаке. Паровоз проходит, едкий дым рассеивается. На путях мигают маневровые светофоры, сигналят фонарями составители. Желтый отблеск мерцает на рельсах. Негромко посвистывают маневровые «кукушки», подают сигналы стрелочники. Будто рожок пастуха звучат ранним утром эти сигналы.

Поднимаясь утром на виадук, я иногда вижу, как распахиваются тяжелые металлические ворота и на волю резво выбегает свежевыкрашенный лоснящийся локомотив. Он радостно пыхтит, шумит, выдыхает из своих застоявшихся недр облака пара. Погромыхивая на пересечениях путей, паровоз неуверенно пробует голос. Голос немного дребезжит, срывается, как у молодого петуха, впервые пытающегося известить мир о наступлении дня.

Паровоз вышел на обкатку. Один, без вагонов, он помчится по вздрагивающим рельсам через поля, леса и реки. И весенний ветер будет обдувать его горячие бока. Бежит отремонтированный локомотив вперед, радуется простору, свободе, а машинист придирчиво прислушивается к его дыханию, пульсу. Все ли хорошо подогнано, нет ли посторонних шумов в сердце, не жмет ли новая обувь, нет ли каких изъянов в железном организме?

Блестят в будке машиниста медные отполированные краны и рукоятки, мельтешат стрелки приборов, тоненько свистит пар. Из жерла топки пышет жаром. Рука машиниста дотрагивается до рукоятки регулятора, и паровоз замедляет ход. Хорошо ли работают автотормоза? Еще и еще раз поворачивает он кран. Тормозные колодки впиваются мертвой хваткой в колеса. Машинист испытывает мою работу. Это я ремонтировал автотормоз. Притирал золотники и клапана. И вот, если сейчас пропустит золотник или откажет клапан, локомотив снова будет стоять на запасном пути, котел его остынет, сердце остановится. А мы, бригада слесарей-автоматчиков, будем разбирать неисправный узел и заново ремонтировать. За мою небрежность будет расплачиваться вся бригада. И бракоделом буду не я, а вся бригада. Ни Лешка Карцев, ни Дима, ни Валька Матрос — никто не скажет мне худого слова. Никто не скажет и хорошего. Прощай, премиальные. Молча мы будем работать…

Вот какая у меня тонкая и сложная работа. Из-за маленького паршивого золотника можно сорвать план не только бригады, но и цеха.

Вот почему, когда ранним утром распахиваются заводские ворота, я радуюсь и немного волнуюсь.

На заводе я работаю второй год. Наш завод и за день не обойдешь. Громадина из кирпича, железа и стекла. Сюда паровозы и вагоны попадают чуть живые, едва дышат. А выходят новенькие, мощные, приятно смотреть. Завод мне нравится, это не какая-нибудь шарашкина контора, вроде радиомастерской, где я полгода работал. Я побывал в трех цехах: котельном, колесно-бандажном и, наконец, в арматурном. Сейчас я слесарь-автоматчик. Ремонтирую самую сложную локомотивную аппаратуру. Работа тонкая и интересная. Не то что в котельном. Я чуть не оглох. Там, в этом цехе, не разговаривают, сам себя не слышишь, не то что других. Я уже собирался сбежать с завода. И днем и ночью в моих ушах гремели пулеметные очереди пневматических молотков… И тут как раз Мамонт, начальник арматурного, забрал меня к себе…

А познакомились мы с ним так.

Взвалив на плечо тяжеленную деталь, я возвращался со склада. На путях, тянувшихся вдоль заводских цехов, работали два сварщика. Они варили тендерную тележку. Белые искры рассыпались во все стороны. За моей спиной покрикивал, подталкивая вагоны, маневровый. Кто знает, не оглянись я тогда, и неизвестно, чем бы все это кончилось. Но я оглянулся и увидел, что один товарный двухосный вагон спокойненько покатил по рельсам прямо на электросварщиков. Путь здесь был под уклон, и вагон постепенно набирал скорость. Я крикнул рабочим, чтобы они убирались с пути, но яростный треск электросварки заглушил мои слова. Тогда я швырнул деталь на землю и кинулся навстречу вагону. На пути оказалась почерневшая от мазута доска, я бросил ее под колеса: доска с треском переломилась, но вагон замедлил ход. До электросварщиков каких-то десять шагов. Упираясь ногами в шпалы, я попытался сдержать надвигавшийся вагон. Шаг за шагом я отступал. Мышцы окаменели. Где-то совсем рядом, за моей спиной, — оглянуться я уже не мог, — оглушительно трещала электросварка. Еще несколько мучительных шагов — и вагон расплющит меня вместе с рабочими о тендерную тележку… И тут я услышал чье-то дыхание, и рядом со мной кто-то встал на шпалы. Вагон еще немного продвинулся вперед и остановился… К нам бежали люди с ломами и лопатами. Откуда-то появился сцепщик с тормозным башмаком в руке. Раньше бы надо было…

Когда общими усилиями вагон откатили и подложили под колеса башмаки, я пришел в себя. Шея ныла от напряжения, руки стали тяжелыми, как чугунные болванки. Сварщики, опустив электродержатели, смотрели на меня. В их глазах запоздалый испуг.

Я нагнулся и оторвал державшуюся на честном слове подметку. Это я ее за шпалу зацепил.

— Как же это он… покатился? — кивнул один из электросварщиков на злополучный вагон.

— Вы что, оглохли, что ли?! — напустился я на них.

— Тебя можно использовать вместо маневрового… — ухмыльнулся тот, кто помог мне сдержать вагон.

— Как видишь, одной тяги оказалось маловато, — сказал я. — Не подоспей ты, тяжеловес, — и крышка!

Он сначала оторопело посмотрел на меня, потом рассмеялся:

— За словом в карман не лезешь!

Проведя пятерней по черным вьющимся волосам, он ушел, немного косолапя. Я уже почти полгода работал на заводе, а этого человека не видел. Если бы встретил — запомнил бы. Колоритная личность. Я спросил у одного из рабочих, кто этот человек.

— Ремнев-то? Новый начальник арматурного. Уже с неделю работает, — ответил тот.


Со всех сторон по широким дорогам и узким тропинкам стекаются люди к проходным. Завод большой, и рабочих много. Я киваю направо и налево, у меня здесь много знакомых. Лезу в карман за пропуском, но дед Мефодий, высокий, жилистый, кивает: «Проходи!» Вот память у деда! Тысячи людей идут мимо, и он каждого помнит. Этот старик знаменитый. Он работал на заводе еще при царе Горохе. И вот никак не может уйти на пенсию. У него в проходной электрическая плитка и маленький кофейник. Дед Мефодий на старости вдруг пристрастился к черному кофе. Пьет из большой алюминиевой кружки, и без сахара. У деда крепкое сердце и ясная голова.

В просторной раздевалке я переодеваюсь. Снимаю свитер, брюки и облачаюсь в пролетарский наряд: синий замасленный комбинезон и берет. У окна переодевается Дима. Он кивает мне и улыбается. У Димы розовое лицо и чистые глаза. Вот что значит вести праведный образ жизни. А у моего соседа по шкафчику лицо помятое, глаза мутноватые. Видно, вчера хватил лишку, а сегодня весь день будет маяться. И работа ему не в работу. Натянув на себя спецовку, мой сосед громко высморкался в угол и, тяжко вздохнув, поплелся в цех.

— Я за городом был. С отцом, — сообщил Дима.

Если бы с девушкой, я, конечно, удивился бы.

— Ты знаешь, снег уже сошел.

— Невероятно, — сказал я.

— Вечером был на дежурстве, — сказал Дима. — Одного интересного парня из ресторана вытащили… Он трубачу в инструмент вылил бутылку шампанского.

Застенчивый, как девушка, Дима, который и мухи не обидит, был дружинником. И, говорят, неплохо выполнял свои обязанности. Разговаривая с пьяницами и хулиганами, он краснел и смущался. И это, как ни странно, на многих действовало отрезвляюще.

— Ты тоже его тащил? — поинтересовался я.

— Мы с ним потом до самой ночи разговаривали, — сказал Дима. — Он, оказывается, в тюрьме сидел, недавно вернулся ну и отпраздновал…

— Ангел-заступник. О чем вы разговаривали?

— Он придет сюда, — сказал Дима. — Поступать на завод. Помоги ему. Ты ведь член комитета…

— Ладно, — сказал я. — Если от меня это будет зависеть… И если он придет.

— Конечно, придет, — сказал Дима. Он безгранично верил всем. По-моему, его смог бы провести пятилетний ребенок.

Мы вышли из раздевалки. Мне приятно разговаривать с Димой. Он умеет удивляться самым обыкновенным вещам. Два года работает на заводе, а мужественности, свойственной рабочему человеку, все еще не приобрел. В нашей бригаде в ходу было крепкое русское слово. Не ругался лишь Дима. За два года он наслышался всякого, но это его нисколько не изменило. Более положительных людей, чем Дима, я еще не встречал, и, наверное, не только я, потому что Диму на первом же году работы стали ставить другим в пример, писать о нем в газетах, выбирать в президиум, назначили дружинником. И Дима тянул лямку и никогда не жаловался.

И все-таки до стопроцентной положительности ему одного не хватало: он никогда не выступал на собраниях. Сидеть в президиуме — сидел, а вот на трибуну его на аркане не затащишь.

Карцев и Матрос пришли раньше нас. Они сидели на слесарном верстаке и разговаривали. У Матроса в руках бутылка с кефиром. Время от времени он, взболтнув, опрокидывал ее в рот.

Посреди цеха лежал компрессор, который называется компаунд-насос. Мы должны его разобрать и отремонтировать.

— Андрей и Дима — на разборку, — распорядился бригадир, — а мы с тобой, — он посмотрел на Матроса, — пойдем на паровоз устанавливать главный воздушный резервуар.

— Еще гудка не было, — сказал Валька.

— Подождем гудка, — усмехнулся Карцев.

Лешка был не очень общительный человек. Худощавый, жилистый, длинная шея всегда торчит из широкого воротника. Редкие светлые волосы зачесаны набок, и оттого голова кажется маленькой. Особенно по сравнению с покатыми плечами. Голос у Лешки густой, басистый. Рявкнет — за километр услышишь. Карцев вечно моргает, будто в глаза ему попала угольная крошка. Наверное, поэтому невозможно определить, какого они у него цвета. Дело свое Карцев знал досконально. У него был в бригаде самый высокий разряд.

