Проект Аркадия и Бориса Стругацких «Обитаемый остров»
Антон Первушин, Игорь Минаков, Максим Хорсун Отдел «Массаракш»
От мутанта до герцога — одна жизнь

Пролог

«Птицеловом меня зовут. Кто зовет? Да все зовут… Так меня мать с отцом назвали, а другого имени не дали. И в деревне величали Птицеловом, никто не объяснял — почему… А теперь и объяснять некому. С севера пришли солдаты да убили всех. Кроме меня. Меня тогда в деревне не было. Я-то дома вообще не сидел. Я любил по лесу бродить… Опасно? Ну да, одни упыри чего стоят. На солдат еще можно нарваться. Но были те, кто похуже упырей и солдат… Отец мой в духов лесных верил, в Неназываемых. Дескать, детей они крадут. Вернее, не крадут даже, а выманивают. Неизвестно — чем. Дети по ночам спящими к ним выходят. Но я их не очень-то боялся. Я ведь не ребенок… Про Темного Лесоруба я позднее узнал. Темный, потому что черный весь, как головешка… Так что ничего я в лесу не боялся, кроме солдат. У солдат — автоматы… Упыри? У них своя жизнь, у меня своя, держись от них подальше — и все. Я любил рыбу в реке ловить, хотя есть ее нельзя… Не знаю, зачем тогда ловил… Рыба, она всегда молчит. А значит — не врет. Не люблю, когда врут. А люди врут бесперечь. Даже мама с папой врали. Смешные… Что? Рассказать, что было в деревне после солдат? Да ничего там не было… И никого…»

Издали столб дыма походил на гриб. На огромную поганку-мутанта, под которой можно спрятаться целой деревней.

«Что это там у нас горит?» — подумал Птицелов, ускоряя шаг.

Он перемахнул через поваленный ствол каменного дерева, захрустел задубелыми пятками по гравию старой дороги. Чем ближе была деревня, чем жирнее становилась «шляпка», тем быстрее и легче несли Птицелова косолапые ноги. А йот на сердце становилось все тяжелее. Он уже знал, что случилась беда.

Деревня догорала. Веселый огонь обгладывал хижины. На земле блестели гильзы. Было видно, что солдаты не мешкали. Они снесли хлипкую изгородь и сразу же из огнеметов — по домам. А по тем, кто выскакивал из горящих хижин, — из автоматов. Дорожка гильз — мертвое тело, ещё одна дорожка — еще один мертвец. Солдаты били наверняка, патронов не жалели. А раненых добивали выстрелом в голову.

Птицелов бросился к своей хижине и сразу нашел мать. Она ничком лежала возле свиного корыта. Горшок выпал из ее неимоверно длинных рук и покатился, оставив полукруг разлитых "помоев. Свиньи не успели подобрать. Они валялись здесь же — уткнув плоские рыла в землю. Хорошие были свиньи, откормленные. Мать заботилась о них, как о собственных детях. Жалко…

Отца Птицелов отыскал в сарае. Вернее — среди головешек, что остались от сарая. Отец сильно обгорел, но Птицелов узнал его по обугленным веточкам жабр. Больше ни у кого и деревне не было такой мутации. Птицелов постоял над телом отца, подобрал уцелевшую и огне мотыгу и пошел на огород. Могилу копать.

За деревней было кладбище. Большое. Больше самой деревни. Ведь умирали в деревне часто. И чаще всего — едва-едва успев родиться. На этом кладбище лежали два старших брата Птицелова. И три младшие сестры. Когда похоронили третью, мать сказала: все, больше я рожать не буду.

Он хотел отнести родителей туда, к их детям. Но до кладбища было далеко. И потом, если вся деревня стала погостом, то какая разница?

Птицелов копал долго, уже и Мировой Свет начал тускнеть. Приходилось торопиться: ночью могли нагрянуть упыри, привлеченные мертвечиной. Руки у Птицелова отнимались от усталости, но яма получилась хорошей: глубокой и вместительной.

Он положил родителей. Подумал-подумал и начал стаскивать со всей деревни других мертвецов.

Закапывал Птицелов могильную яму под тусклым свечением ночного неба. Черные нетопыри бесшумно кружили над свежим холмиком. А потом пошел дождь, жесткий с металлическим привкусом.

Дождевая вода стекала по его впалым щекам — словно слезы, которые не мог пролить Птицелов, чьи глаза были лишены слезных желез.

“…Что я делал потом? Потом… Пошел куда глаза глядят. Кажется на север. Нет, умереть не хотел. Как-то не думал. Зачем? Я ведь не урод какой-нибудь. Мать называла меня «мой красавчик». А Сопливая Бунашта — заглядывалась, но издали. У матери были длинные руки. Длинные и цепкие. Она могла запросто повыдергать Бунаште волосы. А та ими страсть как гордилась. А чем ей еще было гордиться?.. Отомстить? Кому? Солдатам? С автоматами! Нет, я ведь не дурачок Пишту, у которого было три глаза, а четвертый — на темени. Пишту хвастал, что видит этим глазом Мир не вогнутым, как положено, а плоским. Но ему никто не верил… Я? Я — тоже. Хотя он говорил правду… Ничего не путаю. Я точно знаю, когда человек врет, а когда говорит правду… Нет, вы не врете, хотя и правдой это назвать трудно… Да потому что Мир не может быть ни плоским, ни круглым, как шар… Ну-у… разные мутации были. У кузнеца Скибу росла из спины третья рука. Бесполезная совсем. У отца были жабры. Он мог под водой дышать. Поселковый знахарь был глухой как пень, зато точно знал, у кого где болит. Повитуха Маха ладонями видела, кто родится: мальчик или девочка. И никогда не ошибалась… Это следующий вопрос? Ага. О железных птицах мне рассказывал Отту… Самый старый житель нашей деревни. Светлая память ему… Болтали, что Отту родился до Огненного Триба. Не знаю, наверное. Отту не был мутантом, хотя глаз у него вытек, а все тело было в шрамах от ожогов. Он рассказывал мне о больших железных птицах. Птицы эти носились по небу, рычали, плевались пламенем и роняли на деревни перья, от которых начинались пожары… Я потом видел железную птицу своими глазами. Да, она походила на тех, из рассказов Отту. «Они не махали крыльями, — говорил старик. — Крылья у них всегда были неподвижны и отогнуты назад». Отту даже показывал руками, как были отогнуты… Показать? Вот так!.. Почему я его спрашивал? Не знаю, интересно было. Никогда не видел таких птиц. Дай в деревне никто не видел. Наверное, Отту и впрямь до Огненного Триба родился… Что теперь рассказать?.. Как увидел ту железную птицу?..”

Это была самая тягостная ночь в его жизни.

Напрасно Птицелов обходил окрестности в поисках хоть какого-нибудь убежища. Деревца, что росли по берегам узкой, но полноводной реки, были хлипкими. На таких не заночуешь. Здешние деревца не годились даже для того, чтобы вырезать из них приличную дубину. И вообще этот лес казался каким-то… ненастоящим. Обманчивым. В нем таилась угроза.

Пахло под деревьями не палой листвой и грибами, а железом. Гильзами стреляными пахло, а еще — ржавчиной и мазутом.

Птицелов притулился под речным обрывом, там, где торчащие из глины корни образовали подобие грота. Втиснулся кое-как в небольшую впадинку, подобрал под себя ноги. Загородился локтями и попытался уснуть.

Тихо плескались о берег мелкие речные волны. Гортанно перекликались в лесу упыри. А потом где-то высоко-высоко родился протяжный гул, и этот звук показался мутанту продолжением зыбкого сна. Снилось Птицелову, что лежит он на спине железной птицы, которая плавно уносит его на немыслимую высоту. И земля внизу становится плоской, а потом края ее начинают выгибаться исполинской опрокинутой чашей, медленно смыкаясь в серебристый шар, ироде воздушного пузырька на брюшке паука- водолаза…

..Леденящий душу вой вышиб Птицелова из сна. Земля затряслась. Со свода пещерки посыпались комки сухой глины, Оглушенный и растерянный выскочил он из ненадежного убежища.

Вой повторился. Над противоположным берегом реки взвился огненный перст; вонзился и рассек небо, оставив после себя колонну медленно оседающего дыма. И тотчас тусклое ночное свечение затмила яростная вспышка. А следом — еще одна! Птицелов обхватил голову и бросился в траву. Ему захотелось стать крохотным, как муравей, чтобы страшная сила Огненного Гриба, о которой он с малолетства наслушался жутких историй, не настигла его, не испепелила дотла.

Но на этот раз обошлось без Огненного Гриба.

Птицелов перекатился на спину: в небе расплывались черные кляксы. Из клякс выскользнул серый матовый конус с двумя парами заостренных крыльев.

Железная птица?!

Птицелов вскочил, бросился вверх по обрыву. Опасливо высунулся из-за кромки.

«Птица» выплеснула из-под днища струи плотного дыма. Вихрь из песка, травы, веток и всякого мусора на несколько мгновений закрыл крылатый конус. Раскачиваясь, будто плоскодонка на речной стремнине, «птица» степенно оседала, дымные струи становились все короче и толще. Наконец она коснулась земли.

Шипение, которое издавали струи, смолкло. «Железная птица» окуталась белым паром, отчего бока ее заблестели.

Птицелов смотрел во все глаза.

В боку конуса появилось круглое отверстие, размером с большое дупло. Из отверстия на покореженную землю пал белый луч. На мгновение свет затмился: кто-то выглянул изнутри «птицы».

Птицелов затаил дыхание.

…Он отчетливо видел этого человека. Рослый — на две головы выше Птицелова — молодой парень. Голый, если не считать коротких серебристых штанов. Он упер кулаки в мускулистые бока и смотрел на реку, но Птицелову казалось, парень уставился ему в душу. И это было страшно. Птицелов и сам не понимал — почему? Он подумал, что с таким любопытством и разочарованием мог бы смотреть тот, кому мама молилась перед сном. Она ласково называла его: «Боженька, истинный и милосердный»…

А может, тот самый Неназываемый, которому отец тайком от матери жертвовал свиную кровь и пшеницу.

Птицелов оттолкнулся от кромки обрыва, ссыпался в воду и рваными саженками поплыл к другому берегу. Он сожалел, что у него не было жабр, как у несчастного отца — мутанта по прозвищу Сом.

«…Испугался, говорите? Да еще как! Я же никогда такого не видел! Да и вы бы испугались!.. Что решил, что решил… Бежать решил… Нет, не на север пошел. На юг. Подумал: пусть там упыри и дикие мутанты… Лучше уж с ними, чем рядом с этим коричневым молодцом, что летает на железной птице и голым разгуливает по земле…»

Часть первая МУТАНТ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Птицелову не нравилось жить в развалинах, Птицелов любил простор.

Если бы не Лия, давно ушел бы на север. Но Лия не осилит и половины пути, Лия нынче ведра воды из колодца вытащить не может. Отец запретил ей возиться в огороде, поднимать тяжести и выходить из дома без присмотра.

Дядька Киту жену похоронил, когда Лия на свет появилась. А теперь пуще всего за дочку боится. День ото дня слабеет Лия. Днем не ест, не пьет, а ночами — кровью исходит.

Да и как бы приняли ее на Севере? Времена хоть и изменились, но люди остались прежними. Нравы остались прежними. Если он, Птицелов, каким-то боком сойдет за не шибко красивого парня, то чьего рода-племени Лия северяне раскусят в два счета. А он, дурень, на первых порах мечтал вывезти ее из поселения и устроить в госпиталь на границе, где раньше гвардейцев лечили. Размечтался. На порог бы не пустили Лию. Хорошо, если бы позволили побродить по гарнизонному поселку да убраться подобру-поздорову. Слухами земля полнится. Говорят, пляшет в петле наш брат-мутант, подвернись он под горячую руку, как и раньше, плясал. Без суда и без следствия в пляс его пускают. Веревку на шею — и на столб с перекладиной.

В общем, нельзя Лие никуда идти. А раз так, то и он останется.

И здесь ему дело отыщется.

