Валерий ПанюшкинДвенадцать несогласных

Глава 1 Другая Россия

Верста свободы

Ночь накануне 24 ноября 2007 года я провел безмятежно. Без сомнений, без тревожных видений полудремы, без снотворных таблеток и успокоительных капель. По звонку, вернее даже по предваряющему звонок щелчку будильника, я легко поднялся, выскоблил щеки новеньким «жиллеттом» и вместо душа, благо дело было на даче, вывалялся в снегу. За окном еще не рассветало. Дети спали.

Пока я наливал себе в чашку бурый, как дизельное топливо, кофе и сгружал в тарелку фолкнеровскую яичницу с ветчиной, позвонила девушка, заменяющая у нас в газете начальника отдела политики:

– Валерий, вы сегодня пойдете на Марш несогласных?

– Коне-е-ечно! Какой же Марш несогласных да без меня!

– И завтра в Петербург на Марш несогласных тоже поедете?

– Обязательно, Аня!

– И в милицию опять попадете?

– Этого я обещать не могу. А надо? – Легкое и приятное предмаршевое волнение заставляло меня в разговоре с начальницей бравировать фрондерством, и начальница злилась.

– Зачем, зачем вы вечно все усложняете?

Выглядеть разумным и скромным было уже поздно, и я ответил:

– Вы мне за это платите.

Я оделся в два свитера, двое теплых носков, пуховую куртку, шерстяную афганскую шапку пакуль, привезенную из города Мазари-Шарифа в год, когда американцы входили в Афганистан, и ботинки на толстой подошве, которые когда-то были «Todd’s», а теперь превратились в бесформенные кожаные пузыри и избежали мусорного бака только ввиду удивительной их прочности. Еще я рассовал по карманам две пары перчаток. Когда часто ходишь на митинги, привыкаешь одеваться тепло.

На дороге все машины ехали мне навстречу, за город. Моя полоса была пуста. Я курил за рулем, слушал на полную громкость музыку, и это сочетание музыки, табачного дыма и скорости – веселило. Центр Москвы, как обычно в субботу утром, был пуст, если не считать армейских грузовиков и тюремных автозаков, расставленных на Садовом кольце и на Бульварном и в соединяющих их переулках. «Когда закончится нефть и наш президент умрет», – пела что есть духу в моей магнитоле группа «ДДТ». Не только машин, но и людей не было никого, если не считать людьми бойцов ОМОН, прятавшихся пока в своих автобусах с затемненными стеклами, и солдат, оцеплявших квартал за кварталом, мерзнувших в оцеплении, но не имевших приказа ни погреться, ни попрыгать на месте, ни даже вытереть из-под синих носов сопли.

– Эка вас опять понагнали, – присвистнул я, проезжая мимо в теплой машине и с чувством отчетливого по отношению к солдатам превосходства, каковое, впрочем, на Марше нивелируется одним ударом дубинки.

До Марша оставалось часа два. Но прежде чем Марш начнется, мне предстояло еще встретиться в кафе «Шоколадница» на Сретенке с членами политсовета Объединенного гражданского фронта Мариной Литвинович и Денисом Билуновым: обменяться секретными номерами телефонов, которые куплены накануне, никогда не использовались и, стало быть, не прослушиваются, договориться, как вечером поедем в Питер, но главное, мне кажется, – продлить хоть на час это трепетное предвкушение Марша, который, едва начавшись, скорее всего разочарует малочисленностью, вялостью и всеобщим «кто в лес, кто по дрова».

Кроме нас в кафе было еще четверо: двое молодых людей работали корреспондентами голландского, не то датского телевидения, крепкий улыбающийся мужчина за нашим столом работал Марининым охранником, крепкий мрачный мужчина в дальнем углу работал Марининым хвостом. Охранник рассказывал анекдоты, хвост смотрел в книгу и делал вид, будто умеет читать, корреспонденты говорили Денису Билунову на ломаном русском:

– Ми хотэйт снять один день из вашей жизнь. Ви наш герой. Whatever happens, ми будем просийт вас останавливайтс и комментировайт.

Денис улыбался. Забавно было представлять себе, как пятеро омоновцев потащат Дениса в автозак, заломав руки, а датские корреспонденты в этот момент попросят его остановиться и прокомментировать происходящее.

Когда кончились сэндвичи с ветчиной, мы вышли на улицу. Приставленный к нам шпион, вместо того чтобы расплатиться, показал официантке служебное удостоверение. Марине пришла эсэмэска, что все подземные переходы через Садовое кольцо закрыты под предлогом внезапно начавшегося ремонта. Мы шагали по солнечным и пустым переулкам. В Костянском переулке или в Даевом датские журналисты посреди «Мерседесов» и «Лексусов» разыскали проржавевший, с разбитым лобовым стеклом советских еще времен автомобиль «Победа» и просили Дениса записать первый комментарий на фоне этой машины. Им, видимо, казалось, что в фильме Москва должна выглядеть как Гавана, на которую в довершение всех тоталитарных бед сошел ледник.

Широкий проспект Сахарова был перегорожен с обеих сторон тройным милицейским кордоном. Несколько тысяч человек, пришедшие на Марш, долженствовали просочиться сквозь оцепление через пять или шесть рамок металлоискателей. Образовалась очередь, стоять в которой было довольно неприятно: по давно сложившейся традиции на все оппозиционные митинги власти пригоняют сотни по две бездомных, дабы показать, из какого пьяного сброда состоят противники Путина. Бездомные же за участие в политической жизни страны требуют водки и не требуют, чтобы им разрешили помыться.

Стоя в этой толпе, складывавшейся из интеллигенции, студентов и клошаров, я рассказывал друзьям байку про то, как давеча один оппозиционный политик, собираясь баллотироваться в президенты, ходил к одному известному банкиру просить денег на предвыборную кампанию. Встреча происходила в ресторане. Банкир ел устрицы. Едва политик вошел, банкир, выковыривая финдеклер из раковины, сказал ему: «Так, значит, ты хочешь в президенты? А ты хорошо подумал? А ты подумал, что жену твою Таню и сына твоего Вадика завтра украдут и ты их никогда не найдешь?» Политик стушевался. Покрылся красными пятнами, пробормотал что-то, раскланялся и ушел. И едва он ушел, банкир сказал оставшимся за столом посредникам в этих переговорах между политикой и бизнесом: «А что? Он просит двадцать миллионов моих, между прочим, денег. Могу я узнать, зассыт ли он при первом же наезде?»

Друзья смеялись байке. Очередь подвигалась медленно. В толпе, стараясь не пропустить ни одного лица, планомерно, как пахарь распахивает поле, ходили оперативные сотрудники ФСБ с видеокамерами. Не сговариваясь, мы с Мариной обратились к одному из них:

– Можно привет передать?

– Можно, – оперативник навел на нас камеру.

– Приве-ет! – закричали мы, размахивая руками и улыбаясь, как провинциальные школьники, приехавшие на экскурсию в Кремль и нечаянно попавшие под объективы Центрального телевидения.

Митинг был, разумеется, скучным. Лидеры различных лилипутских оппозиционных партий больше заботились не о том, чтобы увлечь толпу пламенными речами, а о том, чтобы времени на выступления лидерам каждой партии отводилось поровну, чтобы партийные флаги в толпе не перемешивались и чтобы никто, не дай бог, не подумал, будто где-то там на мостовой одетый в пиджак и галстук активист либеральной партии СПС обнимается с одетой в кожаную косуху активисткой национал-большевиков Лимонова, а сине-белый либеральный флаг над их головами ластится к черно-белому лимоновскому молоту и серпу.

– Не могу видеть серпы и молоты, – сетовал лидер либералов Борис Немцов, взбираясь в кузов грузовичка, служивший импровизированной трибуной. – Они моих родственников убивали в Гражданскую.

Толпа стояла безучастно. Выступления ораторов то и дело заглушались специальной машиной, про которую Немцов говорил, что она называется резонатором Гельмгольца. Резонатор был установлен в соседнем переулке и завывал так, будто город вот-вот подвергнется бомбардировке. Внутри резонатора сидели сотрудники ФСБ, и непонятно было, как у них-то самих не лопаются уши от воя, который производила вверенная им техника.

Интересно было только таджикским гастарбайтерам, которые строили на проспекте Сахарова новый многоэтажный дом. Они побросали инструменты и наблюдали митинг со строительных лесов. Интересным было только выступление молодой активистки СПС Маши Гайдар. Она возмущалась царящим в стране беззаконием и обещала президенту Путину, что его-то, дай срок, будут судить по закону и с полным соблюдением гражданских прав.

– Уже сейчас, – кричала Маша, – я могу зачитать вам, господин президент, ваши права. Вы имеете право хранить молчание. Вы имеете право на один телефонный звонок. Вы имеете право на адвоката…

В конце митинга с кузова грузовичка огласили резолюцию. Дело было накануне парламентских выборов и за три месяца до выборов президентских. В резолюции говорилось, что если выборы пройдут не свободно, если все партии не получат равного доступа к телеэфиру, если не все кандидаты в президенты будут зарегистрированы, если произойдут все эти нарушения Конституции, которые к тому времени и так уже очевидно произошли, то несогласные станут протестовать. Предполагалось, что лидеры митинга теперь отнесут эту резолюцию в Центральную избирательную комиссию, а толпа разойдется по домам. Митинг на проспекте Сахарова был разрешен властями. Шествие после митинга разрешено не было. Но надо ли врать, будто стоявшие в кузове грузовичка лидеры коалиции «Другая Россия» Гарри Каспаров и Эдуард Лимонов действительно собирались сейчас пойти в ЦИК вдвоем и не надеялись, что толпа увяжется за ними? Врать не надо. Надеялись.

Каспаров и Лимонов спустились на мостовую. В окружении охранников и соратников пошли в сторону метро. Толпа подалась следом. Какое-то время мы двигались по оцепленному милицией коридору, но, шагая в начале колонны, чувствовали вес и силу толпы у себя за спинами.

– Идем! Идем! Мы идем! – говорил лидер московского Объединенного гражданского фронта Александр Рыклин.

– Идут! Идут! Они идут! – испуганно пищали милицейские рации.

Мы вышли на Садовое кольцо. Шагали пока еще по тротуару, но все быстрее. Чтобы получше нас контролировать, какой-то милицейский начальник велел перекрыть на Садовом кольце движение, и это была ошибка. Машины помешали бы нам прорваться, а теперь за выстроившимся вдоль тротуара милицейским оцеплением не было ничего, кроме пустой улицы. Быстрее! Почти бегом! Взявшись за руки! «Нам нужна другая Россия!» – крикнул кто-то в толпе. Толпа подхватила, и по гулу голосов мы, не оборачиваясь, поняли, сколько нас. Сколько нас! Над нашими головами взмыли свернутые было транспаранты и флаги. «Нам нужна другая Россия!» Быстрее! Почти бегом! Взявшись за руки! «Рвем кордон! – крикнул за моей спиной кто-то понимающий, что толпой можно управлять, если твои приказания не противоречат ее смутной рокочущей воле. – Рвем кордон!»