Дружбы особой я с Лешкой не водил, но и не ссорился. За полтора года совместной работы всякое бывало: то опоздаешь, то раньше уйдешь, то еще какая-нибудь штука приключится. И надо сказать, Карцев ни разу не подвел. Хотя не один раз пришлось ему крупно разговаривать из-за нас с начальником цеха Ремневым. А когда они разговаривают, одно удовольствие послушать. Что у одного, то у другого — бас на весь завод.

Лешка Карцев учился в заочном Политехническом институте. На третьем курсе. В нашей бригаде не учился только Матрос. Еще до армии он закончил девять классов и на этом застопорил. Каждую осень он аккуратно посещал школу рабочей молодежи. Обзаводился учебниками, тетрадками. В обеденный перерыв сидел с бутербродом на верстаке и, задумчиво жуя, смотрел в книгу, но, как говорится, видел фигу. С месяц продолжалась эта комедия, а потом открывались городские и областные соревнования тяжелоатлетов, и Валька бросал школу. Его уже и на собраниях перестали ругать.

— Хорошая штука кефир, — сказал Валька и бросил бутылку в ящик для металлических отходов.

— Валь, а ты вообще перейди на кефир, — посоветовал Дима. — Или на лимонад.

— Дима, я сразу умру, — сказал Матрос.

Заревел гудок. Рабочий день начался.


В разгар работы пришел Сергей Шарапов, наш комсомольский секретарь. Его недавно выбрали на конференции. До этого он работал контролером ОТК в механическом цехе. Шарапов в сером, с искрой, костюме. И даже при галстуке. Из кармана торчит новенький коричневый блокнот. Только что обзавелся.

— Как жизнь? — жизнерадостно улыбаясь, говорит он.

На этот философский вопрос сразу невозможно ответить. Поэтому мы промолчали. Я притирал пастой золотник. Дима гремел ключами.

— Жизнь, говорю, как? — погромче спросил Шарапов. Улыбка на его лице стала кислой.

— А? — сказал Матрос.

— План выполняете?

— Чего? — снова спросил Матрос.

Хотя я и был членом комитета комсомола, но помогать Сергею Шарапову мне совсем не хотелось. Раз задает дурацкие вопросы, пусть сам и выпутывается.

Дима не выдержал паузы и хихикнул.

— Вам бы все хиханьки да хаханьки, — обиделся Шарапов. Он вытащил блокнот и что-то стал записывать. Раньше он был в цехе своим человеком, а тут не может найти места. И голубой в горошек галстук совсем не гармонирует с нашей обстановкой. Ладно, на часовом заводе можно работать в белом халате и при галстуке, но на ПВРЗ даже главный инженер ходит в черной куртке и серой рубахе. В конце концов дело не в галстуке. Сергей Шарапов был нормальным парнем, а вот стал секретарем и растерялся. А ведь неглупый парень.

— Будут у вас какие-нибудь сигналы? — спросил Сергей.

— А это что такое? — Валька скорчил удивленную рожу.

Дима опять хихикнул. Шарапов покосился на него и спрятал блокнот в карман.

— Черти полосатые, — сказал он. — Пришел как к людям, поговорить…

— Ну и разговаривай как человек, — заметил я.

— Верно, — поддакнул Дима.

Шарапов поискал, на что бы присесть, и, махнув рукой, плюхнулся на стальной буфер, который мы использовали вместо наковальни.

— Сбегу, — сказал Сергей. — Изматываюсь больше, чем в цехе.

— И у всех спрашиваешь про жизнь и сигналы? — полюбопытствовал я.

— Ты, говорят, классный шофер, — сказал Шарапов. — А я вот, черт подери, так и не сдал на права. Еще мальчишкой мечтал крутить баранку, но так и не довелось. — Шарапов задумчиво посмотрел в окно. — Шоссе, асфальт, а ты сидишь как бог за рулем… Красота!

— Субботник намечается? — спросил я.

— Горком направляет в область тысячу комсомольцев… На две недели. Весенне-посевная кампания. Средний заработок сохраняется… Поедешь?

— Ух ты! — сказал Дима.

— Получишь заводской грузовичок и — даешь богатый урожай!

Почему бы мне действительно не проветриться?

— Ну так как? — спросил Шарапов. — Тянется дорога, дорога, дорога… Крепче за баранку держись, шофер…

— Комсомольское поручение для меня — закон, — сказал я.

— Андрей, возьми меня на машину помощником, — скромно попросился Дима.

— Ты ведь не шофер, — сказал Шарапов.

Дима только вздохнул.


За час до конца смены я сбегал в красный уголок. Там репетировал ансамбль народных инструментов. Сплошные балалайки. Я снял телефон с письменного стола и поставил на пол. Схватив со стула газетную подшивку, накрылся с головой и набрал номер. Телефон был занят.

Ансамбль яростно наигрывал «Коробейников». Кто-то даже притопывал. Немного подождав, я снова позвонил. По моим подсчетам, Оля уже должна прийти из института. Длинные гудки. Один за другим, через равные промежутки. Это мои импульсы, которые я пустил по проводам. Кто-то там, на другом конце города, слышит эти гудки.

— Алло?

— Оля? Здравствуйте… Это я, Андрей Ястребов.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Снег выпал, когда никто уже не ждал его. Стояли солнечные дни, на газонах свежо зеленела молодая трава. На старых липах приготовились лопнуть почки. Вода в Широкой поднялась вровень с берегами. Возле моста размахивали удочками рыболовы. Какой-то раздетый чудак забрался на крышу загорать. И вдруг небо над Крепостным валом угрожающе потемнело. Подул северный ветер. На реке вздулись валы, вода стала выплескиваться на берег. Ветер с хулиганским свистом покатил по тротуару бумажные стаканчики из-под мороженого. В витрине гастронома звякнуло стекло, гулко захлопали двери. И вдруг мохнатое небо бесшумно опустилось на крыши домов. Повалил снег. Мокрый и крупный. Автобусы включили подфарники. «Дворники» не успевали сгребать с ветрового стекла снег.

За несколько минут город изменился. Он стал белым и праздничным. Все спряталось под толстым слоем снега: крыши домов, лотки продавцов, газоны. Снег уселся на провода, облепил деревья.

В город снова пришла зима.

Мы встретились с Олей у кинотеатра «Спутник». Сеанс уже начался, и мимо нас пробегали залепленные снегом парни и девушки. Наверное, в мире еще не было такого случая, чтобы люди не опаздывали в кино. Я спросил Ольгу, хочет ли она пойти в кино. После журнала нас бы впустили в зал. Шел какой-то детективный фильм с длинным названием.

— Андрей Ястребов, неужели вы утратили чувство прекрасного? — сказала Оля. — Может быть, вы не видите, что падает удивительный снег… Даже не снег, а…

— Тополиный пух, — подсказал я.

— Какая бедная фантазия!

— Как вата, — сказал я.

— Не надо стараться, — сказала она. — Тут уж ничего не поделаешь… Кому бог не дал…

— Этот снег напоминает белобородых гномов, спускающихся с другой планеты на парашютах…

— Ладно, — сказала она. — Беру свои слова обратно.

Снег все падал и падал, и казалось, ему не будет конца. Я подставил ладонь. На нее тут же опустился рой крупных снежинок. Они не сразу растаяли.

Оля нагнулась, зачерпнула пригоршню рыхлого снега и стала мять его.

— Это ведь настоящий снег, — сказала она. — Как вы думаете, Андрей, он долго продержится?

— К ночи растает.

— Я побежала, — сказала она. — До свидания. — И прямо по снежной целине быстро пошла к своему дому. Я растерянно смотрел ей вслед. Даже не нашелся что сказать. Погуляли, называется!

Я догнал ее.

— Забыли утюг выключить? — спросил я, шагая рядом.

— Не понимаю, зачем вы мне позвонили?

— Знаете, вам теперь от меня не отвертеться, — сказал я.

Мы остановились у подъезда. Снежные хлопья неслышно падали на нас. Пушистый платок на ее голове стал белым.

— Хорошо, подождите меня, — подумав, сказала она и скрылась в подъезде.

Из-за кучи щебня вышла черная кошка и направилась ко мне. Черная кошка на белом снегу — это было красиво. Кошка мягко окунала лапы в снег. Она подошла, изогнувшись, выразительно посмотрела на меня желтыми глазами. Я отворил ей дверь, и кошка, с достоинством неся свой хвост, величаво вошла в подъезд. От кучи щебня до двери протянулась ровная цепочка следов.

Ольга спустилась вниз с лыжами. Она протянула мне лыжи и тюбик с мазью.

— Я так обрадовалась, когда снег пошел, — сказала она.

Я смазал ей лыжи, помог застегнуть крепления. Она торопила меня, словно боялась, что снег сию минуту исчезнет.

— В парк? — спросил я.

Она кивнула и, вонзив палки в снег, к моему удивлению, легко заскользила по мокрому снегу. Я счел за благо больше не удивляться и зашагал по лыжному следу. Скоро я потерял ее из виду. Снег валил так густо, что в десяти шагах ничего не было видно. Где-то близко, за снежной стеной, шумели машины, слышались голоса. Лыжный след свернул в парк, и уличный шум смолк.

В белом парке никого нет. Рядом негромко всплескивает река. Я вижу смутное очертание берега. Ботинки тонут в снегу. Я сгребаю со скамейки снег и усаживаюсь. Снег на меня больше не падает, задерживается на кленовых ветвях. Прямо передо мной — карусель. На круглой крыше — сугроб. Озябшие львы, зебры, жирафы притаились в тени. Ждут лета, когда, скрипнув, тронется с места карусель и они помчат на своих жестких спинах замирающих от счастья мальчишек и девчонок. Немного в стороне стоят на деревянном помосте три разноцветные лодки, подвешенные к перекладине. Я поднимаюсь со скамейки и пробую сдвинуть с места одну из них, но она надежно застопорена доской. Толкаю вторую, третью. Наконец удается одну освободить от тормоза.

Я забираюсь в лодку и, расставив ноги, начинаю раскачиваться. Жалобно скрипят несмазанные уключины. Этот унылый звук разносится по парку. Все быстрее раскачивается лодка, и вот я уже взлетаю к самой перекладине. Чувствую, как мягкие хлопья прикасаются к моим щекам. Слизываю снег с губ. Становится жарко и весело. Я расстегиваю пальто и ору какую-то удалую песню. Даже не помню, когда последний раз качался на качелях. Наверное, давным-давно, когда был маленький. Голубая лодка летает в снежном вихре. Шуршит снег, и гудит перекладина…

Потом я отправился искать Олю. Поднялся на Крепостной вал — ее не видно. Сквозь снежную свистопляску проступил блеск воды. Смутной громадой вырисовывался вдалеке бетонный мост. Красные и белые огни сновали по мосту взад и вперед.