На охоту ходить. Упырей отгонять. Дядьке Киту по дому помогать. Да и за Лией глаз да глаз теперь нужен.

Птицелов шел замусоренными пустырями. Сумрачные развалины уничтоженного войной города таяли вдали. Босым шестипалым ступням с твердокаменными подошвами были не страшны ни ржавые гвозди, ни битое стекло. Босые шестипалые ступни всякое знавали: и угли, и горячий пепел, и снег. Но теперь жизнь пошла еще круче, чем раньше. День прожил, и на том спасибо. Правда, кому спасибо — непонятно.

Стена леса темнела справа, стена леса темнела слева. А прямо — череда пустырей, отделенных друг от друга старыми заросшими окопами и полосами кустарников.

Пожухлая трава с каждым шагом становилась ниже и ниже. Горячее дыхание ветра из южной пустоши — ощутимее. Железного и стеклянного мусора попадалось меньше, потом он исчез совсем. Трава исчезла тоже. Под ногами Птицелова стелилась серая земля. Не земля — спекшаяся корка.

А косточек всякого разного зверья, помершего здесь в разное время… Куда ни посмотришь — косточки, растрепанный мех полуистлевших шкурок и оскаленные клыки.

Потом заблестело, зарябило, будто впереди озеро было.

Птицелов увидел Стеклянную Плешь — километровое пятно блестящего шлака. Рядом с проплешиной нельзя было долго оставаться ни человеку, ни мутанту. Ни зверю, ни гаду. Здесь невидимое зло, погубившее миллионы душ, а детей тех немногих, кто умудрился выжить, — искалечило и обезобразило, было по-прежнему сильно.

На берегу этого неподвижного озера сидел щуплый человечек.

Бесформенное платье из мешковины. Линялый платок на лысой голове. На тонюсеньких ногах — разбитые ботинки военного образца.

— Лия! — позвал Птицелов.

Он уже не шел, он бежал, поднимая за собой пыль.

Лия обернулась. Посмотрела на Птицелова долгим взглядом, словно силилась узнать, кто-то к ней несется. Словно вдруг позабыла Птицелова.

…И совсем была бы она хорошенькой, если бы по опухшие веки и раздутые от рождения надбровные дуги. Если бы не молочная бледность кожи и сетки порванных сосудов на щеках. 1'сли бы не болезненная худоба…

Ополоумела, девка! — выпалил с ходу Птицелов. — Ты как сюда забрела? Рыба малоумная!

Лия отвернулась, поглядела на свое расплывчатое отражение в зеркале неживого озера. Птицелов уселся рядом, схватил ее за хрупкие плечи, развернул к себе. Пылко обнял, затем отстранил. Оглядел с ног до головы: цела ли? не обидел ли кто?

Никогда!» — хрипел он ей в лицо и тряс за плечи. — Никогда не ходи сюда больше! Не уходи из города сама! Из дома не выходи сама! Безголовая! Безголовая! Безголовая! Как тебе отец наказывал?

Лия болталась в руках Птицелова безвольной куклой.

Как ты здесь очутилась? — спросил, переходя на шепот. — Ну?

Не помню, — ответила Лия, глядя в сторону.

Врет, подумал Птицелов. А ведь знает: мне врать — что воду в ступе толочьОн поглядел на Стеклянную Плешь. Эта зеркальность… Эта неестественность… От нее кружилась и болела голова. И ни с того ни с сего вспыхивало перед глазами. Какие-то белые вспышки… Скорее бы отсюда…

Сама пришла? Или кто-то помог? Довел кто-то, а?

Не помню.

Врет! Врет!

Скажи, что ты тут забыла? Нельзя здесь никому быть! Здесь — смерть! Это место даже птицы облетают!

Не отвечает. Отворачивается. Набухает на носу капля крови, срывается тонкой струйкой по синюшным губам. Лия вытирает кровь рукавом: для нее это дело привычное. Вон и рукав давно замызган, щелочью не отстираешь.

Лия… — простонал Птицелов. Выудил из кармана драной ветровки коробочку. Открыл, вытряхнул на ладонь две пилюли. — Держи! — Птицелов без обиняков всунул одну пилюлю Лие в губы, а вторую разжевал сам.

Рассыпчатая! Горькая! Застревает в зубах и забивается под язык! Зато — верная защита от невидимой дряни, которой пропитаны здешний воздух, земля и вода

М-м-м… — замычала Лия. Выплюнула разжеванную пилюлю, два раза кашлянула. Задрожала всем телом, отодвинулась от Птицелова, и ее сразу же вырвало.

И весь день ни крошки не съела… — укоризненно проговорил Птицелов. — Ну нельзя же так…

Ела я.

Зачем ты обманываешь?

Птицелов снова сграбастал Лию за плечи.

Так, девка. Идем отсюда. — Поднялся сам, поставил на ноги ее. — Здесь и здоровому г га нет дурно. А тебе, чихалка, и подавно.

Брось. Оставь, — попросила Лия вялым голосом. — Мне тут лучше.

Лучше? — удивился Птицелов.

Мне лучше, — повторила Лия. — Ну оста вь, ну пожалуйста. Мне тут дышать не больно.

И ведь не врет! Птицелов мотнул головой. Как такое может быть? Обманула саму себя да поверила? Ну, наверное…

Лия поглядела Птицелову в глаза. И Птицелов вдруг увидел, что зрачки у нее серебрятся, как серебрится, отражая Мировой Свет, проклятая проплешина, как светятся зрачки лесных упырей.

Стало холодно отчего-то Птицелову. Хоть и ветром горячим из пустошей веет. И штаны добрые на Птицелове, и куртка какая-никакая. Л заледенело в груди, точно под ребрами стужа зимняя поселилась.

Ну ладно. Ты это… Пойдем, что ли…

Лия вдруг выгнулась дугой, повисла на сильных его руках. Посмотрела за спину Птицеловаи улыбнулась, не стесняясь плохих зубов. Никогда еще Птицелов не видел, чтобы она так кому-нибудь улыбалась.

Птицелов обернулся.

На дальней стороне проплешины — на противоположном берегу застывшего озера — стоял человек. По крайней мере издалека чужак выглядел, как человек. Только был он явно выше обычных людей: здесь и расстояние не могло обмануть. «Мутант, — подумалось Птицелову. — Другие тут не ходят…» В руках человек сжимал нечто длинное, блестящее с одного конца. Топор с широким лезвием?

И тут Лия принялась царапаться и отбиваться. Располосовала Птицелову щеку, едва глаз не выдрала. Хватанула зубами за жилистое запястье — и до крови.

Пусти! Пусти! Ненавижу тебя! — выплевывала она обидные слова окровавленным ртом. — Чтоб ты сдох, упырище косолапый!

Птицелов не проронил ни звука. Он даже не поглядел на беснующуюся девчонку. Взял ее в охапку, особенно не церемонясь. И потащил назад — в разрушенный город.

Подальше от Стеклянной Плеши, возле которой смерть — в своем праве. Подальше от высокого незнакомца с топором.

Дядька Киту, не делал я Лие ничего дурного.

Птицелов сидел на земле, повесив голову. И боку, куда ему ткнули мотыгой, горело огнем. Киту стоял над Птицеловом: чешуйчатые руки (крещены на груди, и без того кривое лицо от негодования вот-вот развалится на две половины. Рядом с Киту переминались с ноги на ногу сочувствующие. Таких набралось около десятка. Кое-кто, предвкушая потеху, прихватил с собой дедовское ружье.

Ничего дурного я с ней не делал, — повторил Птицелов. — Ты ведь меня знаешь, я ведь никогда не вру…

А чего харя разукрашена, а? — зазвучал визгливый голос соседки Киту — свинорылой Пакуши. — Кому ухо чуть не оторвали, а? У кого лапищи покусанные?

Да, ты уж объясни толком, Птицелов… — забубнил Хлебопек. — Нехорошее дело выходит. Разобраться бы надо…

Разобраться! — простонал Птицелов. — хотя бы сперва разобрались, а уж потом мотыгой тыкать! — Он с мольбой поглядел на Киту. — Не уводил я Лию за пустыри! Не делал я этого! Нашел я ее там! Нашел! Дома Лии не было, и вроде сердце екнуло. Помнишь, дядька Киту, ты сам запретил ей куда-то уходить, потому как зачастила она на окраины?

Уходила она на пустыри, Киту? — стали спрашивать отца Лии. — А чего она забыла на пустырях, Киту?

Ответил не шибко разумный юнец Рудо — вроде обычный человек на вид, но два и два сложить не может. Работал он золотарем, потому был вечно грязен и вонюч.

А крысы всегда из дома уходят, когда смерть свою почуют.

Свинорылая Пакуша отвесила Рудо звонкий подзатыльник и отправила «в массаракш».

Я так и подумал, — ответил Птицелов, потупясь. — Чего бы она сидела сиднем над шлаками? Ну, думаю, укоротить себе век собирается. А… а потом… — горло неожиданно сжал спазм. Птицелову очень хотелось рассказать о великане с топором, которому, как милому, улыбалась Лия. Но то ли ревность, то ли какое иное темное чувство лишило его дара речи.

Ну, чего мычишь, остолоп? — проговорил дядька Киту. Было видно, что он уже остыл. И строжится для виду: чтоб лицом в грязь перед сочувствующими не ударить. — Подымайся и иди с глаз долой. Узнаю, что сызнова дочуру на пустыри водил, так возьму ружжо и руки-ноги отстрелю поганые.

Птицелов встал, поглядел дядьке Киту в разновеликие глаза. Потом вздохнул да поплелся в свою хибарку, придерживаясь за бок.

Ребро небось сломали. За просто так, за здрасти.

Парень-то правду обычно говорит, — взялся размышлять Хлебопек. — Ни разу не сдыхал, чтоб брехал он. Как Рудо, к слову. Или как ты, Киту.

Обычно… — протянул дядька Киту. — Как же, как же…

А захотел бы снасильничать деваху, так за памятник затащил бы вечерком. Всех дел-то? Какой толк тянуть ее на пустыри, а потом — еще дальше?

А Птицелову захотелось оглянуться, только не позволил себе. Так и ушел он узкой улицей: расчищенное полотно серого бетона змеилось между вымоченными грудами каменных обломков, от них и по сей день несло гарью.

Малая площадь, колодец-журавль. Детки рисуют мелом на битом асфальте. Девочка и мальчик. Девочка, как Лия, лысенькая, худенькая, с грустными глазами и распухшими коленками. А мальчик — вполне нормальный карапуз. Только говорит отчего-то басом, как мужик. 11тицелов пригляделся: ба! — так никакой это не карапуз. А мужик и есть. Карлик Прыщ. Учит девочку рисовать похабщину всякую.

Дать бы Прыщу пинка под пухлый младенческий зад! Чтоб асфальт пропахал курносым носом до самого колодца. Так заголосит же благим матом! И вновь соберутся сочувствующие. Мол, не стыдно ли? Сам лобешник здоровый, почти нормальный, а маленького несчастного человечка обижаешь. И мотыгой под ребра, мотыгой!

Прошел мимо Птицелов. Дальше, дальше…

Хибарку он отстроил себе сам. Хлама сподручного вдоволь было: бери — не хочу. Нашел каменную коробку от одноэтажного дома. Перестелил железом крышу, дверь навесил почти новую, в окна — где стекло вставил, а где пленкой затянул. Внутри прибрал — впрочем, ему нужна была всего-то одна комната: чтоб в ней печурку приспособить да матрац ватный у стеночки положить.

Не любил Птицелов жить в развалинах, любил он простор.

Лес, горы, степь, полупустыню — но никак не спаленные дотла дома, в которых жили когда-то нормальные люди.

…Перед хибаркой была широкая балка — словно земля в центре города разверзлась, обнажив скрытые под асфальтом и слоем щебня трубы. Пузырилась на дне жидкая грязь, торчали из грязи шишковатые спины ящеров- мясоедов. Ящеры редко выбирались из балки, а питались они неосторожными упырями и панцирными крысами, что сновали по подземным ходам.