Мы обернулись лицом к теснившим нас милиционерам, и это их оцепление, эта их отработанная на тренировках техника сдерживания толпы, эта их сплошная стена из щитов, эти их руки в замок – все это лопнуло, как гнилая нитка. Толпа выплеснулась на проезжую часть Садового кольца. Шедшие за нами люди перенесли нас через дорогу, как река несет щепку. Мы вошли в улицу Мясницкая. Она была пуста. Только в дальнем ее конце маячил омоновский кордон, усиленный тяжелой техникой. Но до кордона у нас было метров восемьсот или даже целая верста свободы. И если не пройти эту версту под развернутыми флагами и с гордо поднятой головой, то грош нам цена.

Мы шли и улыбались. Люди, перепугавшиеся в 1999 году взрывов в московских домах, желавшие порядка в ущерб свободе, сами просившие над собой твердой власти и считавшие Путина необходимым для страны российским Пиночетом. Попустившие вторую чеченскую войну, потому что не хватало мозгов вообразить себе мир. Разрешившие власти отнять у нас свободное телевидение, потому что владелец его был несимпатичным человеком. Согласившиеся, после того как захвачен был террористами театральный центр на Дубровке, что нельзя давать врагам слово и нельзя показывать контртеррористические операции в прямом эфире, потому что надо же понимать. Согласившиеся всюду видеть врагов и сами причисленные к врагам. Мы шли и улыбались. Не хотелось даже курить на ходу, как не хочется курить в горах или на море. Хотелось дышать.

Время от времени из глубины Мясницкой направлялось нам навстречу подразделение ОМОНа. Офицер выстраивал бойцов поперек улицы, но бойцы не останавливали нас. Пропускали, расступались. И только если бабушки били бойцов по каскам легкими пластмассовыми древками от знамен, бойцы отнимали у бабушек древки. Я не сразу понял, что пропускавшие голову нашей колонны омоновские цепи не то чтобы ослушивались приказа, а смыкались за нашими спинами, отрубая от нашего шествия по кусочку хвост и постепенно лишая нас подпиравшей сзади силы.

К тому времени, как мы прошли Мясницкую, инерция нашего движения иссякла. Кордон, перегораживавший улицу в конце, выглядел настолько плотным и решительным, что ясно было: сейчас нас начнут бить. Шагавший рядом со мной лидер молодежного крыла партии «Яблоко» Илья Яшин пытался свернуть толпу в переулок и увести от омоновских дубинок, но куда там. Илья даже забрался на крышу припаркованного у тротуара автомобиля и стал кричать людям, чтобы заворачивали, заворачивали, но никто его не слушал. Эта попытка избежать столкновения обернулась только тем, что в вечерних новостях на государственном телевидении из всего Марша несогласных показали, кроме пьяных бездомных, одного Илью Яшина, топтавшего чужой автомобиль и наглядно демонстрировавшего, какие вандалы все эти противники действующей власти.

Деваться нам было некуда. Мы подошли вплотную к цепи ОМОНа. Дюжие бойцы в касках рассекли нашу толпу, как и положено по их военной науке, на сектора, принялись бить дубинками и заталкивать в тюремные автозаки. Я видел, как задерживали Каспарова. С него слетела шапка. Толпа дважды отбивала его, но не смогла отбить. Лимонов куда-то пропал. Илья Яшин, которому я позвонил спросить, где он, отвечал: «Где я могу быть? Сижу в омоновском автобусе».

Журналистов в общем не трогали, если только те не подворачивались под горячую руку. Но чтобы боец ОМОН считал тебя журналистом, надо было носить особый флуоресцентный жилет. А я на заседании Общественной палаты, когда обсуждался закон о введении в обиход этих жилетов, долженствовавших выделить журналистов из толпы во время массовых волнений, от жилета отказался. Я сказал, что евреям в Третьем рейхе желтые звезды на одежду нашивали тоже для их же безопасности, а кончилось газовыми камерами. Теперь носить журналистский защитительный жилет мне было западло, и я, честно говоря, жалел об этом.

Когда толпу теснили и рассекали, я оказался в одном секторе с Машей Гайдар. Она была в хорошенькой шубке, в модных сапожках, хрупкая и красивая. В ожидании ареста мне нечем было заняться, кроме проявлений рыцарственности. Я взял Машу под локоть, стараясь защитить от толчков и ударов. Омоновский полковник, голубоглазая бестия, из тех, что идут в милицию ради удовольствия доставлять другим людям боль, когда кровавая жатва его отряда дошла до нас, крикнул вдруг: «Этих не трогать!», видимо, посчитав нас случайно оказавшейся на улице влюбленной парочкой. Так я узнал, что влюбленных при разгоне маршей не трогают.

Мы остались на улице. Из отъезжавших от тротуара автозаков слышались глухие удары и крики. Маша стучала кулаками в железные борта грузовиков:

– Перестаньте бить! Перестаньте бить людей, сволочи!

Подозрительная личность

Остаток дня мы провели с Машей, разъезжая по городу. Как только Марш был разогнан, мы вместе с тридцатью активистами, избежавшими ареста, добрались на метро до Центральной избирательной комиссии с целью все же передать резолюцию митинга. Там Маша предъявила удостоверение кандидата в депутаты, ее пропустили через оцепление, но, пропустив, немедленно затащили в автозак, увезли от ЦИКа подальше и выпустили на улице Полянка. Маша звонила, говорила, что сидит в кафе, просила за ней приехать. Полчаса спустя в кафе посредством коньяка я пытался как-то унять Машино возмущение полицейским произволом.

– Они не имеют права задерживать кандидата в депутаты иначе как с санкции генерального прокурора! – говорила Маша.

– Не имеют, – кивал я, потягивая из чашки чай молочный улун, немного подстывший и действительно отдающий молоком. – Но задерживают.

В кафе было людно. Четыре молодые женщины за соседним столиком галдели о шмотках, о деньгах, о работе, о любовниках, о детях, о театре, даже иногда о книгах. Но им не было дела ни до нас, ни до демократии, ни до Марша. Официант непонятного пола склонялся над нами и говорил: «Попробуйте чизкейк».

Потом мы ездили по отделениям милиции, где тем временем следователи допрашивали Каспарова и других наших товарищей. Потом ездили в суды, где задержанных судили. Теоретически процессы считались открытыми, но попасть в суд было нельзя: на входе стоял милицейский кордон, никого внутрь не пускавший и огораживавший перед входом в суд небольшую площадку на тротуаре. Из здания Басманного суда четверо приставов вынесли и на эту площадку положили человека без сознания. Мы кричали, чтобы приставы вызвали «Скорую». Скорая долго не приезжала.

Ближе к полуночи мы расстались. Я высадил Машу на залитой огнями и спешившей по веселым субботним делам Тверской улице, бросил машину в тверских переулках у ресторанчика, где гудела азербайджанская свадьба, и пошел в метро. В подземном переходе, который ведет к Ленинградскому вокзалу, прямо на полу сидела нищенка и держала на руках кулек из одеяла, в котором предполагался младенец. Никто не подавал ей. Москвичи уверены, что нищие – это мафия, которую контролируют кавказцы и облагает данью милиция. Точно так же как про участников Маршей несогласных уверены, будто мы экстремисты, которых финансирует и направляет американское ЦРУ. А про Владимира Путина – будто он отец нации и навел в стране порядок. И переубедить никого нельзя. Женщина кормила кулек грудью, а я прошел мимо, ни рубля не подав кульку.

На перроне было тесно и грустно. Тут и там иностранные туристы, особенно японцы, сложив свои чемоданы в огромные кучи, дисциплинированно ждали какой-то команды. Громкоговоритель в промежутках между объявлениями об отправлении поездов увещевал: «Граждане пассажиры, при обнаружении подозрительных личностей немедленно сообщайте сотруднику милиции…» Как выглядят подозрительные личности, громкоговоритель не уточнял, полагая достаточным знать, как выглядит сотрудник милиции.

При входе на платформу дежурил вооруженный патруль. Сержант повертел в руках мой билет и нехотя пропустил меня к поезду. Громкоговоритель над головой, напомнив гражданам пассажирам, чтобы «во избежание террористических актов» были бдительны, тут же заиграл бравурный марш, почти гимн Москвы, в тексте которого рифмовались «купола» с «колоколами», «золото икон» с «летописью времен», каковая тавтологическая летопись, в свою очередь, рифмовалась с «прейскурантом цен», красовавшимся на двери маленького кафе в начале платформы.

Я подошел к своему вагону и протянул билет проводнице. Молодая женщина взяла его, как берут в руки телеграмму о смерти близкого родственника. Глаза ее забегали, руки задрожали, и губы прошептали милиционеру, стоявшему поодаль:

– Это он.

– Это я, – подтвердил я. – А что?

– Здравствуйте, мне нужно задать вам несколько вопросов, – подоспел милиционер, козырнул и представился.

– На каком основании вопросы?

– Вот факс, – милиционер протянул мне плохо пропечатавшийся листок. – Из ФСБ.

На скрученном в рулончик куске факсовой бумаги значилось: проверить гражданина Панюшкина В В купившего билет на поезд номер такой-то вагон такой-то место такое-то в связи с исполнением закона такого-то о противодействии экстремистской деятельности. Знаков препинания не было. Я ли купил билет в связи с исполнением закона или в связи с исполнением закона меня следовало проверить – понять было нельзя. Внизу листка, там, где должна была стоять подпись должностного лица, направившего это предписание в вокзальное отделение милиции, был только наискось оборванный край.

– И как же вы будете проверять? – поинтересовался я у милиционера.

– Давайте отойдем в сторонку. Несколько вопросов. Недолго.

Мы отошли. Милиционер спросил, где я живу, где работаю, куда и с какой целью еду, не состою ли в какой-нибудь экстремистской организации. Я ответил, что живу по адресу такому-то, работаю в газете «Ведомости», еду в Санкт-Петербург писать про Марш несогласных и ни в какой экстремистской организации не состою. Пока я исправлял в милицейском протоколе орфографические ошибки, подтверждал, что «с моих слов записано верно» и расписывался, милиционер сказал доверительно:

– Это вас, наверное, из-за газеты проверяют. Наверное, в какой-то не такой газете работаете.