Лыжный след уходил вниз к реке и назад не возвращался. Спустившись, я увидел Ольгу. Обхватив руками колени, она сидела на берегу и смотрела на воду. Без платка, спина в снегу. Рядом валяются палки и лыжи. Она повернула голову — копна волос колыхнулась — и сбоку посмотрела на меня.

Я сел рядом и стал смотреть на реку. Вода была черно-свинцовая. Она медленно катилась вниз к плотине.

— Я никак не могу уловить тот момент, когда снежинка тонет, — сказала она. — Это, наверное, оттого, что их очень много, настоящее столпотворение.

Волосы у Оли каштановые и удивительно густые.

— Вы не туда смотрите, — сказала она.

У нее красивый голос с множеством самых различных оттенков. Сейчас в ее голосе звучали грустные нотки. Она умолкала, и казалось, что ее голос все еще негромко звучит, как в лесу эхо. И я снова ждал, когда она заговорит. Я с трудом удерживался от желания потрогать ее красивые волосы или хотя бы положить ладонь на плечо. Но я сидел и не двигался.

Она снова сбоку, как птица, взглянула на меня и, помолчав, сказала:

— Завтра утром проснемся, а снега уже не будет. Будут мутные лужи. И грязь. Мне жаль, что снег растает. А вам?

— Мне не жаль, — сказал я.

— Я люблю зиму.

— А я лето.

Она с интересом посмотрела на меня.

— Вы странный парень, Андрей, — сказала она. — Вам, наверное, с девушками не везет?

— Они бегают за мной.

— А вы за ними?

— За некоторыми, — сказал я.

Мне все больше нравилась эта девушка. Как только спрыгнула с автобуса и я ее увидел, она мне сразу понравилась. Я не думал о ней, но во мне после той встречи поселилось какое-то непонятное беспокойство. Вспоминал нашу встречу на автобусной остановке, вспоминал ее голос, глаза… А потом вторая неожиданная встреча. Две звонких оплеухи… Это были первые оплеухи, заработанные от девчонки.

Обычно я разговорчив с девушками, а тут разговор не клеится. Мне не хочется говорить.

Я бы с удовольствием помолчал и послушал ее. А говорить что-то надо, а то ей станет скучно, заберет свои лыжи-палки и уйдет. Черт бы побрал эти первые встречи с незнакомыми девушками! Они молчат, присматриваются, а ты лезь из кожи, показывай свой интеллект. Иначе твоя песенка спета.

— Оля… — Я взял ее за плечи и повернул к себе. Большие серые глаза с насмешливым любопытством смотрели на меня. И все наспех придуманные слова, которые уже вертелись на языке, вдруг показались ненужными.

— Все, что ты хочешь сказать, Андрей, и все, что я тебе отвечу, — все это старо как мир… Посмотри, как медленно падает снег. Он так же падал с неба до нас и будет падать, когда нас не станет…

— Как мрачно, — сказал я.

— Как все чисто и бело вокруг. Твои гномы поселились на нашей планете…

— Ну их к черту, гномов, — сказал я и придвинулся к ней ближе.

Она сгребла ладонями снег с земли, скатала в ком и протянула мне.

— Это тебя остудит, — сказала она. — И еще то, что я сейчас скажу… Есть на свете один человек. Он живет в этом белом городе. Он для всех невидимка. И только я знаю, что он делает вот сейчас…

— Интересно, — сказал я.

— Помолчи, пожалуйста… Этот человек сейчас стоит у окна и, раздвинув шторы, смотрит, как падает снег… Он в замшевой куртке с большими пуговицами. У него покрасневшие, усталые глаза. На лбу морщины. За его спиной — письменный стол, зажженная лампа, книги. Вот он достает из куртки сигареты, блестящую зажигалку и закуривает… Этот человек все делает красиво.

Она замолчала. Глаза широко раскрыты, смотрят прямо перед собой. И сейчас они не насмешливые, а задумчивые.

— И это все? — спросил я.

— Мне бы хотелось хотя бы минуту постоять рядом с ним, — сказала она.

— С невидимкой?

— Да.

— Я читал Уэллса, — сказал я, — и знаю, как бороться с невидимками.

— Это бесполезно, — сказала она. И голос ее мне на этот раз не показался таким уж чарующим.

— Вставайте, — грубовато сказал я. — Простудитесь!

Она быстро взглянула на меня и послушно поднялась. И снова глаза ее стали насмешливыми. Подставив ладони, она улыбнулась и сказала:

— А снег-то кончился…

Я ничего не ответил.

Мы молча дошли до ее дома. У подъезда я отдал ей лыжи.

— Такой вечер угробил, — сказал я. Мне хотелось ей досадить, но не тут-то было.

— Я с удовольствием покаталась, — сказала она. — Это был прекрасный вечер…

Засмеялась и ушла. Я увидел ее тень в лестничном пролете. Тень еще раз мелькнула и пропала. Откуда взялся этот невидимка в замшевой куртке?..

Я с сердцем сорвал с шеи галстук. Идиот несчастный, зачем напялил? Галстуки я не любил и надевал лишь в самых критических случаях.

Я размашисто шагал по белому тротуару. На улицах зажглись фонари. Над высоким зданием кинотеатра ядовито сияла неоновая надпись «Спутник». За поворотом пыхтел, фыркал автобус. Я не стал его ждать и зашагал к мосту.

На площади Павших Борцов увидел маленькую лохматую собачонку. Я узнал ее и остановился. Собачонка обнюхала мой ботинок, сверкнула веселым блестящим глазом и засеменила впереди.

— Лимпопо, — позвал я. Собачонка оглянулась, помахала коротким хвостом и побежала дальше. А где же старичок в белых валенках, который назвал меня Сережей?

Скоро появился и старичок. На голове вязаная шапка с козырьком, такие носят лыжники. Старичок, моргая, смотрел мимо меня на улицу.

— Где ты, Лимпопо? — спросил он, озираясь. В руках у него была авоська с длинным батоном.

Лимпопо стоял на краю тротуара, сверля двумя коричневыми бусинками кошку, которая, вздыбив шерсть, выгнулась дугой на той стороне улицы. Мимо проносились машины. Лимпопо воинственно тявкнул и, задрав куцый хвост, храбро бросился вперед. Я услышал горестный возглас старичка. Прямо на черный мохнатый мячик надвигалась красно-желтая громада автобуса.

— Эй! Стой! — заорал я водителю и бросился за Лимпопо.

Совсем рядом взвыли тормоза. Большой ослепительный глаз вспыхнул у самого лица — шофер включил фары. Прижимая собачонку к груди, я поспешил убраться с дороги. Шофер, бешено округлив глаза, что-то кричал, но я не слышал.

Молодец, хорошая реакция. А будь за рулем какой-нибудь раззява, мог бы зацепить.

Старичок, не сразу надев очки в блестящей оправе, стоял у витрины гастронома и смотрел на меня. Автобус, скрежетнув передачей, проплыл мимо. В окна на меня глазели пассажиры. Шофер уже успокоился. Сколько у него за смену разных происшествий!

— Отчаянный пес, — сказал я. — Чуть автобус не опрокинул.

Прохожие, которые столпились было на тротуаре, услышав призывный скрип тормозов, разочарованные, стали расходиться. Пожилая женщина, проходя мимо, презрительно сказала:

— Вам бы, молодой человек, у горнила стоять. (Почему у горнила?) А вы с собакой шляетесь!

— Вот из-за таких все и случается, — прибавила вторая.

— Ничего, скоро доберутся и до них… — присовокупила третья.

Старичок протянул обе руки к Лимпопо. Словно не веря, что он жив и невредим, ощупал его, погрозил пальцем и лишь потом посмотрел на меня.

— Я вас узнал, — сказал он. — Здравствуйте, Петя.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

До конца обеденного перерыва оставалось двадцать минут. Матрос и Карцев пошли в красный уголок сразиться в бильярд. Только вряд ли им удастся: там всегда очередь. Рабочие с удовольствием гоняют по грязно-серому полю небольшого бильярда блестящие металлические шары.

Дима с нами в столовой сегодня не обедает. Ему мама положила в целлофановый мешочек бутерброды с маслом и сыром, холодные котлеты домашнего приготовления, бутылку молока. Дима съедает свой скромный обед в сквере, на скамейке, напротив портрета Лешки Карцева. Наш бригадир похож на боксера, только что одержавшего победу на ринге. Немного подальше красуется Димин портрет. Дима напоминает мальчика-гимназиста: тоненькая шея и смущенный взгляд. Как будто Дима извиняется, что вот его тоже угораздило отличиться. Уписывая бутерброд, Дима старательно не смотрит на свой портрет.

В обеденный перерыв огромный завод непривычно затихает: не слышно треска электросварки, мощных ударов паровых молотов, пыхтенья паровозов, разноголосого шума станков. Другие звуки окружают меня — воробьиное чириканье, шорох ветра в ветвях заводских тополей, собачий лай за каменным забором.

На тополе, под которым я сижу, устроили возню синицы. Откуда прилетели сюда обманутые временной тишиной эти лесные пичужки? Синицы навели меня на мысль о деревне. В этом году что-то весна затянулась. Не отправляют все еще нас в колхоз, говорят — весенний сев задерживается из-за заморозков.

Дни стоят теплые, а ночью прихватывает мороз. Тетя Буся, жена коменданта общежития, толкует, что во всем виновата водородная бомба, которую взорвали под землей, на воде и в небе. От нее, говорит, проклятой, произошли нарушения в климате и все стихийные бедствия: наводнения, землетрясения и прочие ужасы.

Сипло вздохнув, густо заревел гудок. Две маленькие синицы, будто листья, подхваченные вихрем, исчезли, растворились в этом могучем реве.

— Пришел! — воскликнул Дима, выглянув к концу смены в широкое цеховое окно.

— Кто пришел? — спросил Карцев.

— Я говорил, он придет, — сказал Дима и, вытерев руки, выскочил за дверь.

Я посмотрел в окно. Под чахлым тополем стоял широкоплечий парень и пил из горлышка пиво. Вот он оторвался от бутылки, увидел Диму и снова запрокинул голову. А Дима стоял рядом и с улыбкой смотрел на него.