По краям балка заросла карликовыми деревцами и колючим кустарником. Если стать у края, что ближе к хибарке Птицелова, то можно увидеть лачугу, в которой Киту и Лия живут. Вечно у них во дворе на веревках пеленки умиггоя. Лия под себя их подкладывает, когда I. ровь хлестать начинает.

Сжималось у Птицелова сердце, стоило только вспомнить о Лие. И нежность, и обида, и жалость, и страсть: все бурлило, смешивалось и перемешивалось. Кипело, рвалось наружу.

Поглядел-поглядел он на лачугу Киту и свернул к себе домой.

Птицелова ждали.

Бошку возился в его огороде, подвязывал ветви кустов томатной ягоды. Подставляет горбыль, потом узенькой полоской ткани— раз- другой, и не кривится больше ветка. Обвислые щеки Бошку — в розовом соке. Подвязывал, видать, и угощался в то же время. Но Птицелов на Бошку был не в обиде — пусть лопает на здоровье, если хочется.

Пришел? — спросил мутант. — Ну, не притащили без дыхания, и то хорошо.

Птицелов отворил калитку, шагнул во двор.

Ребро мне, кажись, сломали, — пожаловался он.

Опустился на нижнюю ступеньку крыльца. Бошку продолжал копаться в огороде.

Чужой ты здесь, Птицелов. Потому-то и получается, что завсегда в крайнего тебя превратят. Хочешь помидорину? Вкусная…

Нет! — Птицелов скинул ветровку, стянул через голову латаный-перелатаный свитер.

Поглядел на левый бок и сразу обнаружил темно-красное пятно.

На вдохе боль чувствуешь? Ну-ка попробуй! — распорядился Бошку. — А ежели нет, то ничего смертельного не стряслось. Кто это постарался? Киту?

Нет. Рудо.

С него, дурачка, станется. Не бери близко к сердцу. До свадьбы заживет. А что Киту?

Ну, покричал. Ну, успокоился. Сволочь колченогая!

Оклеветали, побили — подумаешь! Да не переживай так, Птицелов. Когда ты объявился в наших краях, Киту с Лией хоть мясо есть начали. Никто из охотников с ними не делится, а ты делишься. А раньше питались-то они чем? Что на огороде прорастет да тем, что в развалинах найдут. От довоенных консервов и стало Лие худо — как пить дать, Птицелов, от них. Она с рождения слабенькая. А тут еще всякую дрянь в себя заталкивать приходится. Но ты молодчина. Добычей делишься, за Лией горшки выносишь.

Ничего не сказал Птицелов. Вздохнул только.

Ты перевяжи бочину покрепче, — посоветовал Бошку. — Легче станет, не так тянуть будет… Ну взыграло отцовское сердце, — продолжил он, приспосабливая горбыль под тяжелую от полуспелых плодов ветку, — дочка пропала. Пометался туда-сюда. А тут ведет ее Птицелов— чужак и почти нормальный. У самого— лицо поцарапано, руки покусаны. 11 чего это она тебя так?

Возвращаться не желала. Билась, как рыба о песок.

Воспоминание о человеке, ждущем чего-то пли кого-то— неужели Лию? — на дальней

тороне Стеклянной Плеши, отозвалось болью и висках. Птицелов зажмурился и потер лицо ладонью.

Чего бы это?.. — словно сам себя спросил Бошку. — Жизнь с Киту, само собой, — не сахар, но лучше все-таки, чем смерть за пустырями.

Скажи, Бошку. Чего ты меня всякий раз чужаком называешь? Или я — не такой же урод неприкаянный, как ты? Как Хлебопек или как Пакуша? — проговорил Птицелов с укором, не отнимая от лица ладоней.

Бошку почесал затылок.

Называю тебя так, потому что врать неохота. Сам по себе ты такой проницательный или этот дар у тебя — вроде третьего глаза… Не знаю. Знаю только, Птицелов, что в наших краях ты долго не задержишься. Ты, Птицелов, хе- хе, птица перелетная. Всем это ясно, как день погожий. И мне, и другим.

Вот те раз! — Птицелов встрепенулся. — Как это — не задержусь? А куда, по-твоему, я денусь? На кого Лию брошу?…стоит высокий человек. И вроде топор у него в руках. А лица не видно — темное пятно…

Птицелов-Птицелов… Пройдет еще немного времени и даже Лия тебя не удержит… Ну… Перестанет держать… Понимаешь?..

Еще бы, — Птицелов поджал губы. — Лучше б ты врал, Бошку.

Соль в том, Птицелов, что не я, а ты врешь. Самому себе. И лжи этой не ощущаешь. Ведь ты — почти нормальный. Тебе обувку подыскать, и волен шагать хоть до самой Столицы. Никто не остановит. Не заподозрит. Но ты живешь с нами на пепелище, делишься добычей с немощными. И, похоже, совсем потерял голову от девчонки, которой и до зимы не дожить. Местные чувствуют неладное и ждут не дождутся, когда ты проколешься. Ведь каждому… хе-хе… хотелось бы быть почти нормальным. Каждый из нас хотел бы быть тобой, Птицелов.

Птицелов поглядел на свои ступни. Пошевелил пальцами — всеми двенадцатью. Он специально не носил обувь. В детстве деревенские мальчишки здорово колошматили его, обзывая «нормальным». Вот и приходилось выставлять уродство напоказ. Чтобы считали своим, Чтобы знали, на чьей он стороне.

Слушай, Бошку. Как… как… — Птицелов шумно сглотнул, помолчал, потом договорил, стараясь не обращать внимания на боль, от которой почти ослеп и оглох. — Как у вас называют тех, кого… кого обычно не называют? Дядька Киту был не только колченогим, но и криворуким. Лачугу собрал кое-как. Стены кривые, шифер на крыше подогнан хуже некуда. Как дождик, так внутри сразу потоп. Лия у него на земле лежала — на тряпке влажной, как дворняга, — пока Птицелов не отыскал для нее диван без ножек. Перерыл развалины вдоль одной из улиц — костяков человеческих с реди них оказалось уймища! — но нашел-таки. 11а горбу волок через весь город. Никто ещ не помогал. Говорили, ты, мол, здоровый. Почти нормальный. А народ тутошний — болезненный, слабый. Некоторые ведро воды поднимут, и сердце останавливается. Потом платок отыскал для Лии. Линялый, зато из настоящей шерсти. А Лия до того лысенькую голову марлей какой-то застиранной покрывала. Обрадовалась платку девчушка — глазенки округлились, губки задрожали! Ревела, жаловалась: дескать, отродясь у нее такой вещицы не было. Оно и понятно: дядька Киту целыми днями по подвалам и квартирам разрушенным рыщет. В поисках водки в бутылках с императорскими вензелями. На вещички для дочери времени не хватает.

Птицелов подошел к лачуге. Поглядел на щелястую дверь. За нею в единственной комнате чадила керосиновая лампа. Узкие полосы света падали на крыльцо.

Хлопали на ветру пеленки Лии. Все — в плохо застиранных пятнах. Птицелов потрогал одну. Сухая. Снял с веревки белье, сложил аккуратно — как мать учила.

Поднялся на крыльцо, толкнул дверь.

Открыто! Опять — открыто!

Сколько раз он просил их запираться! Упыри так и шныряют, стоит только Мировому Свету померкнуть.

Лия привстала с дивана, поправила платок. Птицелов оглянулся: дядьки Киту не было.

Птицелов… помоги тебе бог… — Лия забрала у него пеленки, положила на диван.

Птицелов заметил, что в тазу у нее уже замочены несколько тряпиц.

Худо тебе? — спросил, отводя взгляд от таза.

Мне было худо. А теперь отпустило, — ответила Лия, и Птицелов с облегчением понял, что она не врет.

Ты ела что-нибудь?

Да ела, ела! — Лия отмахнулась. — Я ведь чаю заварила! Я ждала, вдруг тебе захочется зайти. Будешь чай? Сахару вот только нету…

Что ты ела, Лия?

Да кашку пшеничную, — снова махнула рукой девочка. — Папа выменял у фермеров пшенички. Так что сытая я, отобедала.

Потом она опустилась на диван. Положила маленькие кулачки на колени и опустила голову, самом деле — рыба малоумная, Птицелов. Ты же сердишься на меня, да?

Заныло в груди у Птицелова. Присел он рядом с Лией, обнял за плечи. Покусанная рука мыла, а ранки, оставленные зубами девочки, сочились.

Что там стряслось, чихалка? У проплешины? Как ты очутилась в эдакой дали?

Лия молчала долго. Потом обронила: — Я не понимаю…

Эта полуправда вызвала какой-то болезненный резонанс в чуткой ко лжи душе Птицелова.

Успокойся, худышка. Я не сержусь. Просто расскажи, как так получилось.

Я не понимаю, Птицелов! — повысила она голос и сразу закашлялась.

Он погладил ее сутулую спину.

У нас в деревне… ну, там где я жил раньше… — начал Птицелов через силу. — Мы никак не называли их… Говорили— Неназываемые. И все понимали, что это значит.

Лия нахмурилась. — Это означало, что… если дать им имя, го они станут частью нашей жизни, — продолжил Птицелов. — А так Неназываемые — лишь сон. Кошмар, который приходит с ночью да развеивается поутру. А если кто-то на следующий день не находил своего ребенка, то… Что ж. Кому-то следовало крепче запирать дверь.

Птицелов! — отозвалась Лия. — Но ведь я — Не ребенок! Мне четырнадцать лет! Иные замужем в мои годы!..

Птицелов обнял девочку. Ощутил щекой, как мягок платок на ее голове.

Я боюсь наступления зимы, — хотелось сказать ему, — потому что зимой, быть может, придется уйти. Ведь больше незачем будет оставаться здесь. Не для кого.

Бошку рассказал, что и у вас, случается, дети пропадают.

Глупый! Детей упыри утаскивают, — сказала Лия. Сняла с плеча руку Птицелова, привстала. — Давай, лучше чаю тебе сделаю. Не к ночи разговоры эти. Как бы беды не накликали.

Человек… — проговорил Птицелов, его неожиданно начало трясти. — Высокий… С лицом темным… И топор, что ли, в руках держит. Я видел!

А, это… Это — Темный Лесоруб, — ответила Лия почти нежно. — Так люди смертушку в наших краях кличут. — Она поставила помятый чайник на чугунную печурку. Зашумела, забулькала сразу же горячая вода. — Ходит поЗаглядывает в окна. Как женишок.

Смерть? — подпрыгнул Птицелов. — Ходит по ночам? Так не бывает!

Он-то знал, что смерть путешествует на армейских грузовиках. Смерть прячется в головах солдат, заставляя их нажимать спусковые крючки автоматов. Это смерть быстрая, беспощадная, гремящая и плюющая огнем.

А есть еще другая смерть — та, что таится в Стеклянной Плеши. Медленная, ленивая. Тихая-тихая.

Для этих смертей — что ночь, что день.

Есть еще Неназываемые, которые уводят детей в лес. Зачем, правда, непонятно.

Вот и Колдун говорит, что Лесоруб — никакая не смерть, — Лия наморщила лоб, вспоминая слова Колдуна. — Лесоруб— не смерть, — проговорила важно. — Лесоруб— иная жизнь. Только некоторым такая жизнь хуже погибели.

Она плеснула в кружку заварки, залила кипятком.

Смерть — не смерть. Жизнь — не жизнь. Ты совсем меня задурила, чихалка! — признался Птицелов. — Я знаю лишь то, что видел своими глазами. Этот Лесоруб, Лия, был у Плеши. И ты — ты! — ему улыбалась!

Какой ты шумный, Птицелов. Не кричи, а то мне больно внутри. Выпей лучше чаю. И… и уходи. Ночь уже, упыри вышли на охоту.

Ну спасибо, — буркнул Птицелов. Потом встрепенулся: — А может, я… Уходи-уходи, — Лия вымученно улыбнулась. — И папа тебе рад не будет.

Но… я…

Зима идет. Не доживет до зимы. Уйду отсюда.

Ладно. И чаю не попил…

Птицелову сны снились редко. И чаще всего он был им не рад. Лучше бы они не снились вовсе.