Я кивнул. На самом деле я прекрасно знал, почему меня проверяют. Эти проверки начались с 14 апреля 2007 года, когда я имел неосторожность во время очередного Марша несогласных в Москве попасть в милицию. Марш тогда начинался на Пушкинской площади. У участников Марша не было в руках никаких плакатов или флагов, были только розы. По закону нас нельзя было считать демонстрантами, а можно было считать просто гражданами, прогуливавшимися по центральной улице города с цветами в руках. Мы ничего не выкрикивали. Но бойцы воронежского ОМОНа (нарочно привезенные из провинции, чтобы во время разгона кипела в них провинциальная ненависть к столичным хорошо одетым людям) преградили нам путь. Как только Каспаров попытался объяснить бойцам, что нельзя запрещать людям просто идти по улице, бойцы скрутили его и всех, кто шел с ним рядом, и меня в том числе. Нас долго держали в автобусе, но, правда, в тот раз не били. Даже когда один из наших товарищей выдавил стекло, выпрыгнул на улицу и бежал. Офицер ОМОНа тогда зашел в автобус, пожурил нас за выдавленное стекло, сказал: «Нам же на этом автобусе обратно в Воронеж ехать. Мы же замерзнем». А потом пожаловался нам, что омоновцам мало платят, и разрешил выйти покурить. В отделении милиции начальник, пожилой майор, встретил нас радушно, по камерам рассаживать не стал, а предоставил нам актовый зал. Каспарова же позвал к себе в кабинет и там, в кабинете, попросил разрешения с Каспаровым на память сфотографироваться. Мы просидели в отделении пять часов, о нашем задержании составили протоколы, и с тех пор мое имя попало в негласный список подозрительных. Теперь всякий раз, когда я покупаю билет на самолет или поезд, информация о том, что я собрался куда-то ехать, попадает в спецслужбы, и ко мне в вагон подсылают милиционера. Настоящих лидеров «Другой России» задерживают в случае таких проверок надолго, стараются, чтобы они не успели на Марш или вообще отстали от поезда. А мне – просто напоминают, что Большой Брат, дескать, за мною следит. Я прекрасно знал это. Но Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГ» велит кричать, когда тебя арестовывают. И я стал кричать: я позвонил всем знакомым, рассказал, что меня задержали на вокзале. Через полчаса о моем пятиминутном задержании трубила радиостанция «Эхо Москвы», и я, совершенно этим обстоятельством удовлетворенный, собрался в вагон-ресторан ужинать. В купе, кроме меня, никого не было. На время своего отсутствия я попросил проводницу запереть дверь. Женщина смотрела на меня испуганно: в ее сознании я был опасным преступником, которого она сдала властям и которого власти отпустили, и вот я теперь еду у нее в вагоне и бог знает какую учиню над нею месть. О презумпции невиновности она, вероятно, и не слыхивала, зато о подозрительных личностях слышит постоянно.

Я шел по вагонам. Из титанов пахло угольным дымом. В коридорах стояли люди в домашней одежде и внимательно вглядывались в темные окна. За окнами вдоль железнодорожного полотна тянулась в основном помойка, которой, по меткому замечанию драматурга Гришковца, принято любоваться и про которую принято говорить с патриотическим чувством: «Какая красота!»

– Красота все-таки! – сказал мне, кивая в окно, мужчина в трусах и в майке, когда я проходил мимо.

Времени было полночь. За окнами была пустота. Поезд проезжал по темному участку леса. Опушка завалена была мусором, который пассажиры выбрасывают на ходу из окон. Видны были только черные тени сосен, белая заснеженная земля да отравлявшие белизну снега кляксы пластиковых пакетов. И пахло жареным луком.

Вагоны-рестораны в отечественных поездах – известного свойства, и ужины в них тоже свойства известного. На закуску подают увенчанный красивой и накрепко замороженной розочкой из сливочного масла бутерброд с красной икрой либо язык с хреном, напоминающий войлочную стельку. На первое подают солянку или борщ в горшочке, причем горшочки, подобающие этим яствам, друг от друга отличаются, тогда как сами яства – нисколько. На второе подают свиной эскалоп в кляре либо в кляре же осетровое филе со сложным гарниром. Смысл гарнира – в том, чтобы пассажир мог отличить мясо от рыбы, ибо на вкус их отличить никак нельзя. Но это и не важно: считается, что всякое блюдо радует, если закусывать им водку. Водка в поезде всегда подается «Синопская», но если заказать, например, водки «Русский стандарт», то заботливый бармен нальет «Синопской» из бутылки от «Русского стандарта». Чай в меню значится непременно индийский, даже после того как правительство Индии отказалось купить у России подводную лодку, не сумевшую на испытаниях попасть никуда ни одной ракетой, и санэпидслужба России заявила в ответ, будто индийский чай сплошь заражен капровым жуком. Ничего, пьем и с жуком.

До самого закрытия, то есть, почитай, до Бологова, из прикрепленного под потолком телевизора поступает видеозапись патриотического концерта «Россия, вперед!». Деятели культуры на экране поют мужественную песню «Как упоительны в России вечера», известную в творческих кругах под уменьшительным названием «Какупа», либо же девичью – «Вдоль ночных дорог». Выглядят деятели культуры подобающе – они на высоких каблуках, в нижнем белье и практически без верхней одежды. Вклинивающаяся в концерт духоподъемная речь новоиспеченного отца нации любовно из записи вырезана видеопиратами. Одним словом, в вагоне весело, свободных мест нет, и принято подсаживаться за столики к совершенно незнакомым людям, знакомиться, врать о себе с три короба, говорить, будто ты инженер лифтового хозяйства, будто едешь в Петербург проектировать сверхзвуковой лифт в строящейся Башне Газпрома и будто последний отпуск провел, путешествуя то ли по монастырям Шаолиня, то ли по самым грязным барам Каракаса.

Я уже справился с языком, с солянкой, с сотнею граммов водки и готовился приступить ко второй сотне под бог знает что в кляре, когда к моему столику подошел седой и грузный мужчина лет пятидесяти.

– Разрешите? – мужчина кивнул на место напротив меня.

– Пожалуйста, – промычал я с полным ртом, сопровождая мычание пригласительным жестом.

– Сережа, – протянул руку мой новый знакомец.

– Валера, – пожал я руку.

Мы заказали водки. Тяжело облокотившись на стол и подпирая тяжелую голову тяжелыми кулаками, Сережа смотрел на меня тяжелым взглядом и задавал вопросы. Сколько мне лет, где работаю, женат ли, есть ли дети и ходит ли в школу младшая девочка. Я отвечал, не задумываясь, и после первого раунда вопросов Сережа поднял рюмку:

– Ну давай выпьем за знакомство.

Я опрокинул рюмку, обратив только внимание, что попутчик мой из своей рюмки отхлебнул не больше половины. А он уже продолжал вопросы: зачем еду в Петербург, как связался с несогласными, не американцам ли принадлежит моя газета, не американский ли шпион Гарри Каспаров.

– Ну, – сказал попутчик наливая мне полную рюмку, а в свою рюмку подливая несколько капель, – давай, Валера, выпьем за Россию.

– Давай, – я протянул через стол рюмку, чтобы чокнуться.

– И ты выпьешь? – попутчик посмотрел на меня, что называется, свинцовым взглядом, как смотрит иногда президент Путин на западных журналистов, ибо именно так учили его в КГБ смотреть на врагов.

Я выпил. Попутчик мой поставил непочатую рюмку на стол, тяжело вздохнул и проговорил:

– А ведь мы тебя сейчас брать будем, Валера. Я полковник ФСБ Щеглов.

Я улыбнулся. Как в случайных знакомствах с девушками всякая пьяная сволочь представляется кинорежиссерами или нефтяными магнатами, так в случайных знакомствах с мужчинами всякая пьяная сволочь представляется офицерами ФСБ. Это придает значительности. И я улыбнулся. Но Щеглов продолжал.

– И ты думаешь, мы будем брать тебя за Марши несогласных? Нет, Валера! Ошибаешься! Ты битцевский маньяк. Ты убил четверых девочек. Детей, Валера! Они дети были, а ты убил их!

У меня по спине побежал холодок. Историями про битцевского маньяка действительно на протяжении последних нескольких месяцев пестрели страницы желтых газет. Легко было предположить, что в пьяном сознании Щеглова (или как его там) перемешались все последнего времени мифологемы, властвующие умами россиян: патриотизм, ФСБ на страже Родины, американские шпионы, битцевский маньяк… Двинуть просто пьяной сволочи промеж ушей, допить водку, сунуть сто рублей официантке, чтобы не вызывала охрану, и пойти спать. Но предательский холодок бежал по спине, и кровь бросилась в голову, и в висках стучало – от осознания беспроигрышной подлости, породившей в пьяном мозгу моего попутчика эту псевдофээсбэшную псевдоспецоперацию по моему задержанию. Я-то и все, кто участвует в Маршах несогласных, – мы готовились к репрессиям, мы часто о них разговаривали, но представляли себе, что арестованы будем за несанкционированные митинги, за антиправительственные статьи, за публичную оппозиционность. И как же я не подумал? Битцевский маньяк! Молодые лимоновцы сидят же не за то, что расклеивали антиправительственные листовки или готовили Марши несогласных. Сидят же как миленькие за распространение наркотиков, несмотря на то, что наркотики подкинуты им оперативниками во время задержания. И даже их родители верят в причастность собственных детей к наркоторговле. Михаил Ходорковский сидит же не за то, что пошел в политику, а за отмывание денег. Манана Асламазян попала же под следствие не за то, что руководила свободной школой журналистики, а за контрабанду. Идиот! Ты надеялся подвергнуться репрессиям за свободолюбивые статейки? Хрен тебе! Что ты будешь делать, если подвергнешься репрессиям за хорошо срежиссированное в видеомонтажных ФСБ изнасилование малолетних? Каково тебе будет, когда ни друзья, ни родные дети, ни даже родная мать не поверит, что доказательства твоей виновности, приведенные в желтых газетах и телевизионной программе «Чистосердечное признание», – фуфло с первого до последнего слова?

Идея записать меня в битцевские маньяки была такой подлой, что я даже на секунду поверил, будто вокруг меня действительно происходит спецоперация, а человек, сидящий напротив меня – действительно полковник ФСБ. Я сграбастал его за шиворот и притянул через стол к себе. Меня обдало смрадное дыхание. Изо рта Щеглова воняло гнилью, окурками и чесноком.

– В глаза мне смотри! – крикнул я. – В глаза! Кто ты?

– А-а-а! Испугался? – расплылся Щеглов в пьяной улыбке.

– В глаза! Кто ты? – Я вспомнил фразу, которую кричала не желавшему представляться сотруднику ФСБ одна из матерей Беслана. – Кто твои отец и мать?

Я, наверное, кричал довольно громко. Все посетители ресторана обернулись на меня, а официантка, полная блондинка, едва протискивавшаяся между рядами столиков, подошла и примирительно сказала:

– Мальчики, ну не ссорьтесь.

Я разжал руки, и Щеглов, не удерживаемый больше мною, упал лицом на стол, перевернув так и не выпитую рюмку и заехавши ухом в недавно принесенный ему заправленный майонезом салат. Сопровождавшие поезд охранники как по команде вошли в вагон-ресторан, подняли Щеглова и унесли прочь. Я спокойно расплатился. Допил чай с капровым жуком. И собирался уж было брести по вагонам к своему купе, но тут поезд остановился на большой станции, и это была Тверь.

