Кристин Лестер
Возьми меня на карнавал

1

– Ну же, дорогая, не реви ты так! Все образуется, я чувствую. Я же твоя мама. Не реви, я тебе говорю! Ох, Эллис, ты меня утомила! – Голос матери уже звучал отстраненно, она чуть ли не зевала в трубку.

Так было всегда. Эллис знала, что звонить не стоило. А мать продолжала все более раздраженно:

– Ну в самом деле, как я могу тебе помочь, если c восемнадцати лет ты звонишь нам раз в год на Рождество, и больше мы о тебе ничего не знаем. И я уже сомневаюсь: а была ли у меня старшая дочь? – Мама, как истинная итальянка, в минуты негодования говорила очень эмоционально, и Эллис ясно представила, как она стоит сейчас посреди комнаты, в одной руке сжимает трубку, а другую картинно воздевает к потолку и закатывает глаза.

– Мама, ты можешь хотя бы дать мне денег? Мне нечем платить за жилье…

– Ну так пойди в казино, дорогая моя. Ах, ну вы же подруги с Беатрис, возьми у нее взаймы. А хочешь, приезжай, живи у нас… Ну а скажи, пожалуйста, как там тетя Фрида, вы встречаетесь?

– Извини, мама, мне пора.

– Куда? Мы совсем не поговорили! Вот как ты относишься к семье, а ведь мы тебя…

– Я спешу. – Эллис тяжко вздохнула.

– Куда?

– В казино!


На улице падал снег. Тяжелыми каплями-ляпами. Она всегда называла их «ляпы», потому что они издавали такой звук, когда приземлялись: ляп, ляп, ляп. Люди называют это мокрым снегом. А разве он бывает сухим?.. Господи, о чем думает ее голова… Мимо сновали счастливые люди с елками наперевес: завтра Рождество! Все приятели уезжают домой на целых три дня. Можно и правда поехать к маме, но ей сейчас совсем не хотелось встречаться со сводными братом и сестрой, а особенно с их отцом – новым маминым мужем – шумным, вечно раздраженным итальянцем, который уже третий год не работал и жил за счет их семьи.

Она стояла возле уличного телефона, посреди толпы и не верила, что все это могло так быстро произойти, и самое главное – произойти с ней! Этого не должно было случиться. В чем она виновата, что судьба так жестоко наказывает ее в канун самого большого праздника?

…Едва она вошла с тяжелой фотоаппаратурой в свой кабинет, ее позвал шеф и мимоходом сообщил, что с завтрашнего дня она уволена. Да-да, журнал оплатит ее выезд на недельную фотосессию, но только не сейчас, а в следующем месяце, ей перечислят деньги на карточку. А теперь сдайте оборудование новому фотохудожнику и – счастливого Рождества! Вот так просто.

А Фрэнк? Подлец, каких свет не видывал! «Дорогая, я хотел тебе сказать еще вчера, я ждал, когда ты вернешься… Извини, что порчу Рождество, но мы с тобой никуда не едем, потому что я помирился с бывшей женой… Мы не можем быть вместе, но можем иногда встречаться… Ты понимаешь, что я имею в виду?». Просто подлец! Эллис кулаком размазала слезы по щеке и зашагала пешком в сторону дома. Ну и пусть, что идти шесть кварталов! Ну и пусть, что мокро и холодно! Какое теперь все это имеет значение, если у нее ничего не осталось, и даже мама… Ну и пусть!

Прохожие оглядывались на нее. Ей казалось, что среди радостной и уже наполовину хмельной толпы она смотрится нелепо и жалко. Эллис и так всегда притягивала взгляды своей заметной внешностью, а сейчас ее ссутулившаяся несчастная фигурка сильно выделялась в многолюдной бродвейской толпе, и те из Санта-Клаусов, что были помоложе, останавливались, чтобы утереть ей слезы, и игриво звали с собой на Рождество.

Что она делает в этом городе? Ей никогда не нравился Нью-Йорк, хотя она родилась и выросла здесь. Спокойная, несуетливая «старушка-Европа» была ей куда больше по сердцу.

Наполовину итальянка, наполовину шведка, Эллис, когда спрашивали о ее родителях, всегда отвечала так: они случайно встретились в Нью-Йорке, но непонятно, зачем здесь остались!

От матери, пышногрудой темпераментной итальянки, Эллис унаследовала только яркие черты лица и упрямый нрав. Отец подарил ей высокий рост, заметную аристократичность и роскошные светлые волосы истинно скандинавского оттенка, которые со школьных лет были предметом зависти всех ее подруг без исключения.

В отдельности черты ее лица напоминали мамины: густые темные брови, стремительно разлетавшиеся к вискам, темно-карие жгучие глаза, небольшой, чуть удлиненный нос, точеный подбородок, может, чуточку крупноватый, и губы – полные, очень красиво очерченные. Эллис даже редко пользовалась помадой. Однако в отличие от яркого лица матери, ее лицо не обладало такой темпераментной подвижностью, и это делало их совершенно не похожими друг на друга.

Отец Эллис являл полную противоположность своей жене во всем: от внешности до внутренних движений его загадочной души. Высокий голубоглазый швед обладал спокойной, немного отчужденной манерой держаться: казалось, его по-настоящему не трогало в этом мире ничего. По крайней мере, он не видел достаточно основательных причин, чтобы выходить из своего привычного состояния грациозной лени. Когда Эллис исполнилось семь, моральное и духовное воспитание дочери он полностью взял на себя, предоставив жене полную свободу для посещения салонов красоты и многочисленной родни с Маллберри-стрит – итальянского квартала в Нью-Йорке. Мама участвовала в семейной жизни только, если Эллис случалось заболеть, а также ежегодно на три летних месяца отправляла ее во Флоренцию к своим родителям.

Маму всегда интересовало только то, что можно купить за деньги, чтобы украсить себя, ну или, в крайнем случае, – дом. Темпераментная, легкомысленная, очаровательно-взбалмошная девушка поразила когда-то молодого шведа в самое сердце. Он влюбился, не помня себя, и уже через неделю знакомства предложил руку и сердце. Они наслаждались счастьем настоящего и сладкими мечтами о будущем. Они были всего лишь юными европейцами, волею судьбы оказавшимися в самом сердце Америки, и поэтому крепко вцепились друг в друга, чтобы не пропасть в суетном, беспрерывно бурлящем мегаполисе, так непохожем на их тихие городишки. И они думали, что вся жизнь перед ними, стоит только протянуть руку – и можно взять все, что пожелаешь. Со временем страсть улеглась, мечты о большой семье завершились появлением на свет Эллис – их единственной и горячо любимой дочки. Юридический бизнес приносил немалый доход, семья могла позволить себе квартиру в районе Центрального парка и Пятой авеню, но вернуть былое счастье оказалось невозможно. Поэтому папа, мама и Эллис жили каждый своей отдельной жизнью, не чувствуя, впрочем, особой печали по этому поводу.