Парень стоял ко мне боком, но что-то в его облике показалось мне знакомым. Чуть наклонив коротко подстриженную голову, он снисходительно слушал Диму. Когда парень, хлопнув Диму по плечу, заразительно расхохотался, я сразу узнал его… Это Володька Биндо, мой старый знакомый… Давненько мы не виделись…

С Володькой Биндо я познакомился, когда мне было четырнадцать лет. Отец строил большой бетонный мост через Широкую. Летом мать посылала меня на стройку с судками, в которых была горячая еда. Отец страдал язвой желудка, и мать готовила ему диетические блюда. Один раз я не принес отцу обед.

Вот как это случилось.

На самом берегу стоял большой старый дом. Он каким-то чудом сохранился еще с довоенных времен. Мой путь на стройку лежал мимо этого дома. И вот однажды я увидел на крыльце мальчишку. Волосы светлые, а глаза удивительно прозрачные, как вода в Широкой.

Он был в клетчатой ковбойке и синих парусиновых штанах. Руки засунуты в карманы, спиной он прислонился к перилам. Чувствовалось, что мальчишке скучно. Увидев меня, он обрадовался. Есть на ком злость сорвать, так я понял, когда он сказал:

— Послушай, клоп, хочешь в лоб закатаю?

Такие вопросы мне не часто задавали, а клопом вообще обозвали впервые. Я остановился в замешательстве, затем поставил судки на тропинку и сказал:

— А ну-ка, попробуй!

Когда мальчишка поднялся со ступенек, я увидел, что он выше меня почти на целую голову и шире в плечах. Ему было лет шестнадцать. Но отступать было поздно.

Мы подрались. Как я ни старался, устоять на ногах не смог. Мальчишка дрался со знанием дела. Он поставил мне под глазом синяк, пустил из носа кровь и дважды свалил на землю. Пока я, спустившись к реке, сморкался и умывался, он расставил судки на крыльце и с аппетитом стал есть.

— Жратва приличная, — сказал он, когда я вернулся, — только мясца маловато.

На следующий день я долго стоял перед старым домом. Соображал: идти прежним путем или обойти кругом. Упрямство взяло верх, и я отправился к мосту опять мимо крыльца. Мальчишка ждал меня. Я поставил судки на тропинку и сжал кулаки.

— Чего ты? — миролюбиво спросил он.

— Вставай, чего уж там, — угрюмо сказал я.

— Я не хочу, чтобы твой батька с голоду помер! — засмеялся он.

Я взял судки и отправился дальше. Мальчишка догнал меня.

— Ты мне нравишься, — сказал он. — Давай знакомиться. Меня зовут Биндо…

Через несколько дней я уже гордился дружбой с ним. Оказывается, Биндо был знаменитый человек. Его многие знали в городе. Я смотрел Володьке в рот и выполнял все его мелкие поручения. Я был горд, когда взрослые ребята подходили к нам и жали руки сначала Биндо, потом мне. Они разговаривали с нами как с равными.

У Биндо водились деньги. Иногда я видел его самоуверенным, нагловатым, а иногда и бледным, испуганным. Случалось, Биндо пропадал, правда ненадолго. Я проходил мимо знакомого молчаливого дома. На крыльце никого не было. Я ни разу не переступил порог этого дома, никогда не видел родителей Биндо. Я не хотел напрашиваться к нему в гости, а он не приглашал. Встречались мы всегда у крыльца. А признаться, мне хотелось побывать внутри этого старого дома. Я ни разу в жизни не слышал сверчков. А в этом доме должны были водиться сверчки. Ну хотя бы один. Мне очень хотелось услышать сверчка. Наверное, с тех самых пор, когда я прочитал «Золотой ключик, или Приключения Буратино»…

Однажды Биндо позвал меня на вокзал. Было уже поздно, и я не совсем понимал, что в такое время можно делать на вокзале. У пакгауза нас встретили три парня. Лет по восемнадцать — двадцать. Биндо о чем-то пошептался с ними, и мы, прячась в тени вагонов, зашагали по шпалам.

— Ты будешь стоять на шухере, — сказал Биндо. — А мы…

— Что вы? — спросил я.

— Увидишь дядю с дурой — ударь камнем по рельсу… Понял?

— Мне все это не нравится, — сказал я. — Вот что, я пойду домой.

Парни вопросительно уставились на Биндо. Он куснул нижнюю губу. Светлые глаза зло прищурились.

— Ты ведь знаешь, — сказал он, — я отчаянный…

Парни с любопытством смотрели на нас. У одного из внутреннего кармана пиджака выглядывал небольшой лом.

— Не нравится мне это, — повторил я. Повернулся и зашагал вдоль вагонов. Воровать, голубчики, я не буду, хоть лопните от злости! На этот счет у меня были крепкие убеждения. Всего один раз в жизни я украл… И всего один раз на эту тему мы беседовали с отцом. Этого оказалось вполне достаточно. Больше чужое никогда не привлекало меня. Отец не бил меня, даже не ругал. Он вместе со мной отправился в школу, где я украл из физического кабинета микроскоп, и там перед тысячным строем ребят я вручил украденный предмет директору школы… Я очень просил отца, чтобы он разрешил мне перевестись в другую школу. Он не разрешил.

Я уже миновал состав и вышел на освещенный перрон. И тут меня догнал Биндо. У него были сухие бешеные глаза и бледные скулы.

— Продашь? — спросил он, шагая рядом, так как я не остановился.

— Ну тебя, — сказал я.

Мы поравнялись с небольшим серым зданием, на котором было написано: «Кипяток». На перроне ни души. Сразу за этим домиком лестница на виадук. Я перейду через мост и сяду в автобус. Тогда мы жили в центре. Но я не дошел до виадука. Биндо схватил меня за грудь, рванул на себя. Рубаха треснула.

— Ах ты, сука…

И в следующее мгновение я почувствовал острую боль в плече…

Я провалялся в больнице с неделю. По тогдашним мальчишеским законам я никому, даже матери, не сказал, кто меня пырнул ножом. Рана зажила, но шрам остался на всю жизнь. И обида. Я до сих пор не могу понять: зачем он это сделал? Не думаю, чтобы он боялся, что я их выдам. До такой высокой сознательности я тогда еще не дорос. Я бы не стал их выдавать, просто ушел и все. Думаю, это он от жестокости. Я ведь помню, с каким удовольствием он отрывал бедным голубям головы, резал кур, убивал деревянной колотушкой красноглазых кроликов. Жестокость была у него в крови.

А потом я услышал, что Биндо посадили. Не за то дело. Возможно, оно тогда и сорвалось. Ведь они надеялись на меня. Наверное, хотели вагон раскурочить. Пронюхали, что там лежат какие-нибудь ценности. Погорел Биндо на другом. Угнал со своими дружками чужой автомобиль и сбил старушку. Не до смерти, но покалечил. Ему дали пять лет. Брать на поруки — тогда еще такой моды не было. Там, на суде, вспомнили ему и старые грехи. Он давно был у милиции на учете. Его бы досрочно освободили, но в тюрьме с ним приключилась какая-то история, и ему еще добавили. В общей сложности он отсидел семь лет. Освободили год назад, но в город сразу Биндо не вернулся. Работал где-то в тайге на лесозаготовках, деньгу зашибал. И вот наконец заявился… Много воды утекло с тех пор. Внешне очень изменился Биндо, я с трудом узнал его. Вот, значит, кого повстречал наш Дима-дружинник. И я должен помочь Биндо устроиться на завод. В мою обязанность, как члена комитета комсомола, входило наставление на стезю добродетели таких «заблудших овечек», как Володька.


Старый дом все еще стоял на берегу Широкой. Здесь, в центре, он, пожалуй, один сохранился с давних времен. Скоро пойдет на слом. Из боков выпирают круглые ребра, крыльцо, как беззубый рот, ощерилось — провалилась одна ступенька. Из почерневшей трубы вывалился кирпич. Белые каменные дома обступили старика. Асфальт и гранит набережной подошли к нему со всех сторон. И нет на этом доме мемориальной доски, которая оправдывала бы его жалкое существование. Не жил в этом доме великий человек, оказавший потомству неоценимую услугу. И в войну этот дом обошла слава. Не послужил он никому опорным пунктом. Не строчили автоматы из его покосившихся окон, не летели под танки гранаты. Нет у старого дома никаких заслуг перед городом. Стоит он, окосевший на все окна, и терпеливо ждет бульдозера, который подцепит его за трухлявые бока, и он, крякнув, рассыплется в прах, взметнув в небо вековую пыль.

На окнах белые занавески, цветочные горшки. И совсем не вяжется с обликом дома новенькая табличка с номером и названием улицы. Старое крыльцо, голубой почтовый ящик. На верхней ступеньке перочинным ножиком вырезаны моя фамилия и инициалы. В доме тихо. В таких домах по ночам скрипят сверчки, а под шестком шуршат тараканы.

Я постучался в гулкую рассохшуюся дверь. Звонка не было. Цивилизация тоже обошла этот дом стороной. В сенях скрипнула дверь, послышались быстрые, легкие шаги. Скрежетнул засов, и на пороге появился Биндо.

Мы молча смотрели друг на друга. Биндо, конечно, меня сразу узнал, я видел, как что-то мелькнуло в его прозрачных глазах, но затем лицо снова стало равнодушным. Он плечистый, талия узкая. Надень он бешмет, папаху да кинжал с узеньким поясом — солист из чечено-ингушского ансамбля песни и пляски.

— Будка что-то знакомая… — первым заговорил Биндо. Голос у него не очень уверенный.

«Хочешь, клоп, в лоб закатаю?» Теперь вряд ли у него что-либо вышло. Был он на голову выше меня, а теперь — я выше. Ровно на голову.

— Ястребов! Какой лоб вымахал! А раньше был сдыхля… Ткни пальцем…

— Пальцем? — усмехнулся я.

— …и упадет. Гири толкаешь?

— А чем ты занимаешься? — спросил я.

— Гляжу, будка знакомая…

Он шевельнул плечом. По-видимому, хотел поздороваться, но воздержался, видя, что я не проявляю особой радости.

— По такому случаю надо бы заделать полбанки, — сказал он.

— Не надо.

Биндо взглянул на меня, усмехнулся.

— С блатными, понимаешь, сидел… Не на курорте… Никак не могу от разных словечек отвыкнуть.

— Мне наплевать, — сказал я.

Биндо присел на перила, достал пачку «Беломора». Протянул мне.

— Я — сигареты, — сказал я.