Двери вагонов растворились. Посетители ресторана и немногие полуночники из других вагонов вышли на платформу покурить. Я тоже вышел. Поезд должен был стоять как минимум минут десять. Я закурил и направился к своему вагону по платформе. У вагона рядом с проводницей стоял прилично одетый и совершенно трезвый молодой человек. Он сказал, поджигая сигарету:

– Ужасная сцена была сейчас в ресторане. Но вы хорошо держались.

– В смысле? – переспросил я, не припоминая, чтобы этот молодой человек был среди посетителей ресторана.

– Ужасно, когда вот так напьются и представляются офицерами ФСБ. Понимаете? Я тоже имею некоторое отношение к конторе, и мне неловко.

– Вы что, сговорились? – Я посмотрел на молодого человека и тут же подумал, что, может быть, они и впрямь сговорились, выбросил окурок под поезд и ушел в вагон, попросив проводницу открыть мне купе.

В темном купе, не раздеваясь, спал на нижней полке мужчина, по комплекции своей достойный того, чтобы служить в спецназе. Я понимал, что мною овладевает усиленная, возможно, водкой мания преследования. Но все же я снял с вешалки куртку, подхватил рюкзак и вышел из поезда вон. Поезд тронулся. Я остался на платформе. Проводница поспешила закрыть дверь, чтобы я не передумал и не вспрыгнул на ходу. Самые худшие ее подозрения оправдались. Я в ее глазах был преступником, раз уж соскочил в Твери, имея билет до Санкт-Петербурга.

Между Москвой и столицей

«Где ты? – послал я эсэмэску Марине Литвинович с секретного номера на секретный номер. – Меня обложили в поезде. Пришлось соскочить в Твери. Не подберешь ли?»

Последний раз в тот вечер мы виделись с Мариной возле Басманного суда, где судили Каспарова. Я знал, что Марина, опасаясь задержания, на завтрашний питерский Марш поездом не поедет, а поедет на автомобиле, взятом в прокат на имя охранника. В это самое время Марина должна была проезжать по шоссе приблизительно Тверь.

На платформе было пусто. Через час по расписанию останавливались в Твери один за одним несколько московских поездов типа «Красная стрела». Можно было сесть на любой из них, но поездом ехать не хотелось: недавние события развили во мне по отношению к поездам какую-то клаустрофобию. Я гулял по платформе пять минут и даже начал мерзнуть, пока в кармане брякнула ответная эсэмэска от Марины: «Встречаемся у Грегора. Только не приводи их с собой».

Про кафе «У Грегора», лучшее, по-моему, кафе на трассе Москва – Петербург, Марине рассказал я. Это кафе в лесу под Тверью держали молодой армянин по имени Грегор и русская его жена по имени Олеся. Кафе представляло собою недостроенную деревянную будку. Отапливалось кафе дровяной печкой. Там не было канализации и даже водопровода. Но Грегор готовил фантастический шашлык. Будучи христианином, он ездил, однако, за мясом на халяльную бойню, которую держали чеченцы, и утверждал, что, дабы правильно резать скот, надо жить по шариату. Дети Олеси и Грегора каждый день ходили, взявшись за руки, в школу вдоль шоссе километров за пять в соседнюю деревню. На дороге туда проезжавшие по шоссе фуры забрызгивали грязью старшего мальчика, на дороге обратно – младшего. Но машин мальчики не боялись, боялись только одичавших собак.

Я вышел из вокзала и разбудил таксиста, спавшего в своей машине, припаркованной на вокзальной площади. Узнав, что ехать надо за город, таксист почему-то снял с крыши желтый маячок с шашечками, означающий, что машина эта – такси. Не знаю, почему провинциальные таксисты всегда так делают. Марина Литвинович могла бы не волноваться, что я приведу за собой хвост. Даже несмотря на совершенную пустоту привокзальной площади в этот час, я велел шоферу заложить пару проверочных петель по городу. Город был завешан плакатами «План Путина – победа России». Областной драматический театр тоже был украшен портретом президента и опять каким-то лозунгом про его несуществующий план. Я рассказал шоферу байку о недавнем проходившем в этом театре съезде сторонников Путина. На съезде, рассказывал я, выступал депутат Тверского законодательного собрания и настолько зарапортовался в верноподданнических своих излияниях, что сказал под конец: «Предлагаю, раз уж учредительный съезд нашего движения в поддержку Владимира Владимировича Путина проходит в Твери, то и штаб-квартиру движения тоже устроить в Твери – на полпути между Москвой и столицей!» Шофер смеялся. Про депутата этого шофер рассказывал, что тот известный в городе вор, что при коммунистах работал в горкоме комсомола, в горбачевское время был яростным демократом, в девяностые входил в черномырдинскую партию «Наш дом Россия», а теперь что же и удивляться…

– И ведь носит такую гниду земля, – резюмировал шофер философски.

Хвоста за нами не было. Мы выехали на шоссе, даже по ночному времени заполненное фурами, везшими из Европы в Москву через Финляндию и обратно разные товары в обмен на нашу нефть. И пошли мелькать по сторонам версты. И реагент из-под колес стал пылить нам в очи. И я ненадолго заснул, убаюканный однообразием Отчизны.

– Эй, просыпайся, – толкнул меня шофер. – Этот твой Грегор, что ли?

Мы и впрямь стояли на бетонной площадке возле кафе «У Грегора», а сам Грегор колдовал у мангала под навесом и приветливо махал нам рукой. За те полгода, что я здесь не был, Грегор, строивший кафе и дом по принципу «ни дня без прибитой доски», успел соорудить над домом невзрачную, но добротную мансарду, а в кафе успел застеклить окна, которые прежде затянуты были просто полиэтиленовой пленкой. Еще у входа в кафе появилась собачья будка, а в будке поселился огромный, но неприлично добродушный для сторожевого пса щенок кавказской овчарки.

Мы поздоровались с Грегором за руку. Вернее, я пожал ему запястье, потому что руки у него были измазаны в специях и мясной сукровице.

– Проходи внутрь, там уже все твои собрались, – сказал Грегор, разворачивая тонкое, как пуховый платок, полотно нутряного бараньего жира и укутывая жиром баранье сердце и почки. – Тебе ханский шашлык?

– Ханский, Грегор, ханский.

– Проходи, только света нет. И Чубайс сломался.

Чубайсом Грегор называл бензиновый генератор тока, без которого за пределами Москвы электроснабжение бывает только спорадическое. Я вошел в кафе. Там было тепло натоплено. У самой двери я столкнулся с Олесей. Она, кажется, опять была беременна. У нее в руках было два блюда с зеленью. И она приветливо со мной поздоровалась.

Внутри все столики были заняты активистами Маршей несогласных. Их было человек десять, да плюс еще водители и охранники. Они ели сыр и говорили вполголоса. На центральном столике разложена была карта Санкт-Петербурга, и несколько человек, включая мою Марину, склонялись над нею. Небольшая деревянная зала кафе освещалась только свечами. Тени людей при этом живом освещении вырастали до потолка и трепетали на неровных стенах. Вся картина в целом выглядела так, как будто ее писал Жорж де Латур. А склонившиеся над столом люди выглядели как заговорщики. Они и были заговорщики. Я знал здесь почти всех. С некоторыми дружил.

Не хватало только Гарри Каспарова: накануне вечером Басманный суд присудил ему пять суток ареста за утренний Марш по Мясницкой – первый в жизни чемпиона мира по шахматам тюремный срок.

Глава 2 Марина Литвинович: молодая женщина, склонившаяся над картой

Информационные угрозы

Высокая деревянная дверь медленно закрылась, замок щелкнул, и Марина осталась снаружи. Стриженая блондинка с растерянным лицом: губы склонны обидеться, глаза – рассердиться. Внутрь, в кабинет главы президентской администрации Александра Волошина, вошли только министр печати Михаил Лесин, человек, умеющий важничать даже в бане, глава Первого телеканала Константин Эрнст, располневший медийный красавец, и глава Второго телеканала Олег Добродеев, администратор, из черт лица которого запоминаются в первую очередь очки. Была пятница, 25 октября 2002 года. Двое суток, как террористами под предводительством Мовсара Бараева захвачены заложники в театральном центре на Дубровке. Промозглая Москва. Улицы вокруг театра перегорожены, журналисты и родственники заложников осаждают милицейский кордон, президент Путин молчит и не показывается на публике… А традиционное пятничное посвященное медийной политике совещание у главы президентской администрации происходит без Марины Литвинович.

Марина стояла у закрытой двери и не понимала пока, что она больше не эксперт, к мнению которого прислушиваются. Что никогда, ни напрямую, ни опосредованно через Волошина не сможет больше влиять на принятие президентских решений. У нее в руках была папка с еженедельным докладом «Информационные угрозы и рекомендации по их устранению». У нее в сумке спал вечно подключенный к Интернету ноутбук. Ее документы о приеме на работу в администрацию президента лежали на рассмотрении у главного кремлевского кадровика Виктора Петровича Иванова, и она не думала «всё, приехали, суши весла». Она вообще не думала, что совещание у Волошина – это большое аппаратное счастье. Думала про перепуганных заложников в театральном зале: без сна, без воды, с тем собачьим выражением на лицах, которое называется «стокгольмский синдром». Думала про перепуганных родственников за милицейским кордоном, отчаянных, но не позволяющих себе крик, как будто от крика могут сдетонировать разложенные по театральному залу бомбы. Думала про президента Путина, который как-то, хотя бы по телевизору, должен же быть вместе с этими людьми, иначе проиграет.

Давным-давно в школе Марина написала работу «Ошибки Парижской коммуны» – ей всегда было интересно думать, почему люди проигрывают и почему выигрывают. Давным-давно в школе, когда учительница, пользуясь созвучием слов, обозвала говнюком мальчика по фамилии Богнюк, Марина вскочила и принялась кричать про человеческое достоинство. У нее дрожали руки и подкашивались коленки от страха делать замечания учительнице, но у нее было обостренное чувство справедливости, выражавшееся тем, что болело в груди и нестерпимо горели щеки, а от страха она только кричала громче, чем нужно.

Ее мать умерла, когда Марине было семь лет. Кроме уютных детских воспоминаний, о которых нельзя понять, сама ли помнишь человека или нафантазировала его себе по фотографиям и рассказам, про мать оставалось известно, что она была депутатом районного совета. Марина не знала, всерьез ли ее покойная мама имела отношение к власти. Было только смутное ощущение, будто отношение к власти иметь можно, можно влиять на принятие решений. Можно, в отличие от теперешней ситуации, когда дверь Александра Волошина захлопнулась перед Марининым носом.