Всякий раз Птицелов оказывался в разоренной гвардейцами деревне. Он спешил уйти в лес, но что-то не давало ему это сделать. Он возвращался к могиле и принимался раскапывать ее руками. В голове стучала одна мысль: похоронил мать живой! А ведь положил ее и отца на самое дно! Летели вверх комья земли, ухали ночные птицы, шумел лес. Он копал, копал, копал. Но тел не было — только какой-то мусор: пакеты, мокрый картон, пустые бутылки, объедки, среди которых копошились черви. А потом словно рябь проходила по могиле, Птицелов не успевал ничего понять, как розовая младенческая ручка с тремя похожими на гусеницы пальцами уже сжимала его ладонь…

Но в эту ночь ему приснилось нечто необычное.

Огромное, ярко освещенное помещение. Света столько, что в нем можно потеряться, как в тумане. И отовсюду слышится детский плач. Куда ни поверни голову, куда ни отступи. Ни куда не деться. затем его позвали.

Птицелов!

Силуэт Лии мелькнул в световой дымке и канул в никуда.

Лия!

Дверь вышибли. А ведь он всегда запирал ее на засов! Упыри, подумал Птицелов. Своего ружья v него не водилось, для охоты ему каждый раз одалживал Бошку. Поэтому под матрацем Птицелов держал мясницкий тесак — немного ржавый и чуть-чуть гнутый, но острее бритвы.

Спрыгнул с лежанки, выставил тесак перед собой.

Потом медленно положил тесак на пол, выпрямился. Поднял руки. Дядька Киту целился в него из двустволки. Кривое лицо мутанта было красно и снова как будто собиралось развалиться на половины.

Где она, Птицелов?

ГЛАВА ВТОРАЯ

Вот здесь он ее ждал! — сказал Бошку, тыча корявым пальцем в траву.

Птицелов наклонился, внимательно осмотрел указанное место, но ничего особенного не заметил, только неглубокие отверстия в земле, вроде тех, что оставляют медведки.

Не вижу, — пробормотал Птицелов.

Да вот же, вот! — Бошку присел и стал совать палец в норки медведок. — Его это следы, видишь? На ходулях он, понял?!

И впрямь, — проговорил Киту. — Ямки через весь пустырь тянутся.

Теперь и Птицелов увидел, что «норок» слишком много. Двумя неровными рядами они огибали оплавленный памятник, тянулись вдоль улицы и исчезали в кустарнике, который рос на обширном пустыре, где раньше был оперный театр. Иногда ямки пересекались едва заметными следами босых ног. Эти отпечатки узеньких, почти детских ступней Птицелов узнал сразу.

Убью, гада! — прорычал Киту, взводя кур- к и дедовского дробовика.

Если догонять, то сейчас, — рассудил Бошку. — Не могли они далеко уйти. Думаю, не дальше болот.

Идем, — сказал Птицелов, потирая рукавом лезвие тесака.

Сейчас, — отозвался Бошку. — Только Хлебопека с Колотуном свистну…

Он вставил пальцы в лягушачий свой рот и оглушительно свистнул. Из-под полуобрушенного свода собора вырвалась стая нетопырей, заполошно заметалась в белесых сумерках и потянулась к лесу.

Хлебопек и Колотун появились не сразу. Зевая и почесываясь, подбадривая друг дружку тычками, они вылезли из подвала бывшей парикмахерской, вооруженные, готовые к походу.

Бошку придирчиво оглядел свое воинство: два тесака, два ружья, один лук. Годится.

Куда идем? — осведомился Хлебопек, подслеповато озираясь.

Хлебопек страдал куриной слепотой, но по лесу мог ходить и с закрытыми глазами, знал там каждую травинку.

Вон у него дочку увели, — кивнул Бошку на Киту. — А у него, значит, подружку, — кивок в сторону Птицелова.

Лию! — ахнул Колотун.

Жалко ее, хорошая была девка, — заключил Хлебопек.

Ты брось ее хоронить, — накинулся на него Птицелов. — Жива ведь еще!

Да я чего? Я ничего, — забормотал Хлебопек.

Пойдемте, сынки, а? — проговорил Киту, заглядывая охотникам в глаза. — Может, догоним еще?

Догоним, — рассудительно откликнулся Бошку. — Отчего не догнать…

Они двинулись вдоль цепочки следов. Пересекли площадь, углубились в кустарник на пустыре. За пустырем начинался лес, который по привычке именовали Императорским парком. От настоящего парка остались лишь редкие деревья. Все остальное заросло карликовыми уродцами с жесткой листвой. По весне уродцы цвели алым цветом. Сейчас цветов не было. Откуда они возьмутся — осенью-то?

Охотники шли споро. Птицелов старался не отставать, но ему приходилось приноравливаться к шагу старика Киту, который ковылял, опираясь на дробовик. Да и у самого Птицелова бок побаливал, не шибко разгонишься. Но о боли он не думал. Сейчас в мыслях у него была только Лия, которая не хотела жить. И потому, даже дома сидя, ждала…

Птицелов споткнулся, столь поразительна была осенившая его догадка.

Но разве это возможно? Сидеть и ждать, когда появится Лесоруб?..

Птицелов покрепче сжал тесак: только бы добраться до этой твари…

Л re совсем поредел и отступил от тропы. Сама тропа стала шире и прямее, поднимаясь в гору. И покрывала ее теперь не палая листва, а и рц. поп)ая в сумеречном свете пыль.

Дядька Киту рассказывал как-то, что за Императорским парком начинается дорога, которая, если достаточно долго идти, обязательно приведет к Норушкиному карьеру. Когда-то в нем добывали мел для строительства. А перед самой войной мел добывать перестали, и в карьере поселились норушки. Их было видимо-невидимо. Больше, чем сейчас нетопырей. Сам Киту знал об этом лишь по рассказам матери, Которая девчонкой любила с подружками бегать к карьеру, глазеть на птиц. После бомбежек, чумной эпидемии, нашествия упырей и других бед в те места перестали ходить даже охотники. Незачем. Вряд ли там осталось вообще что-либо живое, тем более съедобное.

А потом с Севера понаехали солдаты и штатские. Понавезли каких-то машин громадных, решетчатых столбов. День и ночь над карьером стояла пыль и дым коромыслом. Местных не подпускали и на пушечный выстрел. Проныры — разведчики сказывали, что машинами этими дырку в земле пробивали. Глубокую-преглубокую. Но когда Отцов на Севере скинули, дырку долбить перестали. А штатские и солдаты разбежались.

И вот теперь следы человека с топором, совершенно отчетливо различимые в белой пыли, вели именно к Норушкиному карьеру.

Вот он! — вдруг шепотом крикнул Бошку, останавливаясь.

Шедший следом Хлебопек сослепу ткнулся ему в спину.

«Где? Где? Где?» — наперебой забормотали Колотун, Птицелов и Киту.

Да вот же он! — прошипел Бошку, указывая на темный силуэт впереди.

Странный человек с непропорционально маленький головой стоял неподвижно, странно кособочась, вытянув тощую руку поперек тропы.

А ну-ка…

Киту оттеснил Птицелова в сторонку, вышел вперед, вскинул дробовик, прицелился. Несколько секунд он плавно водил стволами вверх-вниз, потом опустил ружье и сплюнул под ноги.

Слепошарый ты, Бошку, — с досадой сказал он. — Хуже Хлебопека. Виселица это, понял!

И впрямь виселица, — сказал Колотун. — Эх, Бошку, Бошку… Все загомонили разом. Бошку невнятно оправдывался. Киту, Колотун и Хлебопек наперебой его попрекали.

Птицелов подошел к виселице.

Столб с перекладиной. На верхушке столба продырявленная солдатская каска, которую они приняли за голову. С перекладины свисает обрывок веревки.

Птицелов вернулся к товарищам.

Эй, вы, — сказал он. — Хватит трепаться. Идти надо!

Те замолчали, повернулись к нему, уставились, будто впервые видели.

Раскомандовался, — проворчал Бошку, все еще раздосадованный своим промахом. — Кидали мы таких командиров…

Охотнички, — не остался в долгу Птицелов. — Если мы перед каждым столбом стойку будем делать, не догоним гада.

Столбом, — передразнил его Хлебопек. — много бы ты понимал, сосунок… Да на столбе этом отцов и братьев наших вешали.

Знамо, вешали, — сказал Киту. — Для острастки, чтоб носу своего не совали в Норушкин карьер…

Э-э, погодьте, — всполошился Колотун. — Так туда, значит, нельзя?! Так что ж мы— Дочку мою туда увели, — проворчал Киту и, сильно прихрамывая, поковылял вперед.

На такой высоте Птицелов еще не бывал. Раньше все по лесам да по болотам с пустырями бродяжничал, а настоящие горы были далеко. Теперь же все было как на ладони: позади — призрачные развалины города, среди которых ютился поселок мутантов, слева раскинулись болота — мертвая черная жижа. Справа — тускло отблескивающая Стеклянная Плешь. Впереди смутно белели меловые утесы. Где-то там среди них скрывался Норушкин карьер. Туда, если верить дырчатым следам, Темный Лесоруб увел Лию. А скорее всего — унес. Ее следы давно уже пропали.

Поначалу преследователей пропажа следов похищенной девочки даже обрадовала. Решили, что охотник за детьми отпустил добычу. Кинулись искать по кустам, выкликали Лию, да все без толку. Трусоватый Колотун предложил вернуться. Дескать, дома уже сидит девка, а мы тут шаримся. Но на Колотуна накинулись Хлебопек с Киту.

Соображаешь, что мелешь?! Если бы она домой пошла, мы б ее сто раз встретили!

Птицелов резонно заметил, что и одного раза было бы достаточно и что, скорее всего, Лесоруб подхватил Лию на руки: ведь она не ахти какой ходок.

Мутанты поохали, покряхтели, почесались н согласились: да, не ходок девка. Неча время терять, идти надо. И пошли. Но чем выше вбирались они в предгорья, тем медленнее переставляли ноги. Утомились, а главное — страшно им стало, Никак виселицу забыть не могли. Да и самого похитителя опасались. У них, конечно, супротив его топора ружья, да тесаки, да лук со стрелами, а все-таки боязно. Лесоруб ведь.

Птицелов, чтобы подбодрить их, затянул песню — единственную, какую знал:

У мертвецов пустые глаза,

Сжатые белые зубы,

Их не тревожат ни гром, ни гроза,

Только — посмертные трубы,

Что призовут из безвестных могил

Всех, кто загинул без вести,

Без поминания — всех, кто любил,

Жил и сгорел в этом месте…

Допеть он не успел. Тычок в незаживший бок заставил его умолкнуть.

Нашел о чем распевать, чужак! — прошипел Бошку. — Накличешь на нашу голову…

Кого? — удивился Птицелов.

Кого-кого, — пробурчал мутант. — Непогребенных, вот кого!

А чего их бояться, — сказал Птицелов. — Под развалинами непогребенных этих… до самой Столицы частокол можно выстроить…

Понимал бы что, — не унимался Бошку. — Одно слово — чужак!

Да ты не обзывайся, объясни толком…

Бошку поозирался боязливо, затем потянулся к уху Птицелова лягушачьими губами.

Те, кто под развалинами, не опасны, — прошептал он. — Дома они у себя померли, понял?! Все равно что погребены, как положено. Принц-герцог, когда с нами жил, над ними даже отходную читал, заместо священника… А непогребенные — это те, кто на дороге этой сгинули. Или в болотах, или там, где Плешь сейчас… Понял?

Угу, — отозвался Птицелов. — Только чего их бояться, все одно — мослы да черепушки…

Старики сказывают, — вклинился в разговор Хлебопек, — души непогребенных в упырей вселились. Думаешь, почему их упырями кличут?! То-то! Упыри и есть. Не погребли их по обряду, не отпели даже. Вот они и лютуют теперь.