Он закурил и стал с удовольствием пускать дым в небо. А я смотрел на него и думал: каким Володька вернулся оттуда? Еще более озлобленным и жестоким? Или там, в колонии, оставил свой старый багаж? Глаза у него ничего не выражают. И раньше такие же были. На скуле под глазом шрам. И еще один на лбу. Этот был. Из рогатки голубятники влепили. А под глазом там заработал… Протянуть ему руку? Вернулся человек, отсидел что положено. Может быть, решил начать новую трудовую жизнь. На завод устраивается. Человеком хочет стать. А я не желаю руку протянуть! Я пошевелил пальцами, но тут вспомнил финку. За что он меня тогда ударил?..

Нет, не могу я этому человеку протянуть руку. Как говорится, и рад бы, да рука не поднимается.

— Слышал, ты на завод устраиваешься?

— Кто не работает, тот не ест, — сказал Биндо.

— На одном заводе, выходит, будем работать.

— Завод большой…

— Может быть, в одном цехе.

Биндо холодно посмотрел на меня.

— Если по делу — говори. Не тяни резину.

Я потрогал ступеньку, на которой вырезана моя фамилия, и вдруг пожалел, что нет с собой ножа. Надо бы сострогать.

— Может, за то… имеешь ко мне что-нибудь? — спросил он и настороженно взглянул на меня.

— Чудак, — сказал я.

— С лихвой отсидел. За все, что было, и за пять лет вперед.

Я вспомнил, как тогда в больнице представлял себе встречу с Биндо: я подкарауливаю его у этого самого крыльца, выхожу как привидение из сырой ночной тени и навожу на него дуло пистолета.

Сейчас у меня нет зла на Биндо… А пришел к нему просто так, захотелось посмотреть на него. Правда, все равно рано или поздно встретились бы.

— Вот ты много лет провел черт знает где…

— На Камчатке, — сказал он.

— С пользой или как? — напрямик спросил я.

Биндо глубоко затянулся и долго не выпускал дым. Потом выдохнул и повернул ко мне злое лицо.

— В газетах пишут, в кино показывают… Надо с осторожностью подходить к таким ущербным личностям, как я… Так сказать, с детства погрязшим в пороке. Надо воспитывать, помогать, чуткость проявлять… А ты напролом в душу лезешь. Так я тебе и раскололся! Сходи в отдел кадров, погляди на мои ксивы… пардон, бумаги.

— Я тебя и так знаю, — сказал я.

— Столько воды с тех пор утекло… Может, я там все воровские академии прошел! Может, паря, я теперь неисправимый… Мне теперь тюрьма — мать родная. Может, меня не перевоспитали, а наоборот? Откуда тебе знать, что у меня там внутри? — он постучал кулаком по груди. — Может, там один пепел…

Он, ухмыляясь, смотрел на меня. Думал, что вызвал на дешевый спор. Но мне не хотелось больше разговаривать. По узкой тропинке я пошел наверх, к мосту.

— Ястребов! — окликнул Биндо. — Ты по линии комсомола зашел или как?

— Я люблю сверчков слушать, — сказал я, оборачиваясь. — Дай, думаю, зайду, может у вас в доме сверчок есть?

— Понятно, комсомол тебя командировал… Так это про тебя толковал этот парнишечка с завода? Ну, красивенький такой…

— Вот видишь, — сказал я. — Комсомол проявляет к тебе чуткость.

— Так бы сразу и сказал. Я комсомол уважаю… Заходи, найдется бутылка. И закусить есть чем.

— Не пью, — сказал я.

Поднявшись на мост, оглянулся. Он стоял на крыльце и курил. Красноватый огонек описал дугу и исчез в лопухах, что росли у крыльца. Слышно было, как Биндо сплюнул.


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Мы живем на первом этаже. Одно окно выходит на улицу, из второго видна лишь высокая белая стена соседнего дома. Мы слышим, как вечером, возвращаясь с танцев, влюбленные договариваются о свидании. И всякий раз внизу, под нашим окном, целуются. Сашка Шуруп иногда не выдерживает и, отворив форточку, кричит: «Бог в помощь!» Даже с прикрытой форточкой мы слышим все, что происходит на улице. Комендант общежития говорит, что у нас исключительно звукопроницаемый дом. Другого такого в городе нет.

Солнце редко заглядывает к нам. Оно неожиданно появляется во второй половине дня на белой стене соседнего дома. И большая комната наполняется розовым светом.

Это очень красиво: солнце на белой стене. Круглое чердачное окно отражает заходящее солнце на стену.

Наша улица самая длинная в городе. Она начинается от автобусной остановки, которая в центре, и тянется до окраины. На окраине расположено новое кладбище, а еще дальше, за ним, аэропорт. В городе есть еще и старое кладбище, у железнодорожного моста. Оно очень живописное, с церковью, памятниками и даже фамильными склепами.

Синереченская — так называется наша улица. По ней в последний путь провожают на кладбище покойников. Бывало, услышав траурный марш, мы подходили к окну, а теперь не подходим. Неинтересно смотреть на покойников. Эти похоронные процессии навевают грустные мысли. Видя, как медленно движется машина с красным гробом, как плачут близкие, невольно представляешь себе точно такую же картину, где главным действующим лицом будешь ты… Нехорошо все-таки жить на улице, которая упирается в кладбище. В общем-то мы знаем, что все там будем. Но зачем тебе каждый день напоминают об этом?


Сегодня воскресенье, и мы с Сашкой дома. Шоссе мокрое и блестит, плотные облака обложили небо. На стеклах мерцают прозрачные капли. Напротив, через дорогу, мокнет на веревке чье-то белье. Слышно, как шелестят плащами прохожие.

Я сижу на подоконнике и смотрю на улицу. Надо бы к приятелям сходить, но лень вставать, одеваться, выходить на дождь и мокнуть у автобусной остановки. Сашка Шуруп тупым ножом вскрывает консервную банку. Он может сутки напролет что-нибудь жевать.

Сашка — мой сосед по комнате. Вот уже полтора года мы живем вместе. И работаем на одном заводе, только в разных цехах. Сашка Шуруп здешний. Родителей у него нет. Он никогда не рассказывает, что с ними произошло. Самым родным человеком он считает дедушку, которому сейчас около восьмидесяти лет. Дед — старый коммунист, получает персональную пенсию. Живет в деревне. Лет пять назад, когда со здоровьем стало плохо, дед уехал из города в Дроздово к дальним родственникам. Это отсюда километров шестьдесят. На праздники Сашка всегда уезжает к деду.

Шурупу девятнадцать лет. Он очень подвижный, живой, невысокого роста, хорошо сложен. Короткая светлая челка и светлые веселые глаза. Его еще в школе прозвали Шурупом. Наверное, за то, что нос сует в каждую дырку. Сашка — удивительно любопытный человек. Первое время он задавал мне бесконечное число самых различных вопросов. Его интересовало все: сколько лет вратарю Яшину и какую среднюю скорость развивает дельфин. Кто все-таки убил Кеннеди и почему возникает взрыв, когда реактивный самолет преодолевает звуковой барьер? Он доводил меня своими вопросами до изнеможения. Ему ничего не стоило разбудить меня ночью и спросить, правда ли, что Пушкин изменял своей жене. Однажды я набрал в библиотеке кучу книг «Географиздата» и принес Сашке. Это была гениальная мысль. Шуруп с жадностью принялся читать и оставил меня в покое.

У Сашки отличный аппетит, и он почти никогда не унывает. Бодрость духа у него поддерживает гитара. Она висит над его койкой. Шуруп знает много песен и с удовольствием исполняет их. У него приятный голос. Вот и сейчас, расправляясь с банкой шпрот, он напевает под нос: «У незнакомого поселка, на безымянной высоте…» Эти слова он снова и снова повторяет.

На заводе Шуруп работает электромонтером. Уверен, что в будущем станет знаменитым артистом.

— «У незнакомого поселка, на безымянной высоте», — мурлычет Шуруп.

— Да замолчи ты наконец! — говорю я.

— Хочешь шпрот? — предлагает Сашка.

— Я их ненавижу.

— Зря, — говорит Сашка. — Великолепная штука.

И немного погодя снова:

— «У незнакомого поселка-а…»

— Запущу чем-нибудь, — говорю я.

— «…на безымянной высоте…»

Когда люди долго живут вместе, они надоедают друг другу. Это старая истина. У каждого вдруг открывается куча недостатков, о которых раньше и не подозревал. Мне не нравится, что Саша много ест. Он может спокойно за завтраком съесть банку шпрот и полбуханки хлеба. Другие консервы еще куда ни шло, но шпроты? Меня раздражает Сашина привычка все время напевать что-нибудь под нос. Причем бубнит одно и то же. Я не могу заснуть, когда кто-нибудь храпит. А Шуруп, если выпьет, обязательно храпит. Я бросаю в него что под руку попадется, а если и это не помогает, встаю и переворачиваю его на бок. Наверное, и у меня есть недостатки. Но что поделаешь? Раз живем вместе — нечего портить друг другу настроение. По крайней мере об этом я стараюсь все время помнить.

Я смотрю в заплаканное окно, но спиной чувствую, что делает Сашка. Прикончив банку шпрот и полуметровый батон, он пришел в блаженное состояние. Сейчас поковыряет спичкой в зубах и начнет задавать вопросы…

— Андрей, ты смог бы съесть целого барана?

Я молчу.

— В Средней Азии узбеки запросто съедают… Их еще батырами зовут… Как ты думаешь, я бы съел барана?

— Вместе с потрохами, — отвечаю я.

— Надо бы попробовать, — говорит Саша.

Завернув пустую банку в промасленную газету, он бросил ее в мусорную корзину и улегся на койку. Это я приучил его к порядку. А не говори ничего Шурупу, пораскидает эти банки по всей комнате. Утром ему никогда не найти носков или ботинок. Единственно, с чем Сашка бережно обходится, это с гитарой. Заботливо ухаживает за ней, пыль стирает, настраивает и всегда вешает над койкой. Иногда ночью гитара сама по себе издает глухой тягучий звук.

Когда Шуруп берет гитару и выходит на улицу, вокруг него сразу собираются парни из общежития и девушки. Если это летом, то все идут в сквер, который напротив нашего общежития, и там горланят песни до поздней ночи. А зимой приглашают в чью-нибудь комнату. У Шурупа везде друзья-приятели. Когда у него хорошее настроение, он наигрывает серьезные мотивы и поет. А когда не в духе — самые веселые и разухабистые песни. Впрочем, не в духе Шуруп редко бывает. Обычно он весел. Друзей у него много, а вот девчонки нет. Сегодня с одной, завтра с другой, — в общем-то ни с кем. А относятся к нему девушки хорошо. Я отдаю белье в стирку тете Бусе, жене коменданта. А Шурупу белье девчата стирают. Так сказать, в порядке шефства.