В ее семье не любили политику. Ее отец и дед, авиационные инженеры, когда Марина собралась поступать на политологическое отделение философского факультета МГУ, отговаривали девочку, не считая политологию профессией. Но отец был экологическим активистом (хотя сам и удивился бы, если бы его так назвали), бесконечно собирал соседей на субботники: сажать деревья, разбивать цветники и мести улицы в нескольких кварталах вокруг своего дома, ибо к концу 80-х годов с улиц Москвы совершенно исчезли дворники. Эти субботники, эта интеллигенция с чахлыми саженцами и ржавыми лопатами в неумелых руках рождали в Марине чувство, будто можно повлиять на жизнь вокруг себя, можно что-то исправить.

В старших классах школы, поскольку пионерская организация и комсомол приказали долго жить, Марина ходила в коммунарский кружок или Школу лидеров – что-то вроде скаутского отряда. Студенты педагогического института занимались с детьми историей, морским делом, риторикой, логикой, ходили в походы, устраивали праздники в деревнях… Странные праздники. Деревенские жители, кормившие скотину хлебом, потому что хлеб стоил дешево, а молоко дорого, пившие воду из луж, потому что далеко ходить до колодца, и праздник представлявшие себе не иначе как субботнюю дискотеку с обязательной дракой в конце, удивленно смотрели, как городская молодежь раскладывает у них за околицей ярмарочные шатры и приглашает их поучаствовать в веселых конкурсах. Некоторые участвовали: строгие парни (в четырнадцать лет купившие мопеды, чтобы к восемнадцати годам начать серьезно пить и на мопедах разбиться) лазали лениво по гладкому шесту за ленточкой, прыгали лениво через костер, ждали, когда же праздник войдет в нормальную колею, то есть закончится дракой. Но у «молодых лидеров» создавалось все же впечатление, будто праздник устроить возможно.

В городе «молодые лидеры» посещали детские дома и дома престарелых. Старики были беспросветно печальны. Им легко было помочь, просто поговорив с ними, но едва отвернувшись от собеседника, они немедленно забывали, что с ними кто-то говорил. Сироты были задиристы и подобострастны одновременно. Ходили в рванье, чай пили из майонезных баночек за неимением чашек. И еще они играли в такую игру, когда ловким движением пальцев следовало слегка придушить товарища, чтобы тот испытал минутное, схожее с наркотическим опьянением забытье. Но у «молодых лидеров» было все же чувство, будто можно помочь как-то и сиротам, и старикам.

Марина собиралась поступать на факультет журналистики. Чтобы иметь требуемые приемной комиссией публикации, Марина пошла к палаточному лагерю, разбитому между гостиницей «Россия» и Красной площадью. Там жили турки-месхетинцы. Они требовали какой-то исторической справедливости, но на их требования внимания принято было не обращать. Марина ходила из палатки в палатку и спрашивала, как живут в этом палаточном лагере дети: что едят, ходят ли в школу, не болеют ли. Выяснилось, разумеется, что дети в школу не ходят, болеют цингой, бронхитом и педикулезом, а едят взрослые консервы. Статью об этих детях Марина принесла в редакцию газеты «Московский комсомолец». Редакция от статьи отказалась, и Марина решила, что журналиста из нее не получится. Поступила на философский факультет.

К моменту Марининого поступления отделение политологии было разгромлено. После победы демократии в 1991 году решено было закрыть кафедру научного коммунизма. Все преподаватели, читавшие политологические книжки, в одночасье потеряли работу, вне зависимости от того, были ли они убежденными сторонниками советского режима или только считались коммунистами, ибо в Советском Союзе нельзя было работать политологом, не цитируя Ленина и Маркса. Преподавать было некому. Преподавали бог знает какие люди, нахватавшиеся политологических знаний из самиздатовской литературы и кухонных разговоров с диссидентами. Проучившись полгода, Марина перевелась с политологического отделения на философское и занялась герменевтикой, наукой об интерпретации. Она понятия не имела, как в реальной жизни герменевтика может быть применена.

К окончанию университета Марина ничем уже не интересовалась, включая герменевтику, а читала только газету «Иностранец». Эта газета, принципиальная позиция которой сводилась к тому, что в России делать нечего и надо из России уезжать, пользовалась тогда популярностью. Из этой газеты в сто раз легче было узнать, как устроена жизнь в Лондоне или Нью-Йорке, нежели как устроена она в Москве. К жизни в России редакция «Иностранца» относилась как к вынужденной ссылке, временной и безусловно неприятной. В России полагалось только выжить и перетерпеть, но не жить ни в коем случае: планов на будущее не строить, ни на что не надеяться, ко всему, что с тобой и со страной происходит, относиться по возможности легкомысленно. Объявления в «Иностранце» тоже были легкомысленные. Марине нужна была работа, и она (по объявлению в «Иностранце») пошла устраиваться на одну из только открывавшихся тогда FM-радиостанций, транслировавших легкую музыку.

Радиостанция арендовала помещение в обшарпанном, сталинских времен здании. При входе сидел охранник, отставной военный по виду, и внимательно рассматривал только начавший выходить тогда на русском языке журнал «Плейбой». Журнал этот редактировал известный музыкальный критик Артемий Троицкий. Ему совестно было просто редактировать журнал про голых девок. Он напридумывал себе, что журнал предназначается зрелому мужчине, а потому содержание должен иметь серьезное. С журналом сотрудничали лучшие писатели. Но буквы в журнале охранника только раздражали. Он рассматривал картинки и ничего не охранял. Марина прошла мимо, а охранник даже не поднял на нее глаз.

Директор радиостанции чуть ли не сам вставлял компакт-диски в проигрыватель, но почитал себя большою величиной в шоу-бизнесе и говорил поэтому важно.

– Ты умеешь читать новости? – процедил директор тем же самым тоном, каким обращался продюсер к Говарду Стерну в только что вышедшем фильме про радиозвезду.

Марина пожала плечами.

– Почитай что-нибудь, – директор выудил наугад листок из неряшливой папки на столе. – Ну, хоть вот это.

Марина пошла в студию, пододвинула себе микрофон и стала читать. Новость была про упавший в горах самолет, про то, как спасатели третий день ищут тела погибших и не могут найти.

– Ты нам не подходишь, – сказал директор, едва Марина из студии вышла. – У тебя слишком грустный голос.

– Каким же голосом я должна читать новость про разбившийся самолет?

– Ну, не знаю. Повеселее. У нас развлекательная радиостанция.

Настоящую работу Марина получила по наводке приятеля. Приятель сказал, что есть, дескать, странная контора под названием Фонд эффективной политики, и конторе этой нужен человек, который каждый день читал бы газеты и делал бы газетный обзор. Марине это подходило, если, конечно, не принимать во внимание легкую тошноту, подступавшую ей к горлу, когда звучало слово «политика».

Работа действительно состояла в том, чтобы каждое утро читать все федеральные газеты. Марина вдруг обнаружила, во-первых, что в стране идет чеченская война, а во-вторых, что в стране выборы и действующий президент Ельцин катастрофически проигрывает предвыборную кампанию коммунистическому лидеру Геннадию Зюганову.

Если читать газеты не так, как читают их нормальные люди, проглядывающие заголовки и выбирающие для прочтения только те статьи, которые им интересны, если читать газеты подряд от корки до корки, то картина мира меняется. Статьи разных авторов на разные темы выстраиваются в информационные легионы и отправляются на штурм. В разных газетах и под разными рубриками Марина находила совершенно не связанные, казалось бы, друг с другом статьи. Статью, например, про то, в каком ужасном состоянии находится в городе N градообразующий завод. Статью про то, как бизнесмен К. встречается с молодежью. Статью про то, как государственный чиновник М. получил сомнительные деньги за консультирование неизвестно кого. Сложив эти тексты вместе и приняв во внимание, что газеты, размещавшие все эти статьи, принадлежат бизнесмену К., Марина понимала, что бизнесмен К. хочет приватизировать градообразующий завод в городе N, чиновник М. мешает ему, и вот бизнесмен К. начал PR-кампанию, конечная цель которой – заполучить завод. В своих обзорах прессы Марина принялась не просто коротко излагать, о чем пишут газеты, а группировать статьи по кампаниям. Марине стало казаться, что кроме PR-кампаний ничего в мире не происходит: такое впечатление всегда складывается у молодого политтехнолога, равно как у студента медицинского института на третьем курсе складывается впечатление, будто он болен всеми болезнями сразу.

Весной 1996 года Марина обнаружила вдруг, что все газеты, вне зависимости от того, кто ими владел, принялись писать о том, как много и продуктивно работает президент Борис Ельцин и о том, какие несуразные глупости творит кандидат в президенты от коммунистов Геннадий Зюганов, куда бы он ни поехал и чем бы он ни занимался. Марина догадалась, что все, буквально все владельцы газет и телеканалов сговорились на президентских выборах поддерживать Ельцина. Догадалась, что Фонд эффективной политики, в котором она работает, тоже участвует в сговоре. И ей было противно участвовать в сговоре, она отказалась получать зарплату, на выборах проголосовала за Зюганова и в первом, и во втором туре.

Но с работы Марина не увольнялась. Ей было интересно, каждый день прочитывая газеты и отслеживая информационные кампании, понимать, как устроен мир, даже если мир оказывался устроен омерзительно цинично. Ей было лестно чувствовать себя причастной к тайне, даже если тайна воняла гнилью. К тому же она видела, что, будучи причастной к тайне, можно на тайный ход событий влиять, и сотрудники ФЭПа захвачены азартом этой своей влиятельности, днюют и ночуют на работе, прикладывают к действительности политические рычаги, тогда как весь остальной народ только и может, что с действительностью смиряться.

Однажды Марина должна была отнести очередной свой отчет главе ФЭПа Глебу Павловскому. Собрав материалы в папку, Марина подошла к двери начальника и тихо постучала. Ответа не последовало. Марина постучала громче, а потом осторожно открыла дверь и заглянула внутрь. Павловский мирно спал на диванчике, укрывшись синим пледом, как большевики в советских фильмах про революцию имели обыкновение спать в кабинетах, укрывшись шинелькой.

Этот Павловский, которого теперь близкие к политике люди в Москве называют великим и ужасным, диссидентам советских времен известен был тем, что предал товарища, буквально рассказал в КГБ, где и какие запрещенные книги хранит его друг Вячеслав Игрунов, за что Игрунова на два года посадили в психушку. Правозащитник Гефтер не подавал с тех пор Павловскому руки. Более мягкая правозащитница Алексеева говорила, что предательство наверняка произошло на допросе с применением спецсредств, что можно восхищаться стойкостью человека, но нельзя винить человека в слабости. Одним словом, настоящие герои антисоветского сопротивления относились к Павловскому в спектре от презрения до снисходительности, но Марина не знала советских диссидентов. В ее глазах Павловский был настоящим героем. И вот герой спал, прикрывшись пледом, отчего Марине показалось, будто здесь, в этом кабинете, судьбы страны решаются настолько насущно, что нельзя даже отправиться домой поспать. Она завела электронную почту с логином silavoli и тоже стала ночевать на работе.