Преуспевающий юрист, владелец нескольких фирм, отец отдал Эллис в одну из самых престижных школ Нью-Йорка, в надежде на то, что впоследствии она поступит в университет и пойдет по его стопам. Но когда девочка подросла, оказалось, что с годами совершенствуются не только ее ум и рассудительность, но еще и красота. В классе Эллис была признанной королевой, и примерно с 13 лет ей стали прочить карьеру модели. Но на удивление всем она предпочла создавать фотошедевры, снимая других красавиц, и работала фотохудожником с такой искренней самоотдачей, что скоро с этим смирился даже отец. Она не стала поступать в университет, нашла работу в журнале, подала документы в обычный колледж и ушла от родителей окончательно.

Отец пережил это стойко, дав возможность дочери самой строить свое счастье. А мама, кажется, и не заметила ее ухода из дома. Папа… Эллис вытерла слезы и попыталась успокоиться. Будь он сейчас жив, разве шла бы она такая несчастная, никому не нужная, через весь Манхэттен под проливным дождем?.. Он всегда учил ее не жалеть себя. «Жалость к себе – это самое паршивое чувство, в котором можно застрять на многие годы, – говорил он. – Если тебе плохо – переживи это, найди выход, выправь ситуацию. Потом ты сможешь себя похвалить, побаловать. Баловать себя нужно обязательно, особенно если ты женщина. Но жалеть – никогда».

Хорошо бы Беатрис была дома! Она поможет. Хотя бы утешит. А прохожие все оборачивались. Да, она была заметной девушкой. Одевалась Эллис, как и многие фотографы, в стиле «городской турист» – в удобную одежду со множеством карманчиков (профессиональная привычка), но даже ее куртка-балахон не могла скрыть роскошной фигуры, которая всегда привлекала мужчин.

Эллис начала успокаиваться, ее всегда успокаивала долгая ходьба по улицам. Внимание Санта-Клаусов бодрило, и даже острая обида на Фрэнка начала потихоньку вытесняться другим чувством: а может, все к лучшему?

Хоть бы Беатрис была дома! Ее компаньонка, с которой они вот уже три года делили квартиру в Гринич-Виллидже, была уникальной дамой. Имея роскошную внешность, круглую сумму на счету от бывшего мужа-миллионера и должность начальника отдела в одном из банков Нью-Йорка, она вела двойную жизнь. Днем Беатрис была «бизнес-леди»: то есть жесткой, деловой, безукоризненно пунктуальной и сдержанной во всем. Внешний образ для этого Беатрис подобрала соответствующий, хотя и немного карикатурный, на взгляд Эллис: строгий костюм, тугой пучок светлых волос на затылке и небольшие квадратные очки, кокетливо спущенные на кончик носа, так, по ее словам, проще чувствовать себя экономистом. Но иногда вечерами Беатрис осчастливливала окружающих: снимала очки и распускала старушечий пучок, и в ночных клубах, куда подружки непременно заглядывали хотя бы раз в неделю, умудрялась в свои тридцать пять собрать столько поклонников, сколько, правду сказать, Эллис, при ее молодости и броской внешности, не могла найти за неделю. По этому поводу на следующее утро у них случались ядовитые пикировки, потому что Эллис, относившаяся к ней, как к старшей сестре, не могла пережить, что та бессовестно уводит у нее поклонников из-под носа, но всерьез подруги ни разу не ссорились. Беатрис была незаменима, как воздух. Ее беспринципный оптимизм, вечная ирония на устах и сильный решительный нрав – пожалуй, единственное, что не дало Эллис совсем пасть духом после гибели отца да и по сей день поддерживало. Просто рядом с Беатрис все жизненные проблемы воспринимались просто как проблемы, а не становились катастрофой вселенского масштаба. А уж радости переживались в два раза сильней.

Чуть приободрившись от этих мыслей, Эллис зашагала быстрее в направлении своего квартала. Ничего. Может, Беатрис поможет выкрутиться, у нее же всегда есть деньги, значит, за жилье они заплатить смогут. А остальное… а остальное – ерунда.

Ключи от дома, как выяснилось, Эллис оставила на рабочем столе, когда в оцепенении выходила от редактора. Вдавливая кнопки домофона, она нетерпеливо перебирала ногами: лучшая подружка долго не открывала дверь. Это могло быть по двум причинам: Беатрис не одна, и тогда ей придется стоять тут неизвестно сколько, или что-то случилось, что, впрочем, как и первое, заставит ее мокнуть под снегом. Но через минуту Беатрис выскочила на крыльцо и что есть мочи заорала мимо Эллис:

– Цезарь! А ну иди сюда, или останешься завтра без индейки!.. О господи, Эллис! А я не открываю, думаю – кто-то чужой. Ты же должна быть на работе. Или с ключами. Что-то случилось?.. – С каждой фразой Беатрис сосредоточенно понижала голос и хмурила брови, а на последних словах дошла почти до таинственного шепота: – Случилось, да? Так, ну-ка давай заходи быстрее… Цезарь!!! – резко выкрикнула она напоследок, так что Эллис вздрогнула, и, не дожидаясь ответа, повела подругу в дом.

Цезарь был лучшим котом на свете, толстым, ленивым и умным, по этой причине Беатрис и ее мама – капризная старушка из маленького городка близ Нью-Йорка – постоянно делили его между собой. Его редкое присутствие в доме у своей законной хозяйки создавало атмосферу истинного уюта, такого теплого и покойного, что Эллис хотелось свернуться калачиком в кресле рядом и урчать от удовольствия под стук дождя за окном. Но сейчас было не до него. Ведь она может потерять и этот дом, и этот уют, и Цезаря… Конечно, у Бетрис было столько денег, что она могла оплачивать три квартиры и за себя, и за Эллис, лишь бы не жить рядом с мамочкой в собственном доме. Но Эллис предпочитала честно вести дела: пополам, значит, пополам. И платила всегда сама.

Остановившись на пороге кухни, Беатрис жестом пресекла всякие ее попытки заговорить и резко сказала:

– Сначала горячий кофе. Потом будем плакать. А пока – марш в ванную!

Под душем Эллис казалось, что вместе с водой с нее стекает какая-то чернота. Она старалась смыть мрачные воспоминания, но слезы непроизвольно струились по лицу вместе с каплями душа. К горячему кофе она вышла уже немного успокоенной, во всяком случае, способной внятно излагать свои мысли.

Беатрис критически смотрела на нее своим «фирменным» взглядом: иронично приподнятая бровь, сдавленные уголки губ и ямочки на щеках. Это означало, что внутренне она смеется.

– Ну?

– Вот и ну! – Эллис плюхнулась в кресло.

– А по существу? Что произошло? Ты была похожа на ощипанную курицу, которой чудом удалось сбежать с конвейера.

В этом была вся Беатрис: она никогда не жалела вслух, ни разу Эллис не слышала от нее слов утешения, какие обычно говорятся в подобных случаях. Ее манера общаться всегда отличалась резкостью, саркастичностью и откровенностью, но Эллис помогало. Это называлось у подруг «шоковой терапией».