Одна из Сашкиных приятельниц очень хорошенькая. Ее зовут Иванна. Она работает на строительстве нового здания отделения дороги, в двухстах метрах от общежития. Иногда после работы Иванна заходит к нам. Она просит Сашку поиграть на гитаре и спеть что-нибудь новенькое.

Сашка берет гитару и поет. Она смотрит на него какими-то удивительными глазами — таких я больше ни у кого не видел. Глаза у Иванны миндалевидные, вобравшие в себя все оттенки неба и моря. Цвет глаз меняется от ее настроения: когда смеется, глаза светлеют, становятся светло-голубыми, когда задумывается — наполняются синевой, так заволакивает горизонт перед грозой; а уж если Иванна сердится, глаза ее сужаются, они уже не миндалины — две грозные амбразуры, откуда в любой момент может вырваться огонь, испепеляющий врага.

Мы с Сашкой любим подтрунивать над ней. Мне нравится смотреть на эту диковинную игру глаз. По-моему, Иванна даже не догадывается об этой своей редкой особенности.

Она приходит к нам в комбинезоне и залихватской кепке, снимает огромные резиновые перчатки и с достоинством хлопает о стол. Я всегда удивляюсь, как эти перчатки держатся на ее маленьких исцарапанных руках. Иванна работает электромонтажницей. Когда ее первый раз ударило током, она решила, что пришел конец, смирно улеглась на пол и зажмурилась, но, чувствуя, что смерть почему-то не приходит, раскрыла потемневшие от страха глаза и увидела вокруг рабочих.

— Что с тобой, Иванна? — стали спрашивать ее.

Она поднялась с пола, вытащила из-за пояса резиновые перчатки, которые позабыла надеть, всунула в них руки и ответила:

— По системе йогов я теперь каждый день буду лежать на этом самом месте… Ровно пять минут.

И действительно, дня три в одно и то же время Иванна ложилась на пол и закрывала глаза. А потом, когда любопытных посмотреть на ярую последовательницу йогов стало слишком много, прораб отругал как следует монтажницу и велел прекратить это занятие.

Сашка был совершенно равнодушен к Иванне. Знакомы они давно, кажется в школе вместе учились. Мне было завидно, когда Иванна смотрела своими удивительными глазами на Сашку, но этот белокурый чурбан ничего не замечал.

Вчера Иванна забежала после работы и сообщила, что в клубе строителей идет замечательный польский фильм «Пепел и алмаз».

— Откуда это известно, что замечательный? — спросил Сашка.

— Наши девочки смотрели…

— Девочки, — ухмыльнулся Сашка. — Что они понимают?

Иванна выхватила из кармана комбинезона два билета, разорвала на мелкие кусочки и выбежала.

— Достукался? — сказал я.

— Догнать бы надо, — сказал Шуруп, но догонять не стал.


Сашка лежал на койке и грустил. Внезапно он вскочил, быстро натянул рубашку-джерси, толстый пиджак из твида, сам себе подмигнул в зеркало и направился к выходу.

— Андрюха, собака друг человека? — спросил он, держась за ручку двери.

На такие вопросы я не отвечал. Впрочем, это Сашку нисколько не смущало.

— Хочешь, я собаку приведу?

— Лучше козу, — посоветовал я. — Вместо шпрот по утрам будешь молоко пить. Козье, говорят, полезное.

— Мне друг нужен, — сказал Сашка. Светлые глаза его погрустнели.

— Тогда, конечно, приводи собаку…

— Вот комендант обрадуется, — сказал Шуруп и, улыбнувшись, ушел.

Я один в четырех стенах. Раньше в этой большой сумрачной комнате стояли четыре кровати, а теперь только наши. У стены квадратный стол. На скатерти пятна. За этим столом мы едим, занимаемся, письма пишем. На окнах полотняные занавески. Их стирают к праздникам. Скоро снимут, на носу Первомай.

На моей тумбочке гора учебников. Садись к столу и занимайся. В июне сессия. А сейчас конец апреля. Еще, как говорится, горы можно свернуть. Сегодня мне не хочется горы сворачивать. Нет настроения. Скорее бы в деревню отправляли. Заберу туда учебники, там на лоне природы буду заниматься. Я по радио слышал, что в северных районах области снег с полей еще не сошел. Как сойдет, сразу двинем. От нашего завода поедут в деревню человек двадцать. А вот Диму не взяли, как он ни просил. Шарапов сказал, что из одной бригады двух человек не полагается брать.

Сидеть на подоконнике и глазеть на мокрую улицу надоело. Позвонить Марине?..

Дверь без стука отворилась. В комнату вошли комендант общежития и рослый незнакомый парень в плаще и синем берете. В руке чемодан, за плечами огромный рюкзак.

— Это хорошая комната, — сказал комендант. — Большая.

Я с любопытством рассматривал нового жильца. Он улыбнулся и немного запоздало поздоровался. У него длинное лицо, прямой нос, небольшие карие глаза. Когда он разделся и повесил на вешалку свой плащ, я слез с подоконника, и мы познакомились. Парня звали Вениамин Тихомиров. Он только что закончил Ленинградский институт инженеров железнодорожного транспорта и получил направление на наш завод. На лацкане серого пиджака новенький голубой значок, который называют поплавком.

Мы притащили койку и поставили за шкафом. Комендант сам принес чистое постельное белье, полотенце.

— Андрей, — сказал комендант, — расскажешь товарищу инженеру, что к чему… Надо бы вам с дороги помыться. Душевая сегодня не работает, тут баня имеется поблизости.

— И парная есть? — спросил Тихомиров.

— Первый класс, — сказал комендант. — Заходите ко мне — дам березовый веничек.

Комендант ушел. Что-то уж очень ласковый… Веничек, говорит, дам. Березовый. Вот что значит инженер! Комендант из кадровых военных и любит чистоту и порядок. Заставляет заправлять койки как в армии. А когда приходит в общежитие кто-нибудь из профсоюзного начальства, он становится «во фрунт» и начинает рубить: «есть, так точно, слушаюсь!..»

Вениамин аккуратно разложил свои пожитки: одно в тумбочку, другое в шкаф. Приготовил чистое белье, мочалку, мыло. Завернул в газеты и положил в коричневый кожаный портфель. Все это он делал с удовольствием, по-хозяйски.

— Это ваш инструмент? — спросил он, кивнув на гитару.

Я ответил, что эта гитара Сашки Шурупа.

Вениамин ушел в баню, я из окна показал ее. Березовый веничек он все-таки захватил у коменданта, не забыл.

Вернулся Тихомиров через час, довольный, раскрасневшийся. От побывавшего в деле веника приятно пахло горячей парной и разомлевшим березовым листом. Вениамин извлек из портфеля бутылку сухого вина, нарезанную любительскую колбасу, батон.

— По случаю моего прибытия в этот древний город и нашего знакомства, — сказал он, приглашая меня к столу.

Повод был солидный, и, достав из Сашкиной тумбочки банку трески в масле, я присоединился к нашему новому жильцу.

Через полчаса мы стали говорить друг другу «ты». Вениамин мне определенно нравился. Он здорово разбирался в футболе, знал по имени всех знаменитых игроков мира. Родом Венька из Сызрани. Там у него родители: мать учительница, отец хирург. Венька хотел тоже пойти по медицинской линии, но отец отговорил. Профессия инженера-тепловозника Веньке очень нравится. И он стал расспрашивать меня про завод: сколько цехов, какая техника, когда начнем ремонтировать тепловозы, каковы производственные мощности?

Обычно меня трудно раскачать, но тут я разговорился. Рассказал о заводе, о нашей бригаде. Пока мы ремонтируем вагоны и паровозы, но к концу года начнем перестраиваться: первый тепловоз придет на капитальный ремонт ровно через год.

Мы не заметили, как стало смеркаться. Мимо дома прошли девушки в плащах-болоньях. Наверное, на танцплощадку.

— А этот… Шуруп, что за парень? — спросил Венька.

— Артист, — сказал я. — Потрясающий парень… Тысяча достоинств и всего три недостатка: храпит по ночам, обжора и любит вопросы задавать…

— Храпит? — спросил Венька.

— Есть одно верное средство, я тебя потом научу.

— Сходим куда-нибудь, проветримся? — предложил Венька.

Мы вышли на улицу. Дождь кончился. Влажный ветер ударил в лицо. Пахнуло талым овражным снегом и навозом, который вывозят на поля. В доме через дорогу молодая женщина, стоя на подоконнике, мыла окна. Черная юбка спереди подоткнута, белая косынка сползла на затылок. Женщина водит мыльной тряпкой по стеклу. Толстые белые икры забрызганы грязной водой. Невесть откуда взявшийся одинокий солнечный луч заигрывает с ней.

Венька засмотрелся на женщину, даже шаги замедлил.

— Какая фигура! — сказал он. — Как будто с полотна Рафаэля…

— Уж скорее Рубенса, — заметил я.

— Есть тут у вас клуб или что-то в этом роде?

— Я тебя познакомлю…

— С красивой женщиной? — ухмыльнулся Венька.

— …с моими приятелями…

— А с приятельницами?

Венька с интересом оглядывался на встречных женщин. Рядом со мной шагал уверенный в себе парень, который собирался завоевать этот древний, незнакомый город. Он шагал как победитель и на встречных женщин и девушек смотрел как на своих пленниц.

Я немного завидовал ему: вечные студенческие хлопоты, лекции, экзамены — все это позади. Он был в том счастливом состоянии, когда институт за плечами, диплом в кармане, значок на груди, а производство — незнакомая крепость, которую придется брать приступом, но уже заранее знаешь, что эта крепость обречена.

— Мне нравится ваш город, — сказал Венька.

— Что? — спросил я.

Я думал о себе. Я старше Веньки на три года. Университет еще не закончил. И жизнь моя сложилась совсем не так, как у Вениамина Тихомирова. А ведь если бы я не встретил на своем пути этого удивительного бородача, все бы могло быть иначе…


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

В отличие от моих сверстников, я, наверное, половину своей сознательной жизни провел на колесах. Дело в том, что мой отец выбрал очень беспокойную профессию: он начальник мостопоезда. Строит мосты и новые железные дороги. Случалось, мы по два-три года жили в большом городе, а потом наш мостопоезд забирался в такую глушь, где и нога-то человеческая не ступала.

Мой бывший дом — это локомотив, рельсоукладчик, пять платформ, несколько товарных и пассажирских вагонов.