Выборы окончились, Ельцин победил, девяносто процентов сотрудников ФЭПа были уволены, как и всегда поступал Павловский между выборами. Но Марину Павловский оставил. Придуманный ею аналитический обзор прессы превратился постепенно в еженедельный доклад «Информационные угрозы и способы их разрешения» и успешно продавался в администрацию президента. По пятницам Павловский стал брать с собой Марину на совещания у главы администрации Волошина.

Исходя из календаря текущих событий, Марина предполагала, например, что на следующей неделе все подряд журналисты примутся интересоваться здоровьем президента, ибо тот несколько месяцев не появлялся на публике, а теперь и вовсе слег в больницу. И в качестве разрешения проблемы предлагала записывать радиообращения президента к народу, раз уж президент так плохо выглядит, что не может записать телеобращение. Предложение принималось с восторгом.

В другой раз Марина говорила, что на следующей неделе, когда будет подписан очередной договор о ввозе в Россию и переработке ядерных отходов, журналисты, как собаки, сбегутся терзать тему ядерных отходов. Она предлагала президенту тоже выступить против организации в стране опасного производства, чем улучшить себе рейтинг. Но глава администрации возражал. А у Павловского глаза испуганно суживались по ту сторону узких безоправных очочков, и, стоило только Марине начать доказывать свою правоту, Павловский брал ее за руку, одним только взглядом приказывал молчать, а после совещания объяснял, что заводы, перерабатывающие отработанный уран, принадлежат крупному кремлевскому чиновнику и закрывать их никто не станет, даже если они вредят рейтингу президента. Президент даже и не знал, что в России перерабатывают отходы чужих атомных станций.

Постепенно Марина стала в Кремле своим человеком. Павловский, убедившись, что девушка научилась лавировать между политическими интересами страны и личными интересами чиновников, перестал ходить с нею на пятничные заседания к Волошину. Кроме этих пятничных совещаний Марина занималась еще созданием двух первых журналов в Интернете, делала сайт Борису Немцову, когда тот был вице-премьером, препятствовала переизбранию московского мэра Лужкова, за что впервые была избита неизвестными в подъезде, способствовала переизбранию украинского президента Леонида Кучмы. Неплохо зарабатывала. Купила квартиру в центре Москвы. Дневала и ночевала на работе, но родила ребенка: воды отошли прямо в кабинете, пока роженица читала почту с логином silavoli.

Украинские выборы были для Марины совсем уж чистым заработком. Это была гастроль к папуасам, не понимавшим, какими изощренными методами может вестись политическая борьба. Украинским телевидением руководили совершенно непрофессиональные в политическом смысле люди либо люди, прикидывавшиеся дураками, чтобы охранить от московских политтехнологов свою самостийность. Доклад про «Информационные угрозы…» на Украине не работал: телевизионные руководители не могли – или притворялись, что не могли – делать из доклада самостоятельных выводов. И тогда Марина придумала для них «темники» – буквальное руководство к действию: какая тема и как должна быть освещена в новостях, у кого брать комментарии, у кого не брать ни в коем случае.

Подобные же темники были применены и в России. На рубеже веков, когда мало кому известный Владимир Путин стал сначала исполняющим обязанности президента, а потом президентом, требовалось разъяснять народу, кто этот человек, что, зачем и как он делает. Целая команда людей в ФЭПе сидела и придумывала например, что после успешного изгнания банд Шамиля Басаева из Дагестана зимой 1999 года Путин должен в штабной палатке на границе Дагестана и Чечни поднять с военными пластиковый стакан с водкой за победу, но, не выпив водки, стакан поставить и предложить вообще не выпивать до полного освобождения Чечни от террористов. Это надо было для того, чтобы сообщить народу, что новый президент, в отличие от старого, не пьяница, и в отличие от старого остановить войну в Чечне собирается всерьез, даже если для этого надо начать в Чечне новую войну.

Хвост вовсю вилял собакой. По-настоящему Марина ощутила свою силу, когда 12 августа 2000-го в Баренцевом море утонула атомная подводная лодка «Курск». Говорили, будто моряки в затонувшей подлодке живы, будто стучат изнутри в борт тяжелым предметом и подают сигналы SOS. Их жены и матери на берегу в поселке Видяево ждали, что лодку спасут, и требовали, чтобы спасли. Но никто не спасал. Военное руководство отказалось от услуг норвежцев, которые предлагали своих водолазов. А президент Путин сидел в Сочи. У него был отпуск. И политически правильно было президенту вообще никак не прикасаться к истории с видяевской лодкой, вообще никак не ассоциироваться в бараньих мозгах избирателей с несчастьями и катастрофами. Пусть бы винили во всем начальство Северного морского флота.

Но Марина решила иначе. На пятничном совещании у главы администрации президента Марина заявила, что не может глава страны валяться на пляже, в то время как погибают под толщею северной воды его офицеры и матросы, что надо хотя бы полететь в Видяево к матерям и женам, поддержать их хотя бы морально, если не умеешь доставать подлодки со дна, утешить как-то, дать понять как-то, что страна с ними… Глава телеканала «Россия» Олег Добродеев поддержал тогда Марину. Глава администрации президента вышел из кабинета, позвонил Путину в Сочи и, вернувшись, сказал, что президент вылетает в Видяево.

Марина до сих пор думает, что поехать в Видяево было правильно: президент сохранил человеческое лицо, проявил сострадание, повел себя прилично, наконец… Но боюсь, что Путин думает иначе. В видяевском Доме культуры его ждала толпа разъяренных и отчаявшихся женщин: они кричали на него, уже успевшего ощутить себя непогрешимым властителем. А он путался, обещал выплатить вдовам погибших компенсацию в размере десятилетнего офицерского жалованья, но не знал, сколько получает офицер. Приносил соболезнования, а женщины требовали отменить траур, ибо траур означал прекращение спасательных работ. Потом он сорвался на крик и стал глупейшим образом винить в произошедшем несчастье журналистов. На улице к нему подошел пьяный мужчина и протянул руку со словами: «Давно хотел познакомиться с честным человеком» – не понятно, всерьез или иронически. С тех пор он никогда больше не встречался с жертвами катастроф, кроме одного-единственного раза, когда жертвы были тщательно отобраны и заблаговременно проинструктированы.

Политика изменилась. Бог знает кто в Кремле решил, что, когда случаются несчастья, президент должен хранить молчание. И вот несчастье случилось. Заложники в театральном центре на Дубровке захвачены были вторые сутки. Президент молчал. Телевидение молчало, кроме не подконтрольного тогда еще Путину телеканала НТВ. А Марина Литвинович со своим докладом «Информационные угрозы…» не допущена была на совещание к главе президентской администрации. Сказать, что президент должен быть человеком, должен торговаться, спасать заложников – было некому.

Марина постояла перед закрытой дверью и вышла из администрации президента вон. На следующую ночь подразделения спецназа штурмовали театр с использованием неизвестного отравляющего газа. 130 заложников погибли в основном оттого, что, потеряв сознание, захлебнулись собственной рвотой.

А «информационные угрозы» были устранены тем, что телеканал НТВ, последний метровый телеканал, позволявший себе говорить свободно, сменил руководителей. Президент Путин тогда упрекнул главу канала Бориса Йордана в том, что тот «делает рейтинг на крови». Понимать президента надо было так, что жертв получилось столь много, потому что НТВ транслировало картинку штурма в прямом эфире. Информационная политика Кремля окончательно уступила место голой пропаганде, и Марина Литвинович никому больше не была нужна.

Перечень поражений

К декабрю она ушла из ФЭПа. Павловский не удерживал, то ли понимая, что девочка переросла его организацию, то ли почуяв, как изменилось отношение к Марине в Кремле. Но Марина ни секунды не боялась остаться без работы: наступал выборный год, и девушка, про которую ходили слухи, будто главный кадровик Кремля Виктор Иванов отказался брать ее на работу в администрацию, чтобы не слишком усиливать пригласившего ее замглавы Владислава Суркова, была обречена возглавить какой-нибудь предвыборный штаб. И действительно, не успела она отоспаться пару дней, как раздался телефонный звонок, и Борис Немцов, один из лидеров либеральной партии Союз правых сил, предложил Марине работу. Номинально предвыборный штаб СПС возглавлял Альберт Кох, но функции его были делить бюджет и представительствовать. Фактически всю работу организовывала Марина. За эту работу Марина попросила не много денег, две тысячи долларов в месяц, но плюс – проходное место в партийном списке: если бы СПС преодолевала пятипроцентный барьер на выборах, Марина становилась бы депутатом парламента.

Через несколько дней над столом в новом Маринином кабинете в штабе СПС у метро «Площадь Ильича» висел огромный кусок ватмана, на котором расчерчен был календарь вплоть до дня выборов, и на каждый день распланированы были митинги, акции, встречи, съемки предвыборных роликов. Анатолий Чубайс, главный вдохновитель и один из существенных тогда спонсоров партии, увидев этот календарь, был крайне доволен новым сотрудником, поскольку и сам любил планировать время так, что «в 14.43 звонок такому-то, в 14.47 встреча с таким-то».

Несмотря на склонность предвыборного штаба к пьянству и романам с молодыми журналистками, работа шла полным ходом, когда Марине позвонил Вадим Малкин, лучший ее фэповский друг, который тоже ушел от Павловского, но не в либеральную партию СПС, а в социал-демократическую партию «Яблоко». Электораты СПС и «Яблока» во многом пересекались, за обе партии голосовала интеллигенция.

– Пообедаем? – предложил Вадим.

– Пообедаем, – согласилась Марина.

Они обедали в «Елках-палках», фастфуде, делающем вид, будто он ресторан русской кухни. Вадим веселился по поводу висевшего через весь фронтон зазывного лозунга: «неограниченный подход к телеге». Телегой в «Елках-палках» назывался салат-бар, холодные закуски действительно расставлены были на настоящей телеге, ради аляповатого патриотизма, красовавшейся посреди обеденного зала. Но Вадим интерпретировал эту фразу в политологическом смысле. И молодые люди смеялись, что «неограниченный подход к телеге» может быть вписан в контракт любого государственного чиновника, помимо зарплаты, а слово «телега» можно понимать хоть как государственный бюджет, хоть как доходы нефтяных компаний. Еще слово «телега» можно было понимать как «рассказ», «история». Замглавы администрации Владислав Сурков, соответственно, имел «неограниченный подход к телеге» в том смысле, что мог повелеть руководству центральных телеканалов любую историю переврать как угодно. Марина улыбалась. Ей нравилась эта склонность Вадима к интеллектуальным играм. Например, сравнивать великих русских поэтов с действующими политиками, делая, не поймешь, шутливые или серьезные выводы об устройстве русских мозгов. Пушкин и Путин – наше всё. Есенин и Зюганов – наше всё для народа попроще. Лермонтов и Явлинский – апостолы байронизма. Некрасов и Немцов – баре-народники…

– Марин, а чего вы нас так мочите? – спросил вдруг Вадим.