– Беатрис, меня уволили с работы, меня бросил Фрэнк, мама мне отказалась дать денег, а послезавтра наша хозяйка позвонит в дверь и потребует очередной годовой взнос. Ты не могла бы…

– Начало хорошее, – перебила ее Беатрис. Она почему-то утратила свое «шоковое» выражение лица и стала серьезной. Очень серьезной. – Ну а ты ничего не путаешь?

– В смысле? – Эллис устало подняла на нее глаза. – Мы же всегда вносим плату после Рождества.

– Нет, в этом вопросе, я вижу, ты не потеряла трезвого ума. Меня волнуют Фрэнк, мама и редактор. Ты не преувеличиваешь?

– Я бы с удовольствием, но Фрэнк уехал к жене, мама послала в казино, а редактор выдал документы и помахал ручкой.

– А при чем здесь казино? – Беатрис все больше мрачнела.

– А это, чтоб денег заработать. А то им с Гарио и так не хватает, наверное, а тут еще я…

– Но это же деньги твоего отца. И, между прочим, его дом! – Беатрис встала с кресла и заходила по комнате. – Эллис, почему ты ни разу не поставила вопрос о наследстве?! Ведь они живут на твои деньги, в твоей половине дома…

– Не знаю, мне это безразлично… Я не хочу говорить об этом.

– Ладно, прости. Что с работой?

– На мое место нашли другую. Как, собственно, и Фрэнк.

Беатрис стояла напротив нее и выглядела очень странно. Эллис ни разу не видела ее такой расстроенной и беспомощной.

– Я просто не понимаю: в чем я виновата? – проговорила Эллис, продолжая мысль, которая пришла ей в голову еще на улице.

– Ты что, не знала, что все мужчины одинаковы?

– Я не про Фрэнка. А про судьбу. За что Бог так сурово наказывает меня накануне Рождества? В чем я перед ним виновата?

– Эллис, – Беатрис снова заиграла ямочками, – я же сказала тебе, что все мужчины одинаковы…

– Твои заявления грешны и богохульны, – со смешком заметила Эллис, – особенно перед Рождеством. Ну ладно, что там с индейкой? Цезарь ее не получит, а я?

Эллис почувствовала, что успокаивается. Бог его знает, каким даром обладала ее подруга, ведь она ничего еще не успела сказать, однако успокоение пришло в душу уже оттого, что они просто пили кофе и разговаривали. Как хорошо, что у нее есть этот дом! Как ей не хватало в своем собственном… ощущения дома. Крепости, тыла, надежной опоры, которая выдержит все невзгоды. Эллис часто задумывалась о том, что, в общем-то, выросла в хорошей семье, с обеспеченными родителями, имея все, чему можно позавидовать. Но Дома у нее никогда не было. Не было этого уюта и Цезаря в кресле. Не было того, к чему стремишься «и в радости и в горе», что любишь бескорыстно и навсегда. А Беатрис сумела подарить ей дом. И это самое главное. А работа, Фрэнк и деньги…

– Эллис! – Беатис трясла ее за плечо, – Ну что с тобой? Ты потеряла рассудок от пережитого?

– А в чем дело?

– Я, конечно, не смею прерывать ход твоих благостных мыслей, но хотелось бы продолжить разговор.

– Каких мыслей? – Эллис улыбалась.

– Предполагаю, что благостных. Иначе почему ты уже десять минут смотришь в пространство, улыбаешься и не реагируешь на мои вопросы? Впрочем, ты не на что не реагируешь.

– А-а-а. Это я задумалась. Знаешь, Беатрис, мне не нужно продолжать разговор. Мне и так хорошо. Главное, что вы с Цезарем у меня есть. Кстати, я поняла, что он снова переехал к нам?

– Ну да. – Беатрис досадливо наморщила лоб.

– Что же ему у мамы не жилось?

– Ему жилось. И маме тоже. А потом приехала я…

– …И деревенская колбаса с супчиком из семги остались в светлых снах Цезаря. А у тебя ему ничего кроме консервов не предлагают.

– Во-первых, консервы – тоже семга… в каком-то смысле. А во вторых – предлагают. Но не дают.

– Тогда я понимаю, почему он сбежал.

– Не забывай, что завтра индейка. И, кстати, я пригласила очень много гостей. – Беатрис как-то странно помялась. – Да, Эллис, мне надо с тобой поговорить.

– Подожди, ты сначала успокой меня: у тебя есть деньги?

– В смысле, ты хочешь мне их дать?..

– Скорее, в обратном смысле.

– Эллис, ты же знаешь, что есть, зачем эти глупые вопросы.

– Мы сможем заплатить за квартиру?

– Мы… Я дам тебе денег, сколько нужно, пока ты не найдешь работу, и не загружай себе этим голову. Отдашь, когда-нибудь со временем… Ты могла бы и совсем не отдавать, но я знаю твою педантичность в этом вопросе. Поэтому прошу: хотя бы не влезай в другие долги.

– Постой… – Эллис почувствовала в душе какой-то холодок. – А почему ты так говоришь? Беатрис… А разве ты не будешь вносить платеж? Ты что, к маме уезжаешь?

Беатрис мерила шагами комнату.

– И надо же было этим негодяям свалиться на твою голову именно сегодня! – Она остановилась спиной к Эллис и говорила, горячо обращаясь к кому-то невидимому в пространство. – Надо же, как все не вовремя. Бедная моя подружка! И правда… За что Бог наказывает тебя?

– Беатрис, так ведь все мужчины одинаковы, ты сама сказала… А что происходит?

Наконец та повернулась к ней:

– Эллис… Эллис. Мне надо кое-что тебе сообщить. Не очень приятное. Совсем неприятное. Ты уж меня прости.

– Ну вот, приехали. – Эллис снова затрясло, как в кабинете редактора, когда он сказал, что новая фотохудожница уже прибыла, и Эллис поняла, что все пропало окончательно.

Она тяжело вздохнула: принимать удары судьбы скоро войдет у нее в устойчивую привычку.

– Ну, вываливай свою новость. Мне уже все равно.

– Эллис, я уезжаю, – на одном выдохе проговорила Беатрис и опять отвернулась.

– Куда? Надолго?

– Навсегда.

– В смысле?

– Вот, в самом прямом. Я уезжаю в Калифорнию.

– В какую, к черту, Калифорнию, Беатрис? Сейчас не время шутить. Вы с Цезарем – все, что у меня есть.

– Прости. – Беатрис повесила голову, как будто проиграла великую битву. – Прости. Ты мне как сестра, мне больно, что все свалилось на тебя именно сейчас. Но у меня все так сложилось… Я не хочу тебя предавать, но и поделать ничего не могу.

Эллис медленно водила взглядом по полу. Почему-то выше взгляд не поднимался. Почему-то она боялась встретиться им с Беатрис. Как будто сама в чем-то виновата. Звякнули ставни. Через форточку ввалился увесистый Цезарь. И это все потерять?!!