Выложат строители рельсы на десятки километров, построят небольшую станцию или путевой разъезд, и по этим рельсам дальше…

Где сейчас мои старики? Последнее письмо пришло из-за Байкала. Есть такая станция Олений Рог. На карте ее нет. Да и станции еще нет. Тайга, озера, медведи и маленькая строительная площадка.

Мать каждый год собирается начать оседлый образ жизни. Ее тянет сюда, в город, где я родился. Но, услышав призывный паровозный гудок, она безропотно увязывает узлы и вместе с отцом на месяцы поселяется в «семейном» купе пассажирского вагона.

Я вырос на мостопоезде, учился в школах разных городов и сёл. Отец очень хотел, чтобы я стал железнодорожником. Мой младший брат пошел по стопам отца: закончил железнодорожный техникум и сейчас водит тяжелые грузовые составы по степям Казахстана. Он помощник машиниста тепловоза. Давно я не видел своего младшего братишку.

А я — так уж получилось — сошел с мостопоезда на одной из остановок.

Это было летом. Наш мостопоезд медленно продирался сквозь вырубленную в глухой тайге просеку. Мы тянули узкоколейный путь к новому леспромхозу. Я только что закончил девять классов и, как всегда, работал в бригаде. Такая доля мне выпала с седьмого класса. Я был рослым мальчишкой и ворочал шпалы и рельсы наравне со взрослыми. Это была хорошая закалка и потом здорово пригодилась мне в армии.

Вечером над нами низко пролетел вертолет. В этих краях вертолеты — не редкость. Но этот замер в воздухе неподалеку от нас и стал снижаться. Вот он затерялся меж пышных кедровых вершин, лишь доносился стрекот моторов. А потом и мотор умолк.

Часа через полтора вертолет снова поднялся и улетел в сторону заката. Машина, облитая желтым блеском, с огромным серебристым диском, казалось, уходила по тайге, по макушкам кедров и сосен.

Я люблю тайгу и не боюсь заблудиться в ней. Я в большом городе хуже ориентируюсь, чем в дремучем лесу. После работы, не дожидаясь ужина, я отправился в ту сторону, где приземлялся вертолет.

Когда из-за толстых кедровых стволов в сумраке забелела выгоревшая на солнце палатка, я почувствовал волнение и, стараясь не выдать себя, стал подбираться ближе. Напротив палатки негромко потрескивал костер. У огня сидел человек и что-то быстро записывал карандашом в блокнот. Иногда он поднимал голову и долго, не щурясь, смотрел на горящие сучья. Глаза у человека большие, синие. Он в задумчивости сверлил карандашом подстриженную русую бородку.

Из палатки доносился храп, на широком пне в ряд выстроилось несколько пар кирзовых сапог, портянки были развешаны на сучьях. Люди поужинали и завалились спать, кроме этого бородача в зеленой брезентовой куртке с капюшоном.

Сидеть, как дикарь, за деревом надоело, я негромко кашлянул и вышел к свету, отбрасываемому костром. Бородач поднял голову и с минуту смотрел, как мне показалось, сквозь меня, потом улыбнулся. Я заметил, что у него верхние зубы неровные, но улыбка все равно была приятной.

— Сосед? — спросил он.

Я кивнул.

— Как и мы, грешные, землепроходцы?

Я снова кивнул. В то время я был робок с незнакомыми людьми. Месяцами видишь одни и те же лица. Мне нужно было сначала привыкнуть.

— Гм, — сказал бородач. — Молчание, конечно, золото…

Понемногу он растормошил меня, и мы разговорились. Звали его Вольт Петрович. Я и виду не подал, что удивился, хотя такое имя услышал в первый раз. Вольт Петрович — начальник археологической экспедиции. База — в ста пятидесяти километрах южнее. Их группа прибыла сюда для пробных раскопок, они надеются, что в этом районе — радиус 30 километров — есть древнее городище…

Он увлекся и стал рассказывать про великое переселение наших предков, про их древнюю культуру, быт.

Иногда камни с изображениями, черепки от посуды, предметы домашнего обихода помогают раскрывать тайны, над которыми ученые всего мира бьются десятилетиями…

Он достал из кармана черную корявую трубку и протянул мне.

— Этой штуке две тысячи лет, — сказал он.

Я с осторожностью подержал окаменевшую трубку в руках и отдал Вольту Петровичу.

Домой я вернулся поздно, мать уже стала беспокоиться.

А ночью мне снился красивый древний город, который, словно зачарованный, веками спит глубоко под землей. Мы вдвоем с Вольтом Петровичем идем по белым безмолвным улицам, и окаменевшие чудовища провожают нас пустыми глазами…

Едва дождавшись конца работы, я снова помчался к палатке. Но Вольта Петровича не было. Беловолосый неразговорчивый парень готовил еду: вскрывал банки с мясной тушенкой, концентраты. Я натаскал веток, разжег костер. Беловолосый подобрел и сказал, что они на раскопках, вот-вот объявятся.

Они пришли усталые и сразу набросились на еду. Я смотрел на них, и мне до смерти хотелось быть своим среди них. Вместе с ними искать это древнее городище и обязательно найти его… И моя работа на рельсоукладчике показалась совсем неинтересной. Бродить по земле, искать то, чего никто никогда не видел…

Когда прилетел вертолет, я поднялся в воздух вместе с ними. Я был здоровый парень, а в экспедиции не хватало рабочих рук. Отец отпустил меня на два месяца. К этому сроку у археологов заканчивались разведывательные раскопки.

Кто знает, если бы мы не нашли это древнее поселение, я тоже, как и брат мой, стал бы железнодорожником. Но мы нашли его в тайге под толстым слоем земли. Это был не белый город, всего-навсего жалкое кочевье. Но когда твои руки первыми касаются предметов, которые несколько тысяч лет назад держали другие люди, это прикосновение запоминается на всю жизнь.

Я до сих пор в память о своей первой экспедиции храню каменный топор. Вольт Петрович после некоторого колебания разрешил мне взять его с собой.

Вернувшись из армии, я поехал в Москву, чтобы разыскать Вольта Петровича и записаться в очередную экспедицию. Я нашел его в Москве без бороды, в красивом сером костюме и при галстуке. Я даже сразу не узнал его. Да и он не мог поверить, что это я — тот самый подросток, который два месяца прочесывал с ними тайгу. В армии я вытянулся, окреп. Вольту Петровичу приходилось задирать голову, чтобы посмотреть мне в лицо. Он заканчивал аспирантуру и готовился к защите диссертации. Когда мы заговорили о сибирской экспедиции, он оживился, заходил по комнате. Я видел, что ему до чертиков надоела эта кабинетная тягомотина. Он готов был хоть сейчас надеть брезентовую куртку с капюшоном, на плечи рюкзак и — в туманную даль…

Но только через два года он сможет это осуществить, а пока… диссертация, черт бы ее побрал!

Я с месяц пожил в его маленькой холостяцкой комнате, готовился к экзаменам в университет, на исторический факультет. Этот факультет в свое время закончил Вольт Петрович. Он помог мне подготовиться. Я сдал экзамены, но на следующий день уехал в родной город. Вольт Петрович был возмущен до крайней степени.

— Я тебя, балбеса, натаскивал по всем предметам целый месяц! Слава богу, сдал! Так учись, кретин! — кричал он на меня и вырывал из рук чемодан.

— Пять лет… — сказал я. — Не выдержу, дорогой Вольт… Ей-богу, сбегу!

— Через два года чтобы разыскал меня, дубина стоеросовая. В Среднюю Азию — на полгода! Самарканд, Хорезм — азиатская романтика! Вот там ты увидишь свои волшебные белые города…

— Разыщу, если снова бороду отпустишь, — сказал я.

Мы обнялись, и я уехал. А в университете я перевелся на заочное отделение. Сейчас уже перешел на четвертый курс. Правда, многие мои знакомые удивляются: какое отношение имеют паровозы к разбитому кувшину или к наконечникам от стрел?

Я люблю технику. Еще в школе научился ремонтировать приемники. Это меня выручило сразу после армии, когда я поступил в радиомастерскую. В армии я любил ковыряться в танковых дизелях и разных моторах. И это мне пригодилось. Я работал в гараже слесарем, потом с полгода вкалывал на МАЗе и ЯЗе. Возил из карьера щебенку. Я и сейчас готов с утра до ночи провозиться с неисправным мотоциклом или автомобилем.

Мне нравятся паровозы. В этих громадных железных махинах есть что-то романтическое. Это, наверное, осталось у меня с детства, когда мимо нашего мостопоезда-тихохода с шумом и горячим ветром пролетали красивые черные и зеленые быстроходные локомотивы с бесконечной вереницей разнокалиберных вагонов. Эти вечные странники стальных магистралей волновали меня… Когда я иду мимо вокзала, всегда с удовольствием вдыхаю резкий паровозный дух. Я могу по голосу узнать любой локомотив.

Все это работа, пусть интересная работа. Но любая работа надоест, если ты не отдохнешь от нее. Наверное, для этого придуманы отпуска. Редкий человек в отпуске останется в том городе, где работает. Ему хочется уехать. И там, вдали, пребывая в праздной лени, он снова начинает скучать по своему дому.

Я еще ни разу не был на курорте или в санатории, я не знаю, что это такое. Когда стану немощным стариком, то поеду на какие-нибудь лечебные грязи или минеральные воды, а пока для меня нет желаннее отдыха, чем нехоженая бесконечная тропа в тайге или пустыне, зной, дождь, ветер, палатка и костер. А как передать то ощущение, которое испытываешь после долгих раскопок, наткнувшись на почерневший кусок дерева или хрупкий черепок — предвестник иногда значительного археологического открытия?

Несколько месяцев назад меня пригласили в наш краеведческий музей. Директор откуда-то узнал, что я учусь в университете, бывал в археологических экспедициях. В общем, мне предложили должность научного сотрудника.

Я с интересом осмотрел все экспонаты — признаться, до этого я никогда не был в местном музее, — так, для порядка, спросил, какая зарплата, а потом откланялся.

Директор, милый человек, ужасно смутился и сказал, что он обещает еще кое-какой приработок. Он меня не понял. Ставка научного сотрудника была вполне приличной, но я и недели бы не выдержал в этом пропахшем нафталином и формалином каземате.

Я любезно поблагодарил директора и вернулся к своим дорогим паровозам. Согласись я на эту работу, они с презрением гудели бы мне вслед.