А по-моему, байки все это, — сказал Птицелов. — Бабские суеверия… Упыри — это всего лишь большеголовые мутанты. И ничего больше. Так, говорят, сам Колдун считает…

Сам он мутант большеголовый, — непочтительно отозвался Киту. — Помнится, принц-герцог говорил, что упыри до Гриба были обычными псами. Преданными, понятливыми, ласковыми… А после— в них словно бес вселился. Лаять и хвостами вертеть разучились. Зато бурчат теперь, почти по-человечески. Ушлые стали, любой капкан обойдут за версту… И человечиной не брезгуют, сам знаешь…

А куда это подевался, ваш принц-герцог — спросил Птицелов, чтобы сменить тему. — Только и слышу: принц-герцог то, принц-герцог сё, а самого в глаза не видал…

Уехал он, — откликнулся Бошку. — Как Башни и сломались у северян, так и уехал. В Столицу подался.

Что же это он, благодетель, бросил вас, что ли?

Не трепи, чего не знаешь, — окрысился ид руг Колотун. — В Столицу он подался, тебе говорят, у новых властей за нас, сирых, просить. Помощь чтоб какую, пилюль, жратвы, одежонки подбросили чтоб…

И давно?

Да перед самым твоим приходом отбыл.

Давненько, — заключил Птицелов. — Может, и забыл уже о вас… сирых.

Как щас перетяну по хребтине! — вменился дядька Киту. — Не знаешь ты принца- герцога, а вякаешь! Ничего он не забыл! Ходит там, пороги обивает, болезный, медальками своими бренчит, ради нас старается… Думаешь северяне из-за мутантов-выродков так сразу все дела свои бросят?! Как же, держи карман шире!

Ничего я не думаю, — огрызнулся Птицелов. — Что я, северян не видел?

Не видел, так увидишь, — невпопад отозвался Бошку. — Тихо!

Гортанные возгласы, переходящие в подвывание и нечеловеческий хохот, нарушили тишину ночи. Они раздавались то тут, то там — со всех сторон сразу.

Мутанты остановились, сгрудились, выставив оружие, до рези в глазах всматриваясь в полумрак.

Так тебя перетак, — заныл Бошку. — Накликал беду, мясоед тебя задери… Говорил же, не тревожь непогребенных, мутант шестипалый…

Отобьемся, — не слишком уверенно заявил Птицелов.

Как же, отобьешься ты от них ночью, — пробурчал Киту, половчее перехватывая дробовик чешуйчатыми ручищами. — Ночью для них, людоедов проклятых, самая охота…

На дороге они нас точно порвут, — рассудил Хлебопек. — К скалам надо отступать.

И верно, — поддержал дружка Колотун. — Заберемся повыше, не достанут.

Теснясь и подталкивая друг друга, они двинулись к ближайшему утесу. Почти человеческие выкрики и почти звериный вой раздавались все чаще, но казалось, что издали. Может, упыри просто пугали людей? Насмехались над ними на упырьем своем языке, а нападать и не думали?

Как бы ни так. Мутанты успели пройти лишь несколько шагов, и путь им преградили серые тени. Упыри двигались бесшумно, и стало понятно, что бормотание, вой и хохот, что доносились отовсюду, были лишь звуковой завесой. Обычнаятактика «большеголовых мутантов»…

Киту вскинул ружье и не целясь пальнул по ближнему зверю. Двустволка ахнула дуплетом. Эхом отозвались скалы, заодно подхватив жалобный визг раненого упыря. Ружье дядьки Киту было заряжено самодельными патронами, начиненными самодельной же картечью. Убойная штука. Только перезаряжать долго… Киту достал из сумки новые патроны, переломил ружье, но зарядить не успел. Откуда-то сверху — надо думать, с ближайшего утеса — нa него обрушился упырь.

Массаракш! — заорал чешуйчаторукий и покатился в пыль, стараясь стряхнуть с себя матерого зверя.

Упырь не отставал, колдовским образом оказываясь сверху, как бы Киту ни вертелся.

Сейчас-сейчас… — лепетал Колотун, бестолково размахивая тесаком. Он никак не мог попасть по упырьей шее.

Отвали, дурень! — крикнул ему Хлебопек. — Целиться мешаешь…

Колотун оглянулся и ахнул. Хлебопек натягивал тетиву. Куриная слепота не мешала Хлебопеку метко стрелять. Тем более — с двух шагов. Колотун порскнул в сторону.

Дзень! Вжик! Хрясь!

Стрела вошла упырю в бок. По самое оперенье. Киту стряхнул с себя мертвого зверя. Птицелов помог ему подняться. Оглянулся. Бошку добивал прикладом третьего упыря. Больше зверей поблизости не оказалось, но те, что держались в отдалении, выли теперь не столько насмешливо, сколько угрожающе.

Щас… попрут… — задыхаясь, проговорил Киту. — Эх вы… вояки…

А я чо? Я ничо, — забормотал Колотун. — Я б сразу ему башку снес, но он же крутился, как…

Заткнись, — оборвал его Бошку. — Все с тобой ясно!

А ты, сам-то, — буркнул Хлебопек, — чего прикладом-то? Патроны берег?

Ага, — осклабился Бошку. — В ближнем бою прикладом сподручнее…

Мутанты замолчали, переводя дух и оглядывая поле боя, которое осталось за ними. Пока — за ними.

Разделиться нам надо, — предложил Птицелов. — Трое в погоню, остальные прикрывают.

Дельно! — отозвался Бошку. — Да всем и in- прорваться.

Я остаюсь, — сказал Киту. — Бежать при- дегея быстро, а куда мне с моей ногой… Уж лучше я тут… Пока жив буду, не пропущу ни одной тиари.

Правильно, — согласился Хлебопек. — Я гоже останусь. Колчан битком. Авось до утра продержимся, а там, глядишь, упыри на ночлег i валят.

Ладно, — проговорил Колотун. — Вы уж постарайтесь, мужики, их не пущать, а?

Не дрейфь, — отмахнулся чешуйчатой лапой Киту. — А ты, сынок, — обратился он I 11тицелову, — найди дочку-то. Одна она у меня…

Найду, отец, — пообещал Птицелов.

Валите отсюда побыстрее, — сказал Хлебопек. — Нам пора оборону занимать.

Он полез на небольшой скальный останец с раздвоенной вершиной. Взобрался, протянул руку Киту. Птицелов с Колотуном подсадили старика.

Валите, валите! — крикнул Хлебопек сверху.

Ночные сумерки поблекли, и стало видно, как с трех сторон стекаются к мутантам серые тени. Будто грязная река вышла из берегов.

Птицелов, Бошку и Колотун рванули вверх по дороге. Их попытались остановить. Двое молодых упырей метнулись под ноги. Птицелов взял на себя того, что справа. Клацнув зубами, упырь попробовал ухватить мутанта за лодыжку, но промахнулся. И это стоило ему жизни. Тесак у Птицелова был хороший. Им стальной прут перерубить можно, не то что шею. Упырь умер без звука.

Второй вздыбился, как дрессированный, на задние лапы. Бошку прикладом раздробил ему нижнюю челюсть, а неуклюжий Колотун отсек хвост. Захлебываясь черной кровью, зверь покатился в пыль. Булькающий звук, похожий на человечий вопль, огласил окрестности. Но мутанты не прислушивались. Они были уже далеко от места схватки.

Позади раздался выстрел, второй, засвистели стрелы. Жутким похоронным воем отозвались упыри.

Мутанты наддали.

— Все! Не могу больше, — прохрипел Колотун, валясь в пыль.

Бошку последовал его примеру. Птицелов протащился еще несколько шагов, но почувствовал, что если немедленно не остановится, ноги откажутся ему служить. Но в пыль он валиться не стал. Надо было осмотреться.

Мировой Свет с каждой минутой становился ярче. Изъявленные норами стены карьера сверкали, как колотый сахар. Дорога плавной спиралью спускалась в искусственную котловин, дно которой скрывалось в тумане. Из тумана торчала проржавленная стрела буровой вышки и гигантский ковш шагающего экскаватора.

Птицелов прислушался: ни выстрелов, ни воя упырей. Наступило утро, и бой, видимо, закончился. С тем или иным результатом.

Назад пойдем, подумал Птицелов, посмотрим, что с мужиками сталось. Вдруг выжили?

Он не особенно в это верил. Упырей было много, а выстрелов не слышно давно. Наткнется Лия на обратном пути на останки отца, что тогда будет? Впрочем, для начала надо отыскать саму Лию.

Эй, Птицелов! — хрипло окликнул его Бошку. — Иди к нам. Перекусим.

Они перебрались на плоские валуны, что окаймляли дорогу. Запасливый Бошку достал из заплечного мешка еду. Разложил на тряпице сыр, мятые помидоры, печеные овощи, ломти хлеба с вяленой олениной. Колотун присовокупил флягу с травяным настоем. У Птицелова жратвы не было, зато он имел в загашнике кое- что получше. Порылся в карманах, выложил на импровизированный стол плоскую жестяную коробку.

— Что это? — полюбопытствовал Колотун.

Птицелов приподнял крышку и показал содержимое коробки мутантам.

Табак! — ахнул Бошку. — Где взял?!

Места знать надо, — усмехнулся Птицелов, доставая аккуратно сложенный газетный лист.

Эх, покурим!..

Табак в поселке был большой редкостью. Птицелов нашел эту жестянку, когда копался в руинах Публичной библиотеки. Библиотека не пользовалась среди мутантов популярностью. Читать они не умели. Книги брали лишь на растопку, а больше в библиотеке, по их мнению, и взять было нечего. Птицелов придерживался иной точки зрения. Читать его научил в свое время старик Отту — единственный грамотей в родной деревне Птицелова. Но у самого Отту была всего одна книга, которая называлась «Краткое и весьма нравоучительное жизнеописание славнага императора-самодержца Кирогу II». И хотя в книге не хватало половины страниц, Птицелов перечитывал ее раз десять. Придя в поселок мутантов, он первым делом стал рыскать в поисках книг, и ему указали на развалины Публички. Книги там лежали неопрятными заплесневелыми грудами среди куч битого кирпича и щебня. Многие — с обугленными обложками. Бомба, что превратила центральную часть города в руины, взорвалась далеко от библиотеки, но ударная волна смела стены, обрушила внутрь здания великолепный стеклянный купол, которым горожане очень гордились. А световая вспышка подожгла книги. Совсем не сгорели они лишь потому, что были плотно набиты на стеллажах, да так вместе со стеллажами и повалились.

Роясь в книгах, он нашел вход в подвал, где, вероятно, были помещения библиотечных служителей. Время и непогода пощадили эти. скромные каморки. В них Птицелов обнаружил массу интересных и полезных вещиц. Там же он и разжился жестянкой с табаком. На скелет владельца в полуистлевшем мундире муниципального служащего Птицелов не обратил внимания. Еще один скелет среди десятков тысяч. Подумаешь!..Мутанты в два счета разобрались со снедью. Свернули по самокрутке, с наслаждением затянулись медвяным дымком. Что ждет впереди — неважно. Важно, что сейчас выдалась минута покоя, граничащего со счастьем. Сахарный блеск меловых обрывов вдруг потух. Над краем котловины начали собираться клочковатые тучки, чреватые нудным осенним дождем.

Как думаешь, Бошку, догоним мы гада? — спросил Птицелов, поглядывая на хмурящееся небо.

Теперь точно догоним, — ответствовал мутант — Вон его следы. Куда ему деться?

Колотун боязливо покосился на дно котловины, все еще затянутое туманом. Густым, плотным, будто слежался за много лет.

Как мы его найдем, в этаком молоке? — вопросил Колотун.

Развиднеется, — лениво отозвался Бошку.

Птицелов глубоко затянулся, обжег губы и сплюнул окурок.

Идти пора, мужики! — сказал он. — Мы тут лясы точим, а Лия там, может, от страха сама не своя…

Мутанты сразу поскучнели. Начали собираться. Видно, что им страсть как не хотелось спускаться в котловину, где неподвижными клубами стоял странный туман. У Птицелова тоже было тревожно на душе. Что-то подсказывало ему: не стоит туда идти. Не то чтобы опасно там, а как-то… неправильно, что ли?.. Не по-человечески. Но Птицелов помотал головой, вытряхивая непонятно откуда взявшуюся в ней тревожную муть, взял тесак наизготовку и решительно зашагал вниз. Он шел не оглядываясь. Он знал, что товарищи тащатся следом, так они громко сопели и вздыхали. Охотнички, думал Птицелов, и как они только к дичи подбираются? Ведь за версту же слышно! Дорога становилась все круче. Ноги теперь сами несли Птицелова. Последние метры он преодолел почти бегом, но у кромки тумана, который был не совсем туман, а может, совсем туман, мутант остановился.