– Беатрис, миленькая, – у Эллис снова градом покатились слезы, – ну что ты говоришь, разве это может быть?

– Эллис, не плачь. Я вовсе не хочу с тобой расставаться. Ты можешь поехать со мной. Ведь тебя здесь ничего не держит.

Эллис, несмотря на огромное отчаяние, все еще не верилось в реальность происходящего:

– Это и вправду окончательно?

– Да, это окончательно. Я улетаю тридцатого, чтобы встретить там Новый год. У них там…

Она ее не слушала.

– Господи, Беатрис, но почему так далеко, почему Сан-Франциско?

– Там Стив. И этим все сказано.

– А он еще не женился?

– Нет! И не женится. Потому что я решила к нему вернуться.

– Почему ты мне ничего не говорила о том, что хочешь к нему вернуться? Беатрис, ну почему все так плохо?!!

– Успокойся. Я дурочка, не надо было с тобой сегодня разговаривать. Завтра… Завтра мы что-нибудь придумаем. Ты не можешь остаться одна. – Беатрис поглаживала ее по плечу, чего никогда раньше за ней не водилось, а Цезарь, почуяв неладное, запрыгнул на колени и уткнулся лбом в подбородок. От этого всего у Эллис готово было разорваться сердце.

– Перестань плакать, ты уже и так сегодня перевыполнила норму. Хватит, Эллис. Вот что: я тебя здесь не оставлю. А если ты будешь сопротивляться, я посажу вас с Цезарем в корзинку и увезу багажом. А там что-нибудь придумаем.

…На улице стемнело и похолодало. Снег валил огромными хлопьями и больше не таял на асфальте. Эллис невыносимо потянуло на воздух.

– Я пойду, – тихо сказала она и встала с кресла.

– Никуда ты не пойдешь.

– Я пойду. Туда. Пройдусь.

– Нет уж! – Беатрис взяла ее за руку. – В таком состоянии не стоит одной гулять. Ты девушка разумная, должна сама понимать…

– Нет, я пойду.

– Значит, вместе пойдем.

Эллис понимала, что препираться бессмысленно. Спорить с Беатрис, которая чувствует за собой вину, было пустой тратой времени.

Поеживаясь, они шли вдоль улицы к центру. Маленькие магазинчики манили своими уютными витринами, сплошь увешанными венками и гирляндами, и у Эллис, всегда так любившей этот рождественский антураж, невольно наворачивались слезы. Ей очень хотелось остаться одной. Наедине с собой, со своим прошлым и будущим, со снегом и елочными огоньками.

– Съедим по мороженому? – сказала Беатрис, открывая дверь какого-то кафе.

Эллис стояла в дверях. Она медленно сняла перчатки, расстегнула куртку, проводила взглядом Беатрис, которая пошла занимать столик, улыбнулась официанту, приглашавшему ее проследовать за подругой, и внезапно рванула к выходу. Она даже получила пинок от прокручивающейся двери и сочла это знаком судьбы, убегая в соседний переулок. Эллис быстро шла, не разбирая дороги, натыкаясь на прохожих, как всегда ловя комментарии вслед. Пусть все будет так, как сложилось. Не поедет она никуда. Если Беатрис ей оставит деньги, она сможет прожить несколько месяцев и найти работу. А ехать никуда не надо. Ее судьба – здесь…

Эллис не услышала визга тормозов, не услышала отчаянных криков толпы, она просто почувствовала сильный удар, и ее словно накрыло мягким ватным одеялом. Стало темно…


– Ну и что нам с ней делать? – Голоса приплывали откуда-то издалека.

– Документов при ней нет, отвезем в ближайший госпиталь.

– А если, как в прошлый раз, девчонка окажется дочкой какого-нибудь важного чиновника, одежда-то на ней дорогая.

– Ну-ка, малышка… Ага, смотри, приходит в себя!

Эллис увидела низкий сводчатый потолок, какие-то трубки со штативами над собой и двоих мужчин в больничных масках. Ее сильно раскачивало и тошнило. Она поняла: ее везут в машине «скорой помощи».

– Малышка, скажи-ка нам, куда тебя отвезти, чтобы не было нагоняя от начальства?

Эллис закрыла глаза, давая понять, что ей все равно.

– Ну и ладно, поедем в ближайшую. – Мужчина в повязке что-то записал. – А теперь скажи, как тебя зовут.

– Эллис Ларсен, – ответила она и провалилась в сон.

Сознание то уплывало, то возвращалось вместе с голосами:

– Ну надо же, а! Вот, что значит Рождество. Порядочную девушку пристроить некуда! Вот что, малышка, в этой клинике травматология переполнена… Ладно, это судьба. Отправлю я тебя в один хороший частный госпиталь. Он тут недалеко. Я думаю, у тебя хватит страховки за него заплатить… – Врач задумчиво посмотрел на Эллис и неизвестно к чему добавил: – Да уж, это точно судьба.

2

Весь мир перед нею белый: потолок, стена с огромным окном, прикрытым жалюзи. Белая простыня, накрывающая ноги, белый столик с аппаратурой и датчиками, подведенными к ее руке, стульчик. Скромный букет каких-то синих хризантем на подоконнике. Как мило! Эллис улыбнулась и вытерла испарину на лбу. Тут же что-то громко запищало, видимо среагировав на ее движение, и через некоторое время в палату вбежала медсестра.

– Ой, вам лучше? Что-нибудь нужно?

Эллис отрицательно покрутила головой на подушке, но почему-то молча, хотя говорить могла совершенно легко. Ей вообще казалось, что она чувствует себя превосходно, и хватит тут лежать, ведь у Беатрис сегодня гости, ей не справиться одной.

– Мне нужно идти.

– Куда?! – Сестричка всплеснула руками и убежала.

Через секунду их было уже двое, но вторая оказалась старше и авторитетней.

– Ну и что вы хотите, мадам? Домой? Да, я понимаю, что праздник, но врач сказал – вам нужно провести в постели как минимум неделю.

– А…

– У вас сотрясение мозга и сильный ушиб грудной клетки. Ребра целы, но быстро вы не сможете прийти в норму.

– А…

– Лежите! Скоро придет дежурный врач.

– А попить можно?..

Молоденькая медсестра подошла к ней:

– Вам воды или чего-нибудь еще?

– А что у вас есть?

Та презрительно повела бровью:

– У нас есть все!

– Тогда мне виски с джином. – Эллис почему-то разозлилась.

– Что-о?!!

– Да пошутила я. Давайте воду.

Она проспала еще несколько часов. Потом ей принесли обед из четырех блюд, и Эллис подумала, уплетая индейку (праздник же!), что клиника и вправду ничего себе. Неплохая, в общем, клиника.

Когда она управилась с огромной гроздью винограда и гранатом, медсестричка снова заглянула в дверь. Подсматривает она, что ли?

– Ну как? Все в порядке? Тут нужно решить кое-какие формальности.

– Например?

– Вы поступили без документов. У вас есть страховка?

– Нет, я куплю. – А сама подумала: на что? Если Беатрис ее не спасет, она окажется на улице.