На эти размышления навела меня встреча с Вениамином Тихомировым, с которым мы пешком отправились по нашей Синереченской в центр города. Там жили мои друзья — Игорь Овчинников и Глеб Кащеев. С ними-то я и собирался сегодня познакомить своего нового соседа по койке Веньку Тихомирова.


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Спустившись с виадука, я увидел Марину. Она стояла у газетного киоска и листала журнал. Светлые волосы уложены в большой узел. Я вижу маленькое розовое ухо с черной красивой сережкой. Зеленый плащ схвачен тонким поясом. Марина среднего роста, у нее немного полные ноги. Когда она сидит на скамейке или в автобусе, я всегда с удовольствием поглядываю на ее красивые колени.

Марина не смотрит в мою сторону, я знаю, она сердится. Я неделю ей не звонил. Она привыкла, чтобы я по часу ждал где-нибудь в сквере или на автобусной остановке.

Она все еще делает вид, что не замечает меня, ждет, когда я брошусь к ней. Не выйдет! Я пройду мимо. Но едва я миновал киоск, как она повернулась и, сделав удивленные глаза, произнесла:

— Вот так встреча… Я думала, ты тяжело заболел, у тебя постельный режим и ты даже не можешь доковылять до телефона…

— Что интересного пишут? — как можно равнодушнее спросил я.

Марина захлопнула журнал и улыбнулась.

— Я подругу провожала… В Москву, на онкологическую конференцию… А ты, конечно, подумал, что я тебя здесь караулю?

— Это была бы слишком большая честь для меня.

— Представь себе, я ждала тебя, — сказала она. — Доволен?

Марина смотрела на меня, и я видел: она встревожена. Я всегда был для нее незыблемым поклонником, таким же незыблемым и постоянным, как этот каменный вокзал.

— Влюбился? — чуть заметно усмехнувшись, спросила она.

— Угу.

Марина вдруг успокоилась, не поверила, конечно, и, заплатив за журнал, сказала:

— Я хотела с тобой в кино сходить или посидеть где-нибудь… Но если ты занят…

— Нет, отчего же! — сказал я.

Надо бы забежать в общежитие и переодеться, но я решил, что и так сойдет. На мне был толстый черный свитер и вполне еще приличные брюки.

В кино мы не пошли. Взглянув на афишу, я сразу решил, что фильм никуда не годится. У меня на плохие картины особенный нюх. Марина не возражала. Я чувствовал, ей хочется поговорить со мной. Мы зашли в кафе. У меня в кармане было пять рублей. Это все, что осталось до зарплаты, которую получу лишь через три дня.

Кафе просторное, во всю стену фотография. На ней изображено Черное море и где-то вдали белый пароход. Очевидно, эта картина должна символизировать счастье. Дескать, что бы с тобой ни случилось, товарищ, помни, что есть на свете райский уголок, где ласковое море катит свои зеленые волны и по волнам, нынче здесь — завтра там, плывет белый корабль, всегда готовый принять тебя на борт.

Мы заказали сосиски с зеленым горошком и кофе.

— Давно мы с тобой не танцевали, — сказала Марина.

Она сидит совсем близко и смотрит на меня. Глаза ее карие, чуть выпуклые. Марина блондинка с темными глазами. Я чувствую, как ее нога прикасается к моему колену. Она соскучилась по мне, да и я тоже. У нее белая нежная кожа. Марина сильная, здоровая женщина, наверное поэтому, когда с ней целуешься, ощущаешь запах молока.


Нам принесли сосиски и кофе. Я молчал, и Марина снова стала грустной.

— Ты мне ни разу не сказал, что любишь, — сказала она.

— Разве?

— У тебя нет ни капли нежности… Тебя, наверное, когда-то женщина обманула, которую ты очень любил?

— Ешь сосиски, остынут, — сказал я.

— У меня сегодня был один больной… У него гастрит. Принес, чудак, огромный букет роз… Инженер с «Электроприбора». Я страшно удивилась, откуда весной живые розы? Оказывается, он был в Тбилиси в командировке.

— Хочешь, я тебе елку из леса притащу? — предложил я.

— Ну чего я привязалась к дураку такому? — сказала Марина, покраснев.

— Да… ты про розы говорила… И какие они?

— Красные…

— Надо же, — сказал я. — Красные розы весной…

— Налей мне кофе, — сказала Марина, не глядя на меня.

Я взял блестящий кофейник и с осторожностью налил ей в маленькую чашечку. Не нравились мне все эти микроскопические кофейнички, чашечки, блюдечки, ложечки. Кофе — один глоток, а разной ерунды полный стол.

В кафе приходили и уходили люди. За соседний столик сел худощавый человек в хорошо сшитом костюме. Благородная внешность, виски чуть тронуты сединой. Я обратил на него внимание, потому что он с любопытством посмотрел на Марину.

— Сколько лет твой свитер не стирали? — спросила Марина.

— Не помню, — ответил я.

— И брюки не выглажены.

— Ты уж прости, — сказал я.

Симпатичный мужчина за соседним столиком повернулся к двери и заулыбался. Я тоже посмотрел туда и… увидел Ольгу Мороз! Она прижала кончики пальцев к порозовевшим щекам и стала таращить свои большущие глаза. Тоненькая, длинноногая, с копной каштановых волос, она сразу обратила на себя внимание. На ней была светлая шерстяная рубашка и черная узкая юбка. Она взглянула на меня, потом на Марину. На пухлых губах мелькнула улыбка и тут же исчезла. Мужчина в хорошо сшитом костюме поднялся ей навстречу. Теперь она улыбалась ему, радостно и немного смущенно. Он галантно посадил ее на стул, потом сел сам. Так вот это кто: человек-невидимка…

Она сидела боком ко мне, и я видел ее профиль. Длинные, загнутые вверх ресницы, вобравшие в себя мягкий свет плафона волосы, которые с трудом сдерживали шпильки и заколки. Она что-то негромко говорила ему. Наклонив голову и улыбаясь, он внимательно слушал.

Им принесли такой же блестящий кофейник.

Марина что-то сказала, но я не расслышал. Она дотронулась до моей руки и спросила:

— О чем ты?

— Не понимаю я этих девчонок, — сказал я. — Цацкаются со стариками!

Марина удивленно взглянула на меня, потом на них.

— О каких стариках ты говоришь?

— Дома жена и дети ждут, — не унимался я. — Наверное, сказал, на партийное собрание…

— Что с тобой сегодня? — спросила Марина.

В самом деле, чего это я? Есть у нас, парней, глупая и самодовольная привычка: познакомившись с девушкой, считать ее чуть ли не своей собственностью. А как она жила до встречи с тобой, с кем встречалась, может быть, у нее есть кто-нибудь, — все это не имеет значения. Раз появился я — остальные не существуют. У любой девчонки до встречи с тобой есть прошлое, и с ним приходится считаться. Вот оно, прошлое Ольги Мороз, сидит рядом с ней, улыбается и маленькими глотками отхлебывает из фужера шампанское. Впрочем, какое прошлое? Это настоящее. А прошлое — наша встреча на автобусной остановке. Я вспомнил, как держал ее на руках, нес к скамейке. Тогда я еще и не подозревал, что она мне так нравится.

Они ушли первыми. Оля еще раз взглянула на меня и на Марину. На этот раз без улыбки.

Лучше бы я их не видел. Вдруг сразу все вспомнилось. Как первый раз встретились, как сидели на берегу, а снег падал и падал с неба… Лучше бы я их не видел сегодня.

Мы уже собрались уходить, ждали официантку, когда в кафе ворвался Глеб Кащеев. Огромный, лохматый, в черных очках, он сразу устремился к нашему столику. Сунул мне свою лапу и уставился на Марину. Потом сгреб свободный стул и без приглашения уселся рядом.

— Ну и фрукт! — зашумел он. — Такую женщину от нас прятал… Типичная Синяя Борода — вот кто ты… Познакомь скорее!

Он сначала пожал Марине руку, потом вскочил и приложился к ладони толстыми губами и лбом. Этого, признаться, я от него не ожидал. Тем более что сделал он это всерьез.

Марина с любопытством смотрела на него. Когда-то давно я рассказывал ей о Кащееве, и потом, она знала его по очеркам и фельетонам, которые Глеб печатал чуть ли не в каждом номере. До конфликта с редактором.

— Сижу, понимаешь, — рассказывал Глеб, — и стучу на машинке, как дятел… Задумал я, Андрюша, одну штуку для толстого журнала. Не знаю, что получится, но если напечатают… В общем, рано еще говорить об этом.

— Вот именно, — сказал я.

— Что вы пишете? — спросила Марина.

— В своем эссе я хочу поставить ряд современных проблем…

Я понял, что для меня сегодняшний вечер погиб. Если Глеб начнет рассказывать, то его никакими силами не остановишь.

— Игоря видел? — перебил я.

— Как-то заходил… Так вот, когда я был в отдаленном районе в командировке, наткнулся на одного агронома… Ну, это я вам скажу, личность!

— Какую мы уху ели в воскресенье! — сказал я.

— Уху? — переспросил озадаченный Глеб. — Ладно, я об этом дам информацию в газете… Так вот, слушайте, Марина, живет в глуши образованнейший человек…

— Да, дружище, как закончилась твоя, помнишь, та самая командировка? — спросил я.

Глеб снял очки и стал протирать их носовым платком. Любое напоминание об истории с собакой приводило его в бешенство. Как у большинства близоруких, лицо его, лишившись очков, стало растерянным. Помаргивая круглыми, как у совы, глазами, он с неудовольствием смотрел на меня. Надел очки и, сразу став воинственным, сказал:

— Какого черта ты меня перебиваешь?

— Ты будешь заказывать что-нибудь?

Он сверкнул на меня очками и уткнулся в меню.

— Что же случилось с вами в командировке? — спросила Марина.

Кащеев заерзал на стуле, засопел, но при Марине не решился высказать, что обо мне думает.

— Командировка как командировка, — сказал он.

— Говорят, в поезде произошло какое-то страшное убийство? — невозмутимо спросил я.

— Убийство? — У Марины стали большие глаза.

— Не слышал, — сказал Глеб и наградил меня яростным взглядом.

— Кто кого убил? — спросила Марина.

— Глеб крепко спит в поездах, — сказал я, — он мог и не знать этого.

— Какая-нибудь очередная утка, — сказал Глеб. — Чего только люди не наговорят!

— Из верных источников, — ввернул я.

Глеб не спускал глаз с Марины, он готов был в лепешку расшибиться, чтобы ...

Конец ознакомительного фрагмента

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную версию.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.