Неподвижным этот «туман — нетуман» выглядел только сверху. Здесь же, на дне карьера, он дна заметно «дышал». Медленно, в едином ритме вздымался и опадал, как исполинская белая грудь спящего великана. Птицелов присел на корточки, коснулся тумана ладонью. Отдернул, будто его током ударило. Поднес руку к глазам. Ладонь была покрыта крохотными каплями, как испариной. И в каждой капельке горела огненная точка. Птицелов посмотрел вверх. Небо затянуто тучами, вот-вот пойдет дождь, однако капли у него на ладони отражают Мировой Свет. Как это может быть?

Что это у тебя? — спросил Бошку, глядя Птицелову через плечо.

Не знаю, — пробормотал тот.

Упырь меня задери, — проговорил Бошку, если я туда пойду…

Птицелов покосился на него.

А как же Лия?

Бошку махнул костлявой лапищей.

Пропала твоя Лия… И мы в этом проклятом месте пропадем, как пить дать!

Значит, не пойдешь?

Бошку покачал нечесаной гривой.

Не обессудь, Птицелов, не пойду… Боязно что-то.

А ты, Колотун?

Но Колотун лишь хлопал глазами и пятился.

Ладно, — сказал Птицелов, распрямляясь. — Ждите меня… нас здесь.

Ружжо возьми, — предложил Бошку.

Птицелов отмахнулся: обойдусь, дескать.

Зажмурился. Набрал в легкие побольше воздуху. И шагнул в странный туман, будто в отравленную реку.

Этого Птицелов ожидал меньше всего.

Едва поверхность «тумана-нетумана» сомкнулась над ним, он очутился в… лесу. В самом настоящем лесу, вроде того, что по эту сторону Голубой Змеи. Впрочем, нет. Таких лесов не осталось больше нигде. Раньше были, старик Отту рассказывал, а теперь — нет. Высокие деревья с ярко-желтыми стволами и темно-зелеными кронами. Сквозь листву пробивается небывалый в Мире бело-зеленый свет. Играют на разлапистых ветвях папоротников световые пятна. Птицелов выдохнул пыльный воздух мелового карьера и вдохнул тот, что был здесь, — сладкий, напоенный незнакомыми ароматами, чистый. Его хотелось пить или даже есть. Кромсать сочными ломтями и запихивать в себя сколько влезет.

У Птицелова пошла голова кругом. В какой- го миг он начисто забыл о том, зачем сюда проник. Засмеялся, как несмышленыш, заметался между истекающими янтарным соком стволами, заорал, как полоумный. Дурни, мы дурни… Зачем жить там, где отравлены воздух и вода?.. Зачем рожать уродов, обрекая их на недолгую жизнь рядом с неумолимой смертью?.. Ведь вот — безопасное место!.. Он же совсем рядом — Норушкин карьер!.. До него дойдут даже дети!.. А больных и старых можно унести на носилках… Надо обязательно привести сюда Лию… Пусть другие откажутся, не пойдут… А Лию обязательно надо привести… Здесь она выздоровеет, пополнеет, станет красавицей… А если не захочет или не сможет прийти, принести на руках… И пусть кусается, сколько сил достанет…Птицелов замер, будто споткнулся. Довольное бормотание, в котором вместилось столько бессвязных мыслей, оборвалось. Птицелов вспомнил, что Лия уже здесь. Именно сюда прицел ее Темный Лесоруб, чье прозвище — другое ими смерти. И не привел даже, а принес, потому что она не могла или не хотела сюда идти. Не могла или не хотела… Хотеть удел живых… а мертвые не могут ни хотеть идти, ни просто идти…Если это место смерти, подумал Птицелов, то лишь покойникам открыта сюда дорога. Значит, я тоже мертв?! Растерзан упырями на пути к Норушкиному карьеру… Хорошо, а Бошку, Колотун и остальные? Их же здесь нет!

Ясность не приходила, мысли путались и переплетались, завиваясь одна вокруг другой. Он осмотрелся заново, уже не как восторженный несмышленыш, а как разведчик и охотник. Что мы видим перед собой? А видим мы просвет между деревьями. Птицелов, крадучись, прячась за стволами, пробрался к поляне. Диковинная поляна — на ней темнее, чем в лесу… Ветви деревьев сплелись наверху в колышущийся купол, сквозь который едва пробивались зеленые лучи. Птицелов не сразу заметил Темного Лесоруба. Лесоруб стоял посреди поляны — неимоверно высокий, на длинных и тонких, будто ходули, ногах; весь черный, отливающий вороненой сталью, как пистолетный ствол. Плечи у Лесоруба были непропорционально широкими, а руки — толщиной с порядочное бревно. В правой руке он сжимал топор с широким закругленным лезвием, а на левой…Птицелов едва не зарычал от ненависти. На левой Темный Лесоруб держал Лию, издалека похожую на замызганную тряпицу, небрежно перекинутую через могучее предплечье. Лесоруб стоял к Птицелову спиной, и мутант пожалел, что не взял у Бошку ружье. Пальнуть бы в эту спину дуплетом, подхватить Лию и дёру! Но пальнуть было не из чего. Птицелов с сомнением оглядел свой тесак: разве что… подкрасться сзади? подсечь гаду сухожилия? Только где у него сухожилия, на ходулях этих? Зеленый свет вдруг померк, будто его выключили. Раздался пронзительный мяукающий вой: «Мряу-мррряяяууу». Темный Лесоруб попятился. В сумраке над головой Лесоруба затеплилась яркая точка, и потек от нее вниз и в стороны жидкий лиловый свет. Поначалу прозрачный, деревья сквозь него было видно, свет все струился и струился, покуда не превратился в здоровенный конус вроде термитника, но высотой с Башню. А как превратился, тут же начал твердеть, остывать, меркнуть. Хриплый мяв армии незримых тварей постепенно затих. Дохнуло холодом — даже не холодом, а крепким морозцем, какого не бывает в южных краях. Птицелов поплотнее закутался в драную ветровку, но это мало ему помогло. Он посмотрел на Темного Лесоруба и не поверил своим глазам. От Лесоруба шел пар. Теплым облаком, словно ватным одеялом, пар окутал и Лию.

Птицелов опешил: зачем согревать мертвую?!

Но Лия не была мертва. Он увидел, как замызганная тряпица на руке Лесоруба зашевелилась. Приподнялась голова на тонком стебельке шеи, бессильные руки стали искать опору.

В нижней части конуса образовалось отверстие: небольшое, круглое. Из него на заиндевелую поляну выпал сноп света. Это отверстие и этот свет живо напомнили Птицелову виденную им железную птицу и коричневого бога на берегу Голубой Змеи.

Неужели красивый молодой бог прилетел за тощей, лысой, кровохаркающей мутанткой?!

— Лия-аа!

Птицелов выскочил на поляну, занес над головой ржавое оружие… но не успел сделать и трех шагов.

Лесоруб швырнул девушку в светящуюся дыру — небрежно, будто полено в топку, — и повернулся к Птицелову. На лезвии его топора играли блики. Но Птицелов словно и не заметил этого. Он завороженно смотрел, как зарастает отверстие в конусе. И как конус медленно тает в зеленоватом сумраке.

Порыв горячего ветра хлестнул Птицелова по лицу и привел в чувство. Он увидел занесенный топор и черное безглазое лицо Лесоруба

Попятился, наткнулся на ствол поваленного дерева. Обогнул его, цепляясь за смолистую кору. Споткнулся, заорал благим матом и… вывалился из тумана в Норушкин карьер.

Птицелов! — возопил Бошку, бросаясь на ему навстречу. — Живой, чудила!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Холоден был и пустынен Мир до начала Мирового Света…

Птицелов поглядел на птаху с желтым клювом. Ему вдруг стало стыдно за свое имя.

— Бесконечна пустыня, хранящая в себе зерна Мировых Светов, — прошамкала клювом птаха. — В этой пустыне скрыт и вопрос и ответ. Ваш разум силится отыскать смысл и всякий раз признает свое поражение. Пытаясь расширить границы познания, вы вступаете в конфликт с собственным миропониманием и вынуждены ставить перед собой еще более сложные вопросы. Совесть побуждает вас к действию, в то же время разум сбит с толку. Вы вынуждены мыслить доселе недоступными категориями, и все ваше естество противится этому. Но ваша совесть не дает поблажки, она побуждает еще сильнее, и задача усложняется по экспоненте, со временем становясь абсурдной. Попробуйте систематизировать свои знания, свои чувства и свои мысли. Предполагаю, что у вас возникнет ряд вопросов меньшего, чем основная задача, масштаба. Решив их, вы одолеете половину пути. А пройдя половину пути, вы не позволите себе отступить.

Птаха расправила крылья, гаркнула в лицо Птицелову хрипло и совсем не умно. Взлетела с насеста, перелетела к дальней стене подвала и уселась на кормушку. Закачался от порыва ветра единственный масляный светильник. Затрепетало красноватое пламя, грозя погаснуть. Угрюмый ящер-мясоед выполз из скрытого тьмой угла. Поставил на бедро Птицелова когтистую шестипалую лапу, разинул пасть и высунул раздвоенный на конце язык. Птицелов обмер. Мясоед обнюхал тесак, который обнаружился у человека за поясом. Несколько раз быстро коснулся лезвия языком.

Упыриную кровь чует, догадался Птицелов; по его лбу катились капли ледяного пота. Ах, добыча-добыча-добыча моя… Да, твоя, но не я. Упыря тебе хочется?.. Иди себе, охоться за упырями в балке. Как делают твои дядюшки и тетушки. У меня за поясом нет упыря…

Мясоед зашипел, нехотя отошел в сторонку. Взмахнул шипастым хвостом и посеменил в самый темный угол. Цок-цок-цок — застучали его когти.

И только после того, как мясоед удалился на безопасное расстояние, Птицелов разглядел Колдуна.

Колдун сидел на циновке, расстеленной прямо на бетонном полу. Скрестил ноги, точно варвар из южной пустыни, и будто бы дремал. Большая и, несомненно, очень тяжелая голова была опущена, подбородок упирался в щуплую грудь.

Птицелов растерялся. Прежде беседовать с этим человеком ему не доводилось. Птицелов знал, с каким трепетом к Колдуну относятся жители поселка и мутанты с близлежащих ферм, и поневоле проникся к нему странной смесью почтения и страха. И все-таки он пришел, чтобы беседовать с Колдуном, а не с его домашними зверушками. Или Колдун полагает, будто дело столь пустяш- но, что дать совет в силах и желтоклювая птаха?

Я еще не задал вопрос, Колдун…

Вы — Птицелов, сын Сома, умевшего дышать под водой. Чужак, охотник и разведчик, знающий лесные тропы по эту сторону Голубой Змеи. Вы положили отца и мать на дно общей могилы, ваша нерожденная сестра была в тот момент еще жива, именно она будит вас по ночам, являясь в кошмарах. Я знаю все вопросы, которые вы можете задать.

Я бежал через лес, не разбирая дороги, — голос Птицелова задрожал; до сих пор он никому не рассказывал о том, что случилось после похорон жителей деревни. — На север… и не знаю почему. Я шел к реке. Потом я увидел… Увидел… Я должен знать: куда они забрали Лию?

Это и есть та самая неразрешимая задача. Попробуйте идти от частного к целому.

Птицелов лихорадочно размышлял. Пожалуй, мыслить в таком ключе было еще сложнее, чем читать книги.

Откуда прилетают железные птицы? — медленно, слово за словом, проговорил он.

Птаха перестала долбить клювом кормушку. Прошамкала:

Из черной бесконечной пустыни, хранящей зерна Мировых Светов.

Птицелов тряхнул головой, избавляясь от наваждения. Конечно, с ним говорила не птаха. С ним говорил Колдун. Не поднимая головыи даже, кажется, не дыша.