– Хорошо, к вам сейчас зайдет главный врач, и вы с ним все это обсудите.

– Сегодня же Рождество.

– Ну и что. У него дежурство. Не пугайтесь так, он у нас очень хороший, я думаю, вы обо всем договоритесь. Он, кстати, заходил к вам, пока вы спали, изучал вашу историю.

– Мою историю нужно изучать какому-нибудь драматургу или психоаналитику, – вздохнула она.

Медсестра улыбнулась и вышла в коридор, увозя столик с обедом.

Эллис прикрыла глаза и стала думать о том, что пора сообщить обо всем Беатрис. Она, наверное, там с ума сходит и обзванивает клиники и морги по списку. Но когда еще дело дойдет до частных, и сколько их в Нью-Йорке?..

Дверь открылась, и Эллис увидела мужчину в бирюзовом балахоне.

Видимо, это и есть обещанный главный, он же дежурный врач, подумалось ей. А мужчина не проходил дальше дверей и широко улыбался. Совсем как-то не по-врачебному улыбался. Что за маскарад?

– Здравствуйте, – осторожно сказала она.

– Здравствуй, Эллис.

Ее обдало жаром: перед ней стоял довольный Паоло. Ее Паоло! Его совершенно нельзя было узнать в больничном колпачке, но голос… Голос, который много лет снился ей ночами, невозможно было спутать ни с чем.

– Вот это да. Что ты здесь делаешь?

– Это я тебя должен спросить. Сегодня Рождество, Эллис, и уже, кстати, – он театрально посмотрел на часы, – скоро заканчивается, а ты в клинике. Что с тобой? Зачем ты бросаешься под машины?

– Я не бросаюсь… – только и нашла в себе силы пролепетать она – так остро приятно было видеть его перед собой.

Он подошел, присел на край кровати, взял ее за руку, и некоторое время они просто смотрели друг на друга.

– Господи, Эллис, неужели это ты?

– Паоло, а неужели это – ты?

Это был действительно Паоло во всей своей красе: белозубая итальянская улыбка, такая, что невозможно было сдержать ответную улыбку, густые черные волосы, коротко остриженные; и лукавые глаза в оправе черных ресниц, глаза, от которых все местные девушки сходили с ума. Да, это был Паоло, друг ее детства и юности, человек из той жизни, которая проходила у бабушки, в милой сердцу Италии.

Но вот Паоло перестал улыбаться, у него в руках, словно по мановению волшебной палочки, появилась история болезни, и он с нарочитой серьезностью углубился в чтение.

– Так-так. Переломов нет, ушиб… Ага. Ну поздравляю, больной, жить вы будете.

– Подожди, Паоло, ты что, и есть тот самый главный врач?

– Вроде того, – он снова растянул рот в своей нахальной улыбочке, – здорово, да? Это моя клиника. И я в ней практикую. Ты же должна помнить, я учился в медицинском. Хотя… ты еще маленькой была!

Эллис надула губы. Ее всегда обижало, что он называл ее маленькой девчонкой. Правда, обида имела совсем другие причины, чем предполагали окружающие.

– Теперь мы все выросли. Давай по существу. Сколько мне здесь лежать?

– Ну же, Эллис, зачем ты так вспыхиваешь? А говоришь, что шведка, темперамент-то у тебя итальянский! Не обижайся, солнышко мое.

Ну вот! Это обращение она больше всего терпеть не могла. Она выходила из себя, когда Паоло называл ее «солнышко мое». Потому что… потому что ей это очень нравилось, а он, наверно, обращался так ко всем женщинам.

– Я не обижаюсь. Я люблю точность. Скажи, когда я смогу отсюда выйти?

Паоло тяжело вздохнул. По нему никогда нельзя было понять, шутит он или говорит серьезно.

– Ну… если отбросить тот факт, что я не хочу тебя отпускать… то, в принципе, под Новый год сможешь. У тебя не такая уж серьезная травма. Все больные на праздники разбегаются.

– Мне некуда разбегаться.

– Ну вот и замечательно. Я зайду к тебе позже. Мы сегодня всю ночь будем вместе. В смысле, у меня дежурство до утра, а не то, что ты подумала. Пока!

– Я ничего еще не успела подумать! – прокричала она ему вслед, но услышала только смех из коридора. Ох, ну почему она не может запустить в него стулом! Нельзя. Еще чего доброго выкинут из клиники…

Эллис отвернулась к стене и стала вспоминать…

Паоло слыл в их квартале ловеласом, каких свет не видывал. Маленькой Эллис часто приходилось слышать, как взрослые говорили про него, покачивая головами:

– А Паоло-то опять бросил такую-то! Даже месяца не прошло, а ведь она собиралась за него замуж!

– Да что вы говорите, а он что, предлагал?

– Нет, но по всему – дело к тому и шло. А теперь нашел себе старуху, на десять лет старше себя, и, кажется, счастлив!

– Да-да, а с ее сыном они уже одного роста, вот так-то вот!

Соседки всплескивали руками, и видно было, что осуждению их нет предела. Во Флоренции, на их маленькой улочке, да и во всем квартале на окраине города соседи знали друг про друга немногим меньше, чем про себя самих. Такой темы, которую в мельчайших подробностях нельзя было обсуждать прямо на улице или в маленьких семейных кафе, где все обычно и собирались вечерами, просто не существовало. Улицы наводнялись летними туристами, всюду бурлила вечерняя и ночная жизнь, но любопытным соседкам, как, впрочем, и бабушке Эллис, не было никакого дела до того, что происходит в большом городе за пределами квартала. Эллис иногда казалось, что начни у них гореть дом или случись какая-нибудь всемирная катастрофа, бабушка Франческа только отмахнулась бы, обсуждая очередную соседскую сплетню.

А Паоло был внуком лучшей бабушкиной подруги Гиды, которая жила от них через дом. Родители Паоло давно переехали в Рим, и сам он тоже, но летом – как и Эллис – наведывался в родной город. Он перегулял всего лишь с половиной тосканских женщин. Просто потому, что второй половине было уже за пятьдесят! Видимо, римских подружек ему катастрофически не хватало, потому что он умудрялся крутить сразу по несколько романов и с местными красавицами, за которыми не удосуживался ходить даже на соседнюю улицу, а выбирал их прямо здесь, на глазах друг у друга. Это было неслыханным нахальством, но перед Паоло никто еще не смог устоять.

Разве что Эллис… Ей было всего восемь, а ему девятнадцать, когда, спеша мимо их дома на очередное свидание, он обронил:

– Ну, солнышко мое, когда ты подрастешь, станешь лучшей из всех моих невест!

За такую беспардонную наглость Паоло тут же схлопотал оплеуху от Франчески, но только расхохотался и убежал. А Эллис его слова запали в душу. Ведь она втайне мечтала, что скоро ей уже можно будет надеть короткую юбку, распустить косички и, придя в местный клуб на вечеринку, причислить Паоло к разряду своих поклонников. Ах, как сладко было об этом думать, сидя перед старинным бабушкиным трюмо!