Смех прекратился. Марина смотрела на друга и думала, как это может быть так, что СПС ведет черную PR-кампанию против своего конкурента «Яблока», а она, фактически возглавляющая штаб, ничего об этой кампании не знает.

– Когда? – спросила Марина.

– Вчера, – отвечал Вадим. – Ваши ребята пришли на коммунистический митинг с флагами «Яблока».

Сомневаться в словах Вадима не приходилось: раз уж он говорил, что СПС отправила своих людей изображать, будто коммунисты и «Яблоко» вместе, и тем оттолкнуть от «Яблока» по старой памяти антисоветски настроенную интеллигенцию, то, значит, он выяснил: провокаторы были именно из СПС.

В течение нескольких последующих дней Марина выяснила: кроме официального штаба СПС, руководимого ею и Альбертом Кохом, существовал еще неофициальный штаб, руководимый Леонидом Гозманом. Официальный штаб снимал позитивного свойства видеоролики про армейскую реформу, про повышение рождаемости, про борьбу с коррупцией… и всячески ратовал за объединение всех демократических сил, чего желали и большинство избирателей СПС и «Яблока». Неофициальный штаб распускал про лидеров «Яблока» грязные слухи, устраивал провокации вроде той, с яблочными флагами на коммунистическом митинге, и даже преследовал яблочных активистов с использованием личных связей в прокуратуре.

Собрав все эти факты, Марина пошла к Чубайсу. У нее был еще и социологический опрос, из которого следовало, что если «Яблоко» и СПС топят друг друга, то избиратель разочаровывается в обеих партиях и обе партии на выборах не набирают больше пяти процентов и не проходят в парламент.

– Нельзя мочить «Яблоко», – говорила Марина Чубайсу. – Мы не пройдем.

– Плевать, – отвечал Чубайс. – Лишь бы Гриша не прошел.

Гришей он называл лидера «Яблока» Григория Явлинского.

Последнюю попытку прекратить самоубийственную войну с «Яблоком» Марина предприняла в середине лета. Вместе с Борисом Немцовым, единственным миролюбиво настроенным членом политсовета СПС, Марина поехала в Жуковку к Михаилу Ходорковскому. Нефтяной магнат давал деньги и «Яблоку», и СПС, и, по расчетам Марины, ему не должно было нравиться, что на его деньги две демократические партии уничтожают друг друга.

Ходорковский встретил их в своем доме приемов. И долго слушал, рисуя на листке бумаги какие-то квадратики, алгоритмы и диаграммы. У Ходорковского была такая манера думать: он, когда думал, рисовал на бумаге схемы своих мыслей. Марина видела, что квадратики и диаграммы на листке не складывались ни во что стройное. По итогам беседы Ходорковский предложил двум спонсируемым им партиям подписать что-то вроде пакта о ненападении. Но Марина видела, что квадратики у него на листке не сложились, как у мальчика Кая в сказке про Снежную королеву не складывалось слово «вечность». На самом деле Ходорковский не знал, как заставить СПС и «Яблоко» не уничтожать друг друга. И Марина, всегда интересовавшаяся тем, почему люди проигрывают, подумала тогда, что людей заставляет проигрывать ненависть. Ты готов проиграть, ты готов даже погибнуть, если знаешь, что от этого погибнет и твой заклятый враг. И ненависть сильнее доводов разума. Она даже сильнее денег.

Примерно через неделю (видимо, Ходорковский звонил Чубайсу и пытался увещевать его) политсовет Союза правых сил собрался вдруг обсуждать ход предвыборной кампании. И что же они говорили! Один за одним члены политсовета говорили, что по вине Марины Литвинович не напечатаны листовки, хотя листовки были напечатаны и Марина готова была показать их. Но ее никто не слушал. Они говорили, что по вине Марины Литвинович не сняты видеоролики, хотя ролики были сняты и Марина готова была показать их. Они говорили… Одним словом, они говорили, что Марину Литвинович надо выгнать к чертовой матери, и только Борис Немцов поддержал ее, но остался в меньшинстве.

Марину выгнали, заплатив ей денег, но вычеркнув ее из предвыборного списка. Выгнали, договорившись с ней, что она не будет плохо говорить о партии, а партия не будет плохо говорить о ней, но немедленно «по секрету» рассказав журналистам, что это именно Литвинович развалила предвыборную кампанию. Поскольку надо было поддерживать легенду о Марининой несостоятельности, запланированные Мариной акции были отменены и снятые Мариной ролики не использовались. Новый предвыборный штаб успел только снять ролик, в котором лидеры партии Чубайс, Немцов и Хакамада летали на частном самолете и, развалившись в кожаных самолетных креслах, разглагольствовали о либерализме. И хотя у Чубайса сроду не было такого частного самолета и он, будучи главой РАО ЕЭС, летал на старом горбачевском «Иле», этот ролик даже у обеспеченных людей вызвал возмущение чванством либералов. И СПС потеряла всякий шанс пройти в парламент.

А Марина потеряла работу и репутацию человека, которому всегда все удается.

Впрочем, ждать предложения и на этот раз пришлось недолго. Не успела она пару дней отоспаться, как ей позвонили из ЮКОСа: Ходорковский приглашал ее разъяснять стране, как и зачем объединяются нефтяные компании ЮКОС и Сибнефть.

На самом деле эта PR-кампания, эти поездки Ходорковского по регионам с лекциями об общественной пользе объединения ЮКОСа и Сибнефти только казались имиджевой поддержкой крупной нефтяной сделки. На самом деле это была политика. Это была предвыборная поездка кандидата в президенты, даже если Ходорковский и не собирался становиться президентом, а собирался приучить народ желать себе в президенты человека, похожего на него, Ходорковского. Во всяком случае, если человек почти с двадцатью миллиардами состояния идет в политику, трудно думать, что он ставит себе какую-нибудь более скромную цель, чем власть. Марина и не думала. Она видела, что Ходорковскому куда интереснее найти общий язык со студентами, например, в провинциальном университете или понять, что на уме у какого-нибудь губернатора, нежели действительно разъяснить губернатору и студентам, насколько повысится капитализация объединенной компании и сколько от этого создастся новых рабочих мест.

Он плохо говорил. На первых своих выступлениях он пытался рисовать квадратики и апеллировать к диаграммам. Они летали на чартерном самолете из города в город, и каждый вечер Марина устраивала Ходорковскому уроки риторики.

– Михаил Борисович, надо расставлять ударные точки.

– Как это? – Ходорковский слушался, как школьник.

– Эмоциональные всплески… Люди запоминают только их.

– Например?

– Например, не говорите им про государственный произвол и коррупцию, они не понимают, что это. Скажите им, что если хочешь отобрать нефтяную компанию, нужен генеральный прокурор, а если хочешь отобрать небольшой магазинчик, достаточно местного следователя из прокуратуры.

Как в воду глядела.

В Нижнем Новгороде слежка, о которой служба безопасности давно Ходорковскому докладывала, стала открытой. Машина сотрудников ФСБ присоединялась к кортежу миллиардера, и это на спецслужбистском языке означало «Беги!». А Ходорковский бежать не собирался: кто-то очень важный в Кремле пообещал миллиардеру, что тот не будет арестован. Он знал, что на него и на его компанию начнется атака, но атаки ждал честной, политической, юридической и вполне верил, что отобьется, ибо в его команде лучшие политтехнологи и лучшие юристы. Кортеж ехал в аэропорт, шел крупный снег, Марина косилась на преследовавшую их фээсбэшную «Волгу» и думала, велики ли у миллиардера шансы выиграть. Шансы казались Марине значительными.

В аэропорту им объявили, что погода нелетная. Они ждали улучшения погоды несколько часов, валяясь на диванах в депутатском зале, а потом вернулись в гостиницу. Пошли ужинать и неожиданно напились. Один из помощников Ходорковского втолковывал Марине:

– Всегда была хорошая погода! Куда МБХ, – так они называли Михаила Борисовича Ходорковского, – летал, там всегда была хорошая погода.

За этими пьяными разговорами Марина проглядела телефонный разговор, который случился у Ходорковского в тот вечер. Она не видела, как разговаривал МБХ с неизвестным доброжелателем, предупреждавшим миллиардера, что назавтра тот будет арестован. Но выражение лица Ходорковского сохранилось и на следующее утро, когда он отменил полет своей команды в Иркутск и велел всем возвращаться в Москву – полуулыбка: он не позволит этой полуулыбке сойти с губ во все время следствия и суда. Марина тогда подумала, что часто бывает неважно, проиграет человек или выиграет. Часто бывает важно, как именно ты проиграешь.

И она стала проигрывать. Раз за разом. Заведомо зная, что проиграет, но главное – как. Она руководила избирательной кампанией писателя Виктора Шендеровича, баллотировавшегося в Думу. Шендерович не прошел. Она возглавляла предвыборный штаб Ирины Хакамады на президентских выборах. И Хакамада не только не стала президентом и не вышла во второй тур и не набрала даже сколько бы то ни было значимых процентов, а даже на банкет, устроенный в честь окончания кампании, не пришел почти никто из бывших друзей и соратников.

Она только и делала, что проигрывала. Политическое пространство, в котором она была как рыба в воде, съеживалось: демократические партии не прошли в парламент, телеканалы безоговорочно подчинились Кремлю, большинство газет – тоже, судьи научились быть послушными, Ходорковского приговорили к восьми годам тюрьмы, наконец, после того как захвачена была террористами бесланская школа и погибли дети, Путин отменил губернаторские выборы. Очередной Маринин обреченный на поражение проект заключался в том, что она помогала чемпиону мира по шахматам Гарри Каспарову, пытавшемуся в который уже раз объединить демократов. И был Гражданский конгресс, съезд правозащитников, на котором Каспаров выступал. И в перерыве конгресса к Марине подошел высокий атлетического сложения мужчина с кавказскими чертами лица. И с абсолютно детскими ласковыми глазами. Это был депутат Бесланского районного законодательного собрания Виссарион Асеев.

– Марина, – произнес Виссарион, слегка грассируя, – давно хотел с вами познакомиться и пригласить вас приехать к нам. Приезжайте.

Это звучало как предложение руки и сердца, хотя в мягких и мужественных манерах Виссариона не было даже намека на флирт. И Марина согласилась приехать.