Из черной пустыни? — переспросил Птицелов. — Что ж. Значит, железные птицы — это зло… — Он покивал головой, ожесточаясь. — Как мне отыскать эту пустыню? Куда мне идти? На север? На юг? Наверное, на юг… Ведь черная пустыня лежит за южной пустошью, так? За землями варваров? Когда-то я мыслил подобным образом. Тайное становится явным, стоит лишь направить взор свой вверх — сквозь облака и Мировой Свет. Нет, взгляд не упрется в обитаемую твердь верхней полусферы, как вы сейчас подумали…

Птицелов прикоснулся к виску, отступил на шаг. На миг ему отчаянно захотелось на свежий воздух — сбежать из этого провонявшего зверинцем подвала.

Если вы намерены бежать всякий раз, едва столкнетесь с неизвестным, то вам стоит остаться в поселке. Однако полагаю, вас привлекает иная судьба. Молодой человек, который не утратил хладнокровия в разоренной деревне. Молодой человек, который не побоялся бросить вызов Смерти-с-Топором. Наконец, молодой человек, представляющий собой образец крайне редкой позитивной мутации. Я склонен предполагать, что вы способны на многое. На гораздо большее, чем просто спасение обреченной девочки,

Птицелов уцепился за последнюю фразу.

Вы знаете, как найти Лию?

Равновесие нарушено, наш многострадальный мир раскачивается, будто маятник. Я имел возможность лицезреть человека, ответственного за дестабилизацию. Он и его спутник посетили поселок. Человек, назвавшийся Маком Симом, замышлял войну против Страны Отцов. Только он не знал, чьими руками осуществить задуманное. Исходя из нынешних обстоятельств, я заключаю, что его авантюра увенчалась успехом.

Бошку рассказывал Птицелову об этой парочке — об улыбчивом безумце и его друге-солдате. Безумец Птицелова не интересовал, а вот в глаза солдату он бы поглядел. Спросил бы его: «Помнишь ту деревню?..» И почувствовал бы сразу, отвечает ли солдат правду или бесстыдно лжет.

Человек, который заключил сделку с совестью, не был рожден под замкнутым небом Мира. Он прибыл из черной бесконечности. И был пора>кен количеству и разнообразию миров, умещенных в его голове. Узнайте же, что гот, кто посетил нас, и бог из железной птицы, встреченный вами на берегу Голубой Змеи, — один человек.

Один… бог?

Один человек, — повторил Колдун. — И только он сможет ответить на вопрос, откуда прилетают железные птицы. И куда они уносят людей.

Хорошо, Колдун… Спасибо вам… — Птицелов сглотнул. — Где мне отыскать… этого человека?

Колдун ответил не сразу. В воцарившейся тишине Птицелов отчетливо услышал, как потрескивает фитиль в масляной лампе; как тихо- тихо курлычет, пристроив желтый клюв под крыло, птаха. Как возится в самом темном углу мясоед. Я все понял. Мак Сим прибыл в наш мир, чтобы нарушить шаткое равновесие. Вы же, Птицелов, сын Сома, вернете Миру равновесие. Вы защитите нас. Всех — и мутантов, и нормальных. И тех, кто только полагает себя нормальным. От чужаков, что прилетают на железных птицах.

Колдун, мне нужно знать…

Вы найдете его в Столице…

В Столице?!

Ой-ой, далеко и опасно. Времени уйдет уйма, пока он дотопает до Столицы на своих двоих, пока преодолеет все кордоны и преграды. А Лие сейчас помощь нужна! Вот в этот самый момент!

…Но не стоит забывать, что Мак Сим, вероятно, не единственный пришелец из черной пустыни. Как одна капля воды предвещает начало ливня, так и чужак, пришедший извне, может оказаться лишь первой каплей грядущего нашествия… Позволю себе напоследок дать вам несколько советов. Прежде всего, не пытайтесь добиться ответов силой — боюсь, что в таком случае вы потерпите поражение. Думайте, используйте обстоятельства. И научитесь врать, в конце концов! Загрубеть должна ваша совесть, покрыться коркой!

Птицелов почесал голову.

Спасибо, Колдун.

Ему не ответили.

Я пойду, Колдун?

поднял голову. Птицелов увидел, как отражается огонек светильника в узких зрачках жутковатого обитателя подвала. Мутанта, которому подчиняются и прислуживают животные, птицы, гады. Равно как и жители здешних развалин, окрестных ферм и деревень.

Птицелов! Вы ведь не знаете, почему родители вам дали такое имя? Не знаете… Что ж, идите. Впрочем, погодите. Еще одно. Не заблуждайтесь: железные птицы, которых вы видели — вовсе не железные. Они живые, как мы с вами…

Они сидели у края обрыва. Курили и кидали камни в мясоедов, замерших с открытыми пастями на дне балки.

Я помню Мака Сима, — сказал Бош- ку. — Твердый он был… Как бы сказать… Думал много… Хотя мысли у него были — оторви и выбрось. Вроде и умные, но, если глянешь с другой стороны, так ничего умного не увидишь. Вроде во благо старается, а опять с другой стороны глянешь: так всем только хуже станет… Как будто вчера он родился… Вернее, позавчера, потому что успел смекнуть и про Башни, и про то, что мы — вовсе не злыдни. Вот… Не верится, что повязан он с поганым Лесорубом. Хоть убей — не верится. Такой, как Мак, не может быть заодно с похитителем детей. Птицелов хмуро попыхтел самокруткой, нащупал в траве булыжник. Запустил им в приглянувшегося ящера. Угодил прямехонько в пасть. Глупый мясоед с лязгом захлопнул челюсти и зарылся в жижу по самые глаза.

Да и погиб он наверняка, — продолжил Бошку. — Куда бы его ни понесло — в южную пустошь, к морю навстречу островитянам… Везде — смерть. Никак нельзя уцелеть. Варвары его или рабом сделали, или съели, ежели месяц голодный выдался. А островитяне — они, поговаривают, еще хуже. Они любят глядеть, как люди мучаются. Пытают пленников ради потехи: выпустят мутанту кишки, потом ржут, когда тот силится их обратно в брюхо себе засунуть.

На севере о наших краях небось говорят то же самое, — резонно заметил Птицелов. — Мутанты-людоеды зверствуют… да еще невидимая смерть со Стеклянных Плешей.

А вот и узнаешь. В любом случае, поглядеть на Столицу тебе не повредит, — Бошку прищурился. — Парень ты головастый, от нормального человека ничем не отличаешься… почти. И опять же дар имеется. А с ним, с даром этим, и в Столице не пропадешь. Если Колдун посылает тебя в Столицу, значит, надо идти. И не сомневайся, братец, ведь Колдун — он никогда и ничего не говорит попусту. И не ошибается.

Он меня не обманывал… — задумчиво проговорил Птицелов.

Тем более не сомневайся.

Но Лия! — воскликнул Птицелов и с силой запустил камнем в следующего мясоеда. Камень с глухим стуком врезался в бронированную спину и отскочил. Мясоед спросонья схватил своего соседа за хвост. Несколько ми- I гут мутанты наблюдали за жестокой схваткой ящеров.

Потом Бошку вздохнул.

Что Лия? Ты сам сказал, что в Норушки- ном карьере ее больше нет. Сама по себе Лия в лачугу не вернется. Нужно искать, куда унесла ее проклятая железная птица…

Птица — не железная, птица вроде как живая.

Да? Ну дела… Только вот Мак не поможет найти тебе Лию, если он жив. — Бошку для убедительности постучал по колену ребром ладони. — Не связан он с Лесорубом. Не одна это шайка! Но если Колдун сказал идти в Столицу, значит…

…надо идти, — договорил Птицелов без энтузиазма.

— Надо идти. Пока зима не настала. Пока на границе всем сыто и тепло. А позднее не пропустят. — Бошку вдруг замялся. — Слушай, а табачок у тебя остался? Остался! Вот радость- то… А давай еще по одной, а?

Да тут совсем немного, Бошку.

Ну по последней, а? Птицелов поглядел на другую сторону балки. Как-то по особенному жалко и сиротливо выглядела лачуга колченого Киту в тусклом свете пасмурного дня. Мотались на веревке три пеленки — их Лия повесила сушиться перед тем, как увел ее Лесоруб. Да, наверное, так и случилось: она вышла, а женишок с топором — тут как тут.

Неожиданно дверь домишки Киту распахнулась. Птицелов торопливо сунул в карман жестянку с остатками табака, вскочил на ноги. Некто выбрался, пятясь, из лачуги. Медленно, шажок за шажком, принялся спускаться по ступеням невысокого крыльца. Этот «некто» волок за собой тяжелый диван Лии.

Птицелов уже мчался в обход балки.

Погоди! — крикнул ему вслед Бошку. — Птицелов! Ну погоди же, шестипалый!

…Свинорылая Пакуша наморщила свое и без того не сильно привлекательное лицо. Оскалила желтые зубы, защелкала ими, как давешний мясоед. Растопырила короткие сильные пальцы, которые оканчивались твердыми, как сталь, ногтями. Она собиралась биться за диван до последней капли крови.

Едва Птицелов двинулся вперед, как Пакуша завизжала на всю улицу:

Пошел вооооон!

Птицелов едва успел отшатнуться — когти свинорылой сверкнули у него перед носом.

Помогиииите! — завопила Пакуша. Ей принялся вторить криком младенец в чьей-то лачуге. — Люди! Спасииииите!

Дурачок Рудо уже спешил ей на помощь. Вместо мотыги на сей раз он прихватил загнутый на одном конце обрезок арматуры. Из лачуги Киту выбрался Карлик Прыщ. С собой лжемладенец прихватил всего ничего — кое-что из утвари да зимний плащ. Увидев, что Птицелов и Пакуша сошлись нос к носу, он принялся подливать масла в огонь.

Убивают! — закричал карлик прокуренным басом. — Чужак Пакушу убивает!

Птицелов поглядел на карлика и сплюнул от досады. Как только шестипалый отвернулся, Пакуша ударила его кулаком в больной бок. Птицелов охнул и отступил.

Пошел вооооон! — крикнула ему в лицо свинорылая.

Тут и Рудо подоспел. Замахнулся на Птицелова арматурой, заговорил с напыщенной деловитостью:

Я тебя учил уму-разуму? Учил? — он взмахнул арматурой. — И ты опять?.. Опять?.. — Рудо целил Птицелову в голову; Птицелов же уклонялся и отступал. — Снова мозги тебе, чучело вправить надобно, так? Ну да ладно, научу я тебя, упырище! Научу!

Подбежал Бошку.

Пакуша! Птицелов! Остыньте все! Птицелову снова пришлось отпрыгнуть: арматура врезалась крюком в пыль у его босых ног.

Рудо! — Бошку поймал золотаря за предплечье. — Я тебя сам сейчас учить буду! — он выдернул из рук Рудо арматурину и, не глядя, зашвырнул железяку в балку. Потом вцепился в его грязную рубаху и без обиняков встряхнул пару раз.

Заметив, что Птицелов снова надвигается на Пакушу, Бошку преградил ему путь.

И ты тоже отойди! — он схватил Птицелова за плечи, толкнул его головой, заставляя пятиться. — Уйдем! Уйдем, Птицелов!..

Не успел Птицелов толком возразить, как Бошку заговорил ему на ухо:

Ты чего, дружище?.. Совсем взбесился, да? Ты же знаешь, что никто из них, — он указал рукой на лачугу Киту, — не вернется… Ну в ближайшее время, так точно. Чего бучу поднимаешь? — Бошку отпустил плечи Птицелова, поправил на нем ветровку. — Позволь стае жить по своим законам, Птицелов! Не будь дурнем! Вон народ на тебя глазеет…

На улице действительно стало людно. Мутанты выползали из лачуг, подвалов, шалашей и сходились на шум. Одетые в рванину и обноски, грязные, убогие создания. С выражением обиды на весь мир и жажды справедливости в мутных очах. А неугомонная Пакуша изо всех сил старалась, чтобы шум не прекращался.

Вы поглядите на него! — голосила на весь поселок. — Пригрели упыря на свою голову! Сам почти нормальный, а на честную несчастную женщину руку поднимает! Рожа обнаглевшая! Сейчас мужики подойдут, так хайло тебе начистят еще как начистят!.. — Пакуша зацокала языком, предвкушая расправу над Птицеловом. — Отожрался на наших харчах! Поселок обожрал! Сами не доедали, кормили его — сиротку! А он хайло отрастил на полверсты! И теперь это хайло на честных людей раскрывает! Хамло! Хамло!

Больно было и стыдно Птицелову.

Ему всегда было больно и стыдно, когда он слышал чужую ложь. Вроде врет другой человек, а нехорошо ему — Птицелову.

На том диване остались пятна крови Лии, Пакуша же по-хозяйски расселась на нем, подтянула под себя ноги, одновременно она продолжала говорить, говорить, говорить… наверное, в тот день не отыскалось бы в поселке места, где не был слышен ее визгливый голос.

Птицелов отступил.

Опустил голову, поплелся к лачуге Киту. Бошку последовал за ним, опасаясь, как бы чего еще не стряслось.

Награбленный скарб не умещался в коротеньких лапках карлика Прыща, возле калитки

он все-таки уронил пару горшков. Подбирать не стал, зыркнул на Птицелова да прытко сделал ноги. Сердце Птицелова заныло: горшки были чистыми-чистыми. Ему представилось, как Лия — бледная, больная — драит их песком и моет в холодной воде. Поправляет предплечьем съезжающий на лоб платок и снова — чистит, драит…

…Открыл щелястую дверь и заглянул внутрь лачуги. У Киту вроде бы и вещей-то было немного… Однако незваные гости учинили знатный беспорядок. И воняло там еще так, что глаза слезились: то ли Пакуша напотела, то ли карлик Прыщ взопрел, копаясь в чужом тряпье.

Птицелов обнаружил, что чугунную печурку тоже кто-то успел свернуть и утащить. А ведь она — тяжеленная. Вот и верь теперь местным, что, дескать, они — хилые и болезненные, что ведро воды им поднять невмоготу.

Из развороченного дымохода на пол высыпалась сажа. На земляном полу темнел прямоугольный оттиск, оставленный диваном.

Погром и тишина.

Тут даже Бошку присвистнул.

Птицелов открыл дверь, подставил половинку кирпича, чтобы она не закрылась и проветрилась лачуга поскорее. Распахнул единственное окно. Принялся неизвестно зачем поднимать и расставлять на места банки- склянки. Тут соль, тут жир, тут огарок свечи, тут сухой горох…

Бошку повздыхал-повздыхал да вышел.

Уйду, думал Птицелов. Сегодня же уйду. На север, в Столицу или еще дальше. В черную пустыню без конца и края. Следом за железной птицей, что вовсе не железная, а из плоти и крови, как я. Сколько бы миров не скрывалось в той пустыне, я обязан побывать в каждом из них. Я найду Лию. Или отомщу за нее…

А действительно — сколько тех зерен Мировых Светов может быть посеяно в бесконечной пустыне? Птицелов силился представить, но получалось у него неважно. Чаще всего ему виделась разрезанная пополам головка сыра. В сыре были дырочки — миры-пузыри. В таком случае выходило, что пустыня — твердая. И что пространства, отделяющие миры-пузыри друг от друга, — это толстенные перегородки.

Для птиц — даже для железных птиц — каждая такая перегородка стала бы непреодолимой. Птица — ведь не червь. Птица не сможет прогрызать себе ход в твердом сыре…

Размышляя таким чином, Птицелов не услышал, а точнее — не понял, что Пакуша уже заткнулась. Замолкла неожиданно, словно ей закрыли рот ладонью, словно вдавили свиным рылом в обшивку украденного дивана. И что мутанты за стенами лачуги больше не бормочут невнятные угрозы в адрес шестипалого чужака, а скорее хнычут в безбрежной тоске обреченных на никчемную жизнь и мучительную смерть.

Кто-то поднялся на крыльцо.

Кто-то застыл на пороге, буравя спину Птицелова взглядом.

Птицелов обернулся.

Дядька Киту едва держался на ногах. Правая сторона асимметричного лица была превращена в месиво одним ударом когтистой лапы. Глаз вытек, сквозь разодранную щеку виднелись зубы, ухо висело на лоскуте кожи. Левая рука от предплечья до кончиков пальцев обмотана окровавленной тряпкой, раны на ногах перевязаны самодельными бинтами.

В правой руке Киту сжимал двустволку. Винтовке тоже досталось: приклад в щепки, ствол согнут.

Лия! — позвал Киту. — Лия, ты вернулась?

Он вошел в комнату, уставился единственным глазом на учиненный соседями погром. Потом поглядел на Птицелова, снова заревел:

Лия! Где ты, тростинка?

Нету ее, дядька Киту… — сказал Птицелов мрачным голосом.

Нету? — переспросил Киту.

— Не вернули… — признался, опустив голову. — Я не вернул…

Киту взмахнул винтовкой.

Не вернул? Как это — не вернул? Ты же обещал? Ты же как сын мне обещал! Ты клялся!

Я слишком поздно-дэгнал Лесоруба! — заорал в ответ Птицелов. — Лию забрала железная птица! Я ничего не мог поделать!

Железная птица! — выдохнул Киту. Потом заревел: — А умнее ничего не мог придумать, грамотный ублюдок?! Меня упыри на куски рвали, я думал: спину тебе прикрываю, пока ты дочку спасаешь! А ты? Ты же клялся!

Я — ничего не успел сделать, — повторил Птицелов, чувствуя, как пылает лицо от прилившейся крови. — Но я вернусь в Норушкин карьер… Я все исправлю! — выкрикнул в лицо несостоявшемуся тестю.

Исправишь?! Исправишь?! Что ты можешь исправить?! Оживить мою тростиночку? — Киту в порыве ярости оторвал висевшее на лоскуте кожи ухо и кинул им в Птицелова. — Пошел вооооон! — крикнул, точь-в-точь повторяя интонации Пакуши.

Птицелов кивнул. Шмыгнул носом. Потом обошел Киту и встал на пороге. В какой-то миг ему захотелось обернуться и проблеять что-нибудь в духе «Прости меня, бога ради!». Захотелось да расхотелось.

…Он молча спустился во двор. Поплелся к калитке, мимоходом замечая, что мутанты, созванные кличем Пакуши, никуда не разошлись. Что они смотрят на него, разинув кривые и беззубые рты, распахнув мутные разновеликие глаза.

А потом в лачуге грянул выстрел. Кроваво- черные брызги выплеснулись через открытое окно и окропили хилый огород Киту.

«Вот и все, — прозвучал в голове Птицелова голос Колдуна. — Еще одна смерть на этом шаре. Еще одна свежая могила на нашей земле. И в ответе за нее пришельцы из черной бесконечной пустоши. Чужаки, которые повидали множество миров…»

И через миг Птицелов понял, что решить противоречие он сможет, вывернув сырную головку мироздания наизнанку. Тогда миры- пузырьки превратятся в миры-шарики, а непреодолимые «сырные» толщи — в пустоты. В таком случае железные птицы, которые, конечно, на самом деле совсем не железные, смогут порхать от одного шарику к другому беспрепятственно.

Мысль эта показалась Птицелову не лишенной логики, и он дал себе слово обдумать ее на досуге. Благо, времени для размышлений на пути в Норушкин карьер у него будет предостаточно.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Миновав дебаркадеры железнодорожной станции, Птицелов оглянулся. Руины города скрылись за неверным маревом рассвета. За ними и выше блестела заплата Стеклянной Плеши. А еще выше угадывались утесы Норушкиного карьера, где летающее полуживотное-полумашина похитила у Птицелова единственную любовь. Если бы Птицелов умел плакать, он заплакал бы, такая тоска сжала его сердце. Но плакать он не умел, поэтому лишь половчее подогнал лямки вещмешка, поправил ремень ружья, подаренного Бошку, и зашагал на север.

Дорога была хорошей, гораздо лучше той, что привела Птицелова к руинам города больше года назад. Правда, на каждом шагу попадались рытвины, заполненные черной мертвой водой, а сквозь трещины в бетонных плитах торчали сухие стебли колючки, но кто обращает внимание на такие пустяки? По этой дороге можно шагать хоть целый день без передышки. Надо только по сторонам поглядывать. Мало ли какая нечисть бродит по окрестным лесам. Друг Бошку, что снабдил его на дорожку не только ружьем из своего арсенала, но и припасами, сказывал, что главное — добраться до засеки, а там разведчики. Глядишь, и подсобят, если что…

Птицелов шагал легко, перепрыгивая через рытвины, обходя стороной ржавые обломки на обочинах. Прошлое отодвигалось назад, задираясь вместе с горизонтом, расплываясь туманными пятнами. Вот растаяло злобное мурло Пакуши. Вот пошла рябью простоватая физиономия Бошку. Вот личико Лии с набухшими надбровьями подернулось дымкой. А вот и разваленное вконец зарядом самодельной картечи лицо дядьки Киту превратилось в кровавую кляксу. Только чистый строгий лик Колдуна с плотно сжатыми губами и зрачками змеи не желал растворяться в прошлом. Смотрел пристально, будто требовал: ступай, Птицелов, на север и делай, что должен. И Птицелов ступал: «шорх-шорх-шорх» — шаркали по бетону подошвы добротных армейских ботинок, которые Птицелов откопал в развалинах военного склада.

Мировой Свет наливался дневной силой. Лес по обеим сторонам обочины стряхивал утреннее оцепенение, оживал. Закряхтели, заперхали разнообразные птахи. Петь они давно разучились. С тех пор как встал над Миром Огненный Гриб. Кто-то громадный неповоротливый завозился в зарослях справа. Птицелов снял ружье с плеча, прислушался. Подрагивали верхушки деревьев, осыпалась серая осенняя листва, но в этой возне не чувствовалось угрозы. Напротив, сквозило неподдельное добродушие, словно ворочался в берлоге, устраиваясь поудобнее, огромный плюшевый медведь. Птицелов видел такого медведя среди руин магазина детских товаров. Его поразило, что игрушка может быть настолько большой — с взрослого мутанта ростом. Помнится, Птицелов хотел даже подарить медведя Лие, но едва он дотронулся до игрушки, как та рассыпалась рыжим удушливым прахом.

Он постоял, подождал, покуда неуклюжая громада притихнет, и продолжил путь. Битая- перебитая бетонка скатывалась с юга и взбиралась на север. Птицелов чувствовал себя ручным зверьком, на потеху неведомого хозяина вращающим обод исполинского колеса. Он видел однажды такую забаву, и она показалась ему отвратительной. Но выбора у него было не больше, чем у зверька, а колесо — значительно тяжелее.

Ничего, ничего, думал Птицелов, дробя каблуками комья подсохшей грязи, дайте только срок, доберусь до Столицы. А там выясним, кто здесь хозяин. Пришельцы там не пришельцы, пузырьки не пузырьки — вы у меня за все ответите. И вернете Лию, как миленькие. Никуда не денетесь…

Птицелов замедлил шаг, остановился, воровато огляделся окрест и саданул себя кулаком по лбу.

Вот дурень! Кого я обманываю? Самого себя?! Кто и за что мне ответит, а?! Если я Лию отбить не сумел даже у Лесоруба. А ведь он всего лишь прислужник у пришельцев. Это ж ясно, как Мировой Свет! Не Смерть-с-Топором, как думают эти малахольные, а — слуга, раб! Не человек он и не мутант, это ж видно. Наверное, тоже живая машина, как и железная птица, которая не железная… Не важно, что он такое, — важно, что создатели Лесоруба сильнее сильных. Сильнее упырей и солдат, вместе взятых. Тысяч упырей и тысяч солдат!

Глаза чесались неимоверно, но рыдать ему было не из чего. Он вспомнил Сопливую Буна- шту из своей родной деревни. Бунашта была хоть и уродливой, но веселой девкой. Все мужики деревенские к ней хаживали. Их не смущало даже, что Бунашта непрерывно истекает слезами, отчего и