Но Паоло по-соседски чмокал ее в макушку, дергал за ленточку и радостно представлял своей очередной девушке:

– А вот это моя лучшая подружка Эллис! Я менял ей памперсы и вытирал нос, когда был примерно в ее возрасте. Смотри, какая славная девчушка.

Эллис была вынуждена просто вставать и уходить в ответ на подобные оскорбления! Но так было в детстве, а когда она подросла, их отношения сильно изменились…


– Эллис! Противная девчонка, я тебя убью! – раздался голос Беатрис.

Она вынырнула из воспоминаний и открыла глаза. Подруга, как тигрица, металась по палате и была настолько взбешена, что заикалась.

– Нет, ну… Нет, ну вы только посмотрите на эту нахалку! Я всю ночь!.. Я все морги!.. А она тут валяется!

– Прости.

– Я даже вечеринку отменила!! – с надрывом заключила Беатрис и тихо застонала от этой мысли.

– И что, никто не пришел?

– А я могла кого-то принять?

– Ну, наверно, нет.

– У-у! – злобно погрозила ей Беатрис. – Я тебе припомню! Собирайся давай. Кстати, я купила тебе страховку. Можешь теперь все время лечиться в этой клинике, хоть буду знать, где тебя искать, если что… А теперь поехали домой. Ну, живо!

– Беатрис, спасибо тебе, но я не поеду.

– Ты что, умом повредилась?

– Да. Знаешь, кто владелец этой клиники?

– Бог с ним с владельцем, но главный врач здесь просто душка. Будь у меня побольше времени перед отъездом, я бы им занялась вплотную. Но может, еще будет такая возможность.

У Эллис пропал дар речи.

– …Ну что с тобой? Ты тоже положила на него глаз? Давай хотя бы сегодня не будем делить мужчин. Тем более он по возрасту больше подходит мне.

Эллис подняла на нее глаза:

– Знаешь что, Беатрис, никуда я с тобой не поеду. Это во-первых. Во-вторых, у тебя, кажется, бывший муж в Сан-Франциско, к которому ты собралась, и нечего теперь заглядываться на всех подряд. А в-третьих, забирай себе своего главврача и убирайся отсюда! – Эллис отвернулась к стенке. Хорошо, что длинные волосы закрывают лицо и плечи. Будет не так заметно, что она плачет.

– Эй, ты что? Эллис! Что произошло?

– Беатрис, – сказала она в подушку, – я никуда не еду. К тридцатому вернусь, чтобы посадить тебя на самолет. А пока не беспокой меня.

Некоторое время в палате стояла оглушительная тишина. Эллис даже приподняла голову, чтобы посмотреть, не ушла ли подруга. Но увидела ее, стоящую неподвижно посередине палаты. Потом Беатрис тихо сказала:

– Это потому, что я уезжаю, да?

– Нет.

– И цирк с такси тоже по этому поводу?

– Это не цирк.

– Эллис, но это же мелко, обижаться на меня за такое. Ты должна понимать, что я люблю Стива.

– Я и понимаю.

– А почему дуешься?

– Беатрис, я не дуюсь. Я просто хочу остаться одна. Мне много о чем надо подумать. И больница для этого – самое подходящее место.

– Ну хорошо, – Беатрис поджала губы, – думай. Когда надумаешься всласть, приходи домой. С хозяйкой я сегодня поговорила. Она оставляет тебе квартиру еще на год. Так что можешь ни за что не волноваться.

– Ой, Беатрис, спасибо тебе. Ты проплатила, да?

Та махнула рукой и отвернулась.

– Но я правда сегодня не могу…

– Ладно, черт с тобой. Можно подумать, я уговариваю тебя пойти домой, потому что оказала тебе услугу, заплатив за квартиру, а теперь ты должна выполнять любой мой каприз. Не в этом дело, Эллис. Делай как тебе нужно. Между прочим, я надеюсь, что ты поедешь со мной в Сан-Франциско.

– Беатрис…

– Не надо сразу давать ответ. Думай. Больница для этого самое подходящее место! Чао!

И Беатрис, громко цокая каблуками, вышла из палаты.


Она не вернулась домой к тридцатому декабря. И к тридцать первому тоже. Она вообще не захотела туда возвращаться и встретила Новый год в компании тяжелобольных, которых не отпустили домой на праздники. Надменная и сдержанная Беатрис посетила ее перед вылетом, сухо пожелала скорейшего выздоровления и ушла, дипломатично не затронув остальные темы.

Эллис осталась одна на белом свете, лежа на больничной койке и глядя в белый потолок. Ее удивляли собственные поступки и в то же время не удивляло уже ничего. Она дошла до той степени самокопания, что никакие разумные доводы уже не могли прийти в голову. Нужно было как-то выходить из кризиса. Нужно было за что-то цепляться. Паоло? Очень может быть. Но Паоло – это мина замедленного действия для любой неискушенной девушки. А себя она считала неискушенной. Во всяком случае, искренней и бесхитростной.

Однако совсем скоро пытливый ум Эллис нашел выход. Нужно как можно дольше оставаться в клинике! Для начала ей пришлось сказать, что у нее очень сильно стала болеть голова. Все засуетились, заохали, сделали томограмму и ничего не нашли. Поздравили, предложили выписаться через день. Не тут-то было! Эллис заявила, что дышать-то ей тоже больно. Особенно в левом боку. Ее перевели в другое отделение. Но и там специалисты, возлагавшие большие надежды на новое оборудование, не смогли найти изъяна ни в «моторе», ни в легких и вот тут-то, кажется, заподозрили симуляцию.

Паоло – единственный, кто был невозмутим. Головка с сердечком болят – обследуйте полностью. Опорно-двигательный аппарат забарахлил – хорошо, займемся и этим.

В общем, не найдя в медицинском справочнике ничего, что можно было бы еще притянуть к своей травме, Эллис выписалась к середине января.

С Паоло все это время они встречались каждый день, но он беседовал с ней как лечащий врач, и неплохой, кстати, врач, заметила про себя Эллис, но общения на личные темы он как будто избегал и даже не отпускал своих обычных двусмысленных шуточек. Медсестры, все до единой, вздыхали ему вслед и поговаривали, что на конец декабря у него была назначена очередная свадьба, но по каким-то причинам сорвалась.

А перед выпиской он ввалился к ней в палату с букетом цветов и в высокопарных выражениях пригласил на ужин. Прямо в тот же вечер! А пока она пыталась опомниться и обрести дар речи, оказалось, что он сам с ней уже обо всем договорился:

– Я рад, что ты согласна. Ну, значит, я за тобой заеду. Адрес у меня есть. – Он поцеловал ее в щеку, как в детстве, и оставил недоумевать в одиночестве.