Помоги нам

Марина летела на салатного цвета «Боинге-737» авиакомпании «S7», рейс Москва – Владикавказ. Три счастливые семерки на борту лайнера трогательно тщились разбавить как-то свойственное теперь всем пассажирам этого рейса чувство, что летишь в самое несчастное место на земле. Потому что аэропорт Владикавказа – это Беслан. Потому что 1 сентября 2004 года там террористы захватили школу. Потому что три дня держали там детей запертыми в спортзале без еды, воды и медикаментов. Потому что матери там кричали «дайте воды хотя бы детям», как в Кербеле. И потому, что три дня спустя начался штурм вместо переговоров и федеральные войска стреляли по школе, заполненной детьми, из танковой пушки и из термобарических огнеметов, и взорвались развешанные над головами детей в спортивном зале бомбы, и тем детям, что спаслись от взрыва и пожара и бежали из школы сквозь разверстые взрывом окна, террористы стреляли в спину. И дети погибли. И теперь новое бесланское кладбище, триста тридцать пять заваленных цветами могил, если смотреть из окошка заходящего на посадку самолета, выглядит как клумба, как веселая цветастая клумба в степи у подножия гор. Самолет приземлился, Марина сошла по трапу, и служащий аэропорта проверил, свой ли она взяла чемодан с багажной ленты.

Ее встречали двое: Виссарион Асеев и большой печальный человек по имени Саша. Этого Сашу пригласил Виссарион, чтобы не заказывать такси – у Саши была машина. И еще у Саши в бесланской школе погибла пятнадцатилетняя дочь.

Они ехали во Владикавказ, потому что в Беслане нет приличной гостиницы и все, кто приезжает в Беслан, живут во Владикавказе. Дорога лежала мимо кладбища. Они вышли, Марина положила на несколько могил несколько цветов, но привезенного ею букета не хватило и на десятую часть надгробий, если класть на каждое надгробие по одному цветку. Саша подошел к могиле дочери и долго гладил камень.

У поворота от аэропорта к Владикавказу, на самой окраине Беслана, стало быть, была новенькая, огороженная высоким забором детская площадка. На заборе висела надпись, извещавшая, что площадка эта подарена детям Беслана компанией «Сбербанк». Но на горках, каруселях и лестницах не было ни одного ребенка – и не потому, что в городе был траур, а просто от любого бесланского дома слишком далеко было матерям везти на эту детскую площадку детей.

Они ехали мимо огромного кирпичного дома, обсаженного маленькими елочками. Виссарион рассказывал, что дом принадлежит человеку по имени Тамерлан, хотя сам Тамерлан дома бывает редко, и если постучаться в ворота, то будешь встречен братом Тамерлана, который, как правило, моет машину под увитой виноградом перголой. Этот Тамерлан, рассказывают, поклялся найти всех, по чьей вине погибли дети, найти и убить своими руками. Но он считал месть священной обязанностью и правом бесланцев, а про москвичей он думал, что те не имеют права совать свой нос в кавказские дела. Поэтому год спустя, когда Марина принялась помогать бесланским матерям юридически и политически, говорят, именно Тамерлан послал своих людей избить ее.

Они ехали мимо водочных заводов. Водочные заводы стояли на каждом шагу, и Виссарион шутил, что водка – национальный осетинский напиток и основа экономики республики Северная Осетия.

Они ехали мимо плакатов, на которых объявлялось, что осетинский народ общими усилиями снимает фильм по древнему горскому эпосу. И Виссарион рассказывал, что опубликован уже сценарий фильма и что в последнем эпизоде сценария легендарные древние богатыри, победившие чудовищ, спустившиеся в царство мертвых и вернувшиеся обратно, «сидят и пируют с депутатами парламента и членами правительства республики Северная Осетия». Так и было написано. А к богатырю Сослану, когда тот спускался в царство мертвых по сценарию этому, подбегали в царстве мертвых, дети и говорили, что они души детей, которым через много тысячелетий предстоит погибнуть во время теракта в школе № 1 города Беслана.

Они остановились на заправке. Заправщиками там работали женщины. Мужчины подъезжали, выходили лениво из автомобилей, цедили лениво заправщицам «полный бак залей», закуривали прямо здесь же, в полуметре от льющегося бензина, и обсуждали важные, в основном родственные дела: про какого-то Зурика, который стал помощником депутата, про какого-то Сосика, который работает в милиции и выиграл чемпионат по вольной борьбе…

Они приехали в гостиницу. Марина поднялась в номер оставить вещи. Виссарион и Саша ждали ее в холле. На улице в стоявшей неподалеку мечети истово кричал муэдзин. Марина не знала языка, на котором муэдзин кричал, но он кричал: «Вставайте! Молитва лучше сна!» И шумел Терек.

Бросив в номере вещи и обнаружив, что вода из крана течет только холодная, Марина спустилась к Виссариону и Саше, и они отправились обедать в ресторан «Аландон». Было тепло. Марине хотелось сидеть на берегу Терека и смотреть, как пляшут на перекатах воздушные шарики, которые неизвестно кто и с какой целью запустил в горную реку. Но Саше нельзя было сидеть на берегу Терека. Осетинская традиция предполагала, что человек, носящий траур, не может сидеть в ресторане и пировать у всех на виду, даже если человек просто зашел съесть кусок пирога со свекольной ботвой. Они сидели в отдельном кабинете, довольно душном. Они заказали три пирога, огромных, величиною с неаполитанскую пиццу круглых пирога, хотя с трудом могли бы съесть и один пирог. Но Виссарион объяснил, что это тоже осетинская традиция. Если случилось горе, пирогов на столе должно быть два. Если случилась радость, пирогов должно быть три. В тот день случилась радость – Марина приехала.

Марину нещадно клонило в сон, она слишком рано встала, съела слишком большой кусок пирога с мясом и выпила рюмку водки, боясь обидеть отказом гостеприимного Виссариона. Прежде чем выпить, Виссарион пробормотал что-то про Большого Бога, который смотрит на нас с небес и все наперед о нас знает… Марина думала, что Виссарион молится.

Они поехали в Беслан, в школу. Школа стояла разрушенная и посреди разрушенного спортивного зала лежала совершенно свежая гора цветов и стояли во множестве бутылки с водой, которой так не хватало захваченным в заложники детям. Запах пожара так и не выветрился, хотя со времени теракта прошло несколько месяцев. Марина бродила по школе. Виссарион показывал ей класс, где боевики расстреливали заложников. Показывал актовый зал с тайником в полу, где боевики хранили оружие. Показывал, где именно в спортивном зале развешаны были бомбы. Показывал, где стояла террористка, убитая взрывом. На этом месте оставалось черное, въевшееся в бетонный пол кровяное пятно.

А Саша куда-то запропастился. Марина нашла его уже выйдя из школы и направившись к машине. Он сидел на пустыре на корточках. Тело его содрогалось то ли от сухих рыданий, то ли от икоты. Марина не знала, как это место на пустыре связано с Сашиной погибшей дочерью. Но она положила руку Саше на плечо, а он погладил землю у себя под ногами, встал и пошел заводить машину.

Они встречались с людьми. У осетин, когда в доме кто-нибудь умирает, любимые вещи и фотографию покойного кладут на его кровать. Нужно подойти к кровати, склониться над ней и положить ненадолго руки на одеяло – так выражают соболезнование. И в первом же доме, куда Саша с Виссарионом привезли ее, Марину подвели к кровати, на которой стояли фотографии женщины и четверых детей, лежали кружевная блузка, две куклы, футбольный мяч и заводной паровозик. Возле этой кровати отец четверых погибших детей молчал, а потом повел Марину, Виссариона и Сашу на кухню, налил им водки и сказал про Большого Бога, что тот добр и справедлив. И посмотрел на Марину. Марина пыталась добавить к тосту про Большого Бога слова соболезнования о погибших детях, но Виссарион остановил ее.

– Подожди, у нас двадцать восемь обязательных тостов. Первый за Большого Бога. Второй – за святого Георгия. За усопших – четвертый тост.

В тот день они так и не дошли ни с кем до четвертого тоста. Они ездили из дома в дом. Один человек рассказывал им, как во время штурма нашел среди погибших детей в школе своего сына, вынес тело мальчика на улицу, положил на траву, и тут в кармане раздался звонок сотового телефона: звонила жена сообщить, что сын их жив и здоров.

– Представляешь, что с головой было! – говорил человек. – Как я мог принять чужого мальчика за родного сына?

Другой человек рассказывал, что на второй день после штурма сидел с раненым сыном в больнице, и вдруг раскрылась дверь в палату и вошел президент Путин, прилетевший в Беслан, когда террористы были уже обезврежены.

– Я ему сказал знаешь что? – говорил этот человек. – Я ему сказал: «Уходи отсюда! Ты был мне нужен четыре дня назад, когда мой сын сидел там в школе под бомбой и никто, кроме Аушева, не торговался за него. Ты мне был тогда нужен. А теперь ты не нужен мне. Уходи». И он ушел.

Под вечер Марина встречалась с женщинами. С матерями погибших детей. В каком-то Доме культуры, в совершенно пустой комнате. Впервые на столе не было еды и не было водки. Женщины говорили все вместе, и Марина не понимала, что они говорят. Она разобрала только, что в Осетии, если по улице идет женщина в черном траурном платке, то даже старики встают из уважения к ее горю. Марина пыталась говорить этим женщинам о юридической поддержке, но они только плакали.

Ближе к ночи Саша с Виссарионом повели Марину еще в один дом, к человеку по имени Тотраз. И там был накрыт стол, и на столе были три пирога, мясо, овощи, зелень, сыр и водка. Марина пыталась отказаться, потому что пила и ела весь день. Но Виссарион объяснил, что отказаться неудобно: Марину тут весь день ждали и специально для нее готовили ужин.

Тотраз весь вечер молчал. Он только достал с полки фотографию девочки лет четырнадцати и сказал, что это его дочь. И что девочку звали Агунда. Говорил Виссарион. Он говорил тосты. За Большого Бога, который смотрит на нас, который милостив и справедлив… За святого Георгия, который небесный воитель и защищает нас, и ангельские легионы которого…

В перерывах между тостами Саша рассказывал, что после штурма подобрал в подъездах окружающих школу домов тубусы от термобарических огнеметов. Что по инвентарным номерам будет легко определить, что из этих огнеметов стреляли по школе федеральные солдаты, что пожар и взрывы, от которых погибли дети, возникли, стало быть, по вине федеральных войск и что никто из членов приехавших из Москвы комиссий не хочет слушать его и не хочет смотреть на собранные им тубусы.

К полуночи Марина была уже совершенно пьяна. Она встала, поблагодарила Тотраза за гостеприимство, сказала, что поедет в гостиницу и что провожать ее не нужно.

– Хорошо. – Тотраз улыбнулся. – Я сейчас позвоню племяннику, он приедет на машине и отвезет тебя.

– Не надо. – Марина решительно мотнула головой и чуть не потеряла равновесие от этого. – Я сама. Я поймаю такси.

– Первый раз на Кавказе? – улыбнулся Тотраз снова. – Девочка, здесь блондинки не ловят одни такси по ночам.

– Тогда где у вас можно покурить, – спросила Марина, опять не подумав, что это Кавказ, и женщины здесь не курят, во всяком случае так, чтобы об этом знали мужчины.

Тотраз ...

Конец ознакомительного фрагмента

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную версию.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.