До вечера было далеко, а домой возвращаться в любом случае нужно, хотя бы для того, чтобы переодеться. Паоло пригласил ее на ужин, а она совершенно не могла думать об этом и испытывать положенный в таких случаях трепет. Ее мысли занимал пустой дом, в котором нет ленивого вездесущего Цезаря, и гулкая тишина, что стоит по всем комнатам. Эллис было страшно, будто, зайдя туда, она непременно увидит призрак. Ох, если бы можно было методом телепортации появиться дома, переодеться, отдохнуть и уйти, но при этом не включать сознание. Раз – и ты уже в ресторане! Но так не бывает. Раз уж ей суждено пройти этот путь, нужно шагать по нему до конца. И зачем ей одной такая большая квартира?..

В клинике ее мысли всецело занимал Паоло, сознание лелеяли светлые воспоминания детства, а теперь нужно возвращаться к реальности, искать работу, налаживать свою жизнь. А делать это совершенно не хотелось. Более того, она чувствовала, что не может придумывать дальнейшую жизнь, у нее просто нет сил, она исчерпала себя и ничего не хочет.

В комнатах стояла музейная чистота. Эллис обошла все шесть, заглянула на кухне в пустой холодильник, и на нее вдруг навалилась такая черная тоска, что даже затошнило. У нее всегда в минуты сильного волнения к горлу подкатывала тошнота. Минут десять она стояла, глядя в паркетный пол. Потом начала успокаиваться. Все-таки она любит этот дом. И будет здесь жить, несмотря ни на что!

Эллис быстро привела себя в порядок, немного отдохнула, сходила в магазин, чтобы наполнить холодильник, глянула на часы: оказывается, она уже опаздывает! Неизвестно, что на самом деле испытывал Паоло, когда чуть позже отвешивал комплименты ее полуобнаженным плечам, задрапированным в темно-голубой шелк, но одевалась она уже впопыхах, не особо глядя в зеркало.

– Ты такая настоящая, – скажет он на прощание, подавая ей пальто и жадно глядя в вырез платья. – Обычно женщины становятся похожи на кукол, когда наряжаются в ресторан, а ты… Правда, с твоей внешностью можно не краситься совсем. Да и не одеваться!


…Заведение, куда они пришли, было престижное и дорогое, с большими столами, свободно расставленными по просторному залу, каждый из столов был окружен полукруглым глубоким диваном с высокой спинкой, создававшим эффект отдельной кабинки. Эллис и Паоло устроились в одном из таких уютных гнездышек, к которому их услужливо проводил официант. Похоже, Паоло считался здесь почетным клиентом.

– Я всегда ходил сюда только с женами, – как будто прочитав ее мысли, прокомментировал он.

Эллис вызывающе посмотрела на него:

– Я что, должна возгордиться?

– Нет. Я о другом. – Паоло смущенно хихикнул. – Я о том, что в Нью-Йорке у меня не такая репутация.

– Мне кажется, что в этом заведении к тебе питают слабость, вот и терпят, а твоя репутация написана у тебя на лице. Крупными буквами.

Паоло расхохотался.

– Я преклоняюсь перед твоим острым языком, Эллис. Зря ты не стала адвокатом. На процессах народ покатывался бы со смеху, а журналисты вдохновлялись на длинные эссе по поводу судебных дел. Представляешь, как много город потерял в твоем лице?

– Ничего себе! А три десятка рекламных щитов на Манхэттене и по окраинам, я уж не говорю о журналах!.. Да город любуется моими шедеврами, Паоло, и ты тоже, только ты не знаешь, где они висят.

– А кто-нибудь еще знает? – сказал он и зажмурился.

Она шлепнула его салфеткой по шее:

– Не волнуйся, у меня много поклонников! В смысле – поклонников моего таланта.

Паоло смерил ее взглядом, даже отодвинулся на диване, чтобы заглянуть под стол, и с видом эксперта ответил:

– Да, я их понимаю!

И еще раз получил по шее салфеткой. Он набрал воздуха, чтобы что-то добавить, но тот самый услужливый официант позвал его к телефону. А Эллис еще раз отметила, как трепетно в ресторане относятся к владельцу клиники с соседней авеню.

Из переговорной комнаты Паоло вернулся озадаченно-разочарованным и стал украдкой оглядываться по сторонам.

Эллис ясно почувствовала присутствие другой женщины. Не в ресторане, конечно, но в мыслях Паоло. Разговор не клеился. Когда вино было разлито, а легкая закуска расставлена по столу, он насторожился:

– Ну что с тобой, солнышко мое? Ты ни к чему не притрагиваешься. Тебя что-то беспокоит?

– Пожалуй, нет.

– Ну а в чем причина? Тебе плохо со мной? – Он склонился к ней низко-низко. – Малыш, хочешь, мы уйдем отсюда?

А лицо такое искреннее, а глаза такие огромные… и хочется в них тонуть, тонуть… Она помотала головой, чтобы выйти из этого гипноза. Детская несерьезная влюбленность делает с ней совсем недетские чудеса: а что, если она снова влюбится в этого ловеласа, который к тому же застрял сейчас между вторым и третьим браком и чудом не женился на Рождество, видимо перенеся свадьбу.

– Ты же женишься скоро, – прошипела она ему в лицо, – какой, к черту, «малыш» и «солнышко»?!!

– О! Эллис, я узнаю итальянский темперамент! А что касается свадьбы: ну и что? Мы же с тобой друзья. Просто друзья. Правда?

И он подарил ей долгий-долгий многозначительный взгляд с поволокой. Ей захотелось разорвать его на кусочки.

– Ну ладно, малыш, не злись. Ты же знаешь, как я тебя люблю. Зачем сразу о грустном: свадьба, свадьба… Может, ее еще и не будет.

Он взял ее за руку, подлил вина, пропустил ее пальцы между своими и снова посмотрел долгим немигающим взглядом.

– Эллис… Какая к черту свадьба? Маленькая моя… Я хочу выпить за нас. За наше прошлое! – Он вдруг неожиданно придвинулся к ней на широком полукруглом диване и, нежно поводя ладонью по обнаженной спине, стал говорить, касаясь губами ее щеки:

– Элиис, я всегда чувствовал, что между нами проскакивает какая-то искорка. – Его лицо сделалось откровенно-лживым. Паоло сел на своего любимого конька. – Я увидел тебя в ночь на Рождество и влюбился мгновенно… Эллис, поехали ко мне?

Она вздохнула. Ее обдавало то жаром, то холодом. Фу ты черт, зачем он все испортил этим предложением, ведь она почти поверила! Снова иллюзии. Он неисправим.

– Да, Паоло, а утром ты выкинешь меня и поставишь еще одну галочку в длинном списке своих любовниц. Слушай, а может, я окажусь под юбилейным номером? Может, мне будет полагаться бонус: каждому тысячному клиенту – приз от фирмы-производителя! Ты хороший производитель, Паоло, у тебя должно быть много детей по всему свету! – Она поднялась, чтобы уйти, но он дернул ее за руку и резко усадил обратно.

– Эллис, прости меня. – Он смотрел на нее очень серьезно. – Но к тебе я действительно испытываю слабость. Ты сама знаешь, что стоишь особняком в этом списке.

Она и сама на это надеялась.

– Да я вообще не в нем.

– Тем более что у нас одиннадцать лет разницы.

– Хорошо, что я была маленькой в самые счастливые твои годы!

– Эллис, не обижайся, это правда: когда я вижу тебя, мне никакие другие женщины не нужны.

Она посмотрела на него исподлобья:

– Да уж, это ты заучил наизусть…

– Что именно?

– Текст, по которому соблазняешь таких, как я.

– Почему ты так обо мне думаешь? – Паоло, кажется, слегка разозлился. – Я никогда не вру женщинам. И нет у меня никакого текста. Просто говорю, что приходит на ум.

– В таких случаях на ум приходит примерно одно и то же, причем не одному тебе и не одно тысячелетие, – язвительно заявила она. – Паоло, я правда пойду. Ты зря теряешь время.

– Хорошо. Только не пропадай. – Он неожиданно придвинулся и чмокнул ее в губы. И откинувшись к спинке дивана, прикрыл глаза от удовольствия, как будто смакуя послевкусие этого поцелуя. – Эллис, ты очень красивая. Это правда.

Она не слышала слов, которые он пробормотал себе под нос, провожая ее:

– Ну ладно, недотрога. Мы завоюем тебя другим способом!.. – А потом уже громче выкрикнул: – Ты хоть на свадьбу-то ко мне придешь?!

Почтенная публика начала оглядываться на них.

В ответ лишь громыхнула входная дверь.

3

И вот она снова в пустой гулкой квартире. Одна. Это ее первая ночевка без Беатрис и Цезаря. Ей даже страшно стало в темноте: а вдруг здесь кто-то есть? Она быстро пробежала по всему дому и включила свет. Потом телевизоры. И поняла, что от этого только хуже.

Эллис погрузилась в мягкий диван перед телевизором, запаслась хлопьями с молоком и предалась «бессмысленному прожиганию жизни», как всегда называла подобные занятия Беатрис. А что бы она делала на ее месте? Ну, во-первых, поправила себя Эллис со смешком, Беатрис на моем месте никогда не окажется. А во-вторых, она не сидела бы дома, а отправилась в один из любимых клубов. А там уж – как Бог даст, он Беатрис никогда не обижал… Нет, показываться сейчас на людях – выше ее сил.

Эллис медленно водила взглядом по стеллажам, по книжным полкам, пытаясь зацепиться хоть за какое-нибудь желание: почитать, полистать журналы, проверить свою электронную почту, наконец! Нет, ничего не хочется. Вот так люди сходят с ума.

Вдруг в ней отчетливо толкнулась какая-то неясная, но очень ощутимая мысль, что-то она хотела сделать еще лежа в клинике! И это «что-то» было единственным, из-за чего стоило возвращаться домой. Фотоальбомы! Ей срочно надо проверить, нет ли среди старых флорентийских фотографий карточки Паоло. А может быть, он встречается на их семейных снимках, там же часто фотографировались и друзья, и дальние родственники, все вперемешку, чуть ли не целой улицей. К тому же с четырнадцати лет она сама никуда без фотоаппарата не выезжала, и очень может быть, что где-нибудь проскочит ее ненаглядный. Вот это да! А ведь альбомов – почти с десяток. Можно растянуть просмотр на неделю. Хоть какое-то занятие. Можно бабушке позвонить, поинтересоваться… Да только вот как поинтересоваться, чтобы не вызвать лишних вопросов? К бабушке надо ехать. Дорого. Для этого нужно найти работу… Господи, зачем она об этом вспомнила?! Сердце только-только начало оттаивать, но теперь тоска снова сдавила его черным обручем, и настроение испортилось.

Эллис нехотя вынула первый попавшийся альбом. Если уж решила посмотреть… Она привыкла доводить все до конца. Из обложки высыпалась целая гора фотографий. Старые, пожелтевшие, черно-белые. Эллис вздохнула.

Наверное, ничего в этой жизни не бывает зря: альбом был папин. По отцу Эллис особенно сильно скучала в последние дни. Вот папа еще маленький мальчик, вот его школьные фотографии… Она тихо всхлипнула. Почему так получается: живет хороший человек, никому не мешает, имеет много друзей, приносит, в общем-то, пользу человечеству, он знает, как нужно жить, он уважаем, он любим, и вдруг… он – всего лишь тело в деревянном ящике. Она повела плечами. Нет, папа всегда останется живым для нее. Как будто они расстались, он уехал далеко, но он где-то есть и помнит о ней.

Смогла ли Беатрис заменить ей отца? Наверное, смогла. Даже больше: она заменила ей сразу обоих родителей, потому что Эллис никогда не знала, что такое материнская любовь. Мама вечно пребывала в бегах за чем-то неизвестным, но, видимо, гораздо более прекрасным, чем семья. Сама Эллис очень любила мать, но сильно робела, когда та, выбрав редкий момент, вознамеривалась с ней поговорить. Правда сейчас мама стала совсем другой. Это все Гарио…

Эллис вздохнула. Папа… а ведь его родителей она почти не запомнила. В Швеции ей, судя по всему, полагается кое-какая недвижимость: они с отцом были единственными наследниками. Хорошо, что бабушка и дедушка не дожили до того страшного дня. Она никогда больше не будет летать самолетом!.. Так Эллис сказала себе еще тогда, когда с замиранием сердца читала списки погибших в рейсе, с которого она пришла встречать отца. И, дойдя до фамилии Ларсен, даже не удивилась, просто почувствовала, будто ее ударили по голове…

Конечно, они пережили это горе. И быстрее всех – мама, выскочив замуж за Гарио уже через год. Эллис обиделась на нее тогда и перестала заходить совсем, забрала папины вещи из дома и зажила с Беатрис. Это было как раз два года назад. С тех пор она не летала на самолетах и даже во Флоренцию не наведывалась… Нет, папины фото она посмотрит как-нибудь потом, когда соберется с духом. А пока – во Флоренцию. И Эллис достала самый массивный альбом темно-зеленого цвета, который, помнится, оформляла еще бабушка Франческа. Поглаживая мягкий бархат обложки, Эллис улыбалась. Она любила Флоренцию и все, что с ней связывало. Несмотря на сильную привязанность к отцу, именно у маминых родителей ей нравилось больше всего. Она провела здесь лучшие месяцы жизни, которые смело можно было сложить в годы. Эллис вспомнила Франческу, как та стояла, деловито подбоченившись и кивая подбородком на нее, еще маленькую девчушку с косичками, промывая косточки своей младшей дочке:

– Эта свистушка умудрилась родить Эллис, и на том спасибо! Дальше уж мы сами справимся, а она пускай гуляет.

И действительно, Франческа была ей куда ближе мамы, именно бабушке Эллис начала поверять свои сердечные тайны. Кроме самой главной.

Про Паоло она не рассказывала никому: ни подружкам, ни отцу, ни бабушке. Не потому, что боялась насмешек, скорее наоборот: носила в ...

Конец ознакомительного фрагмента

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную версию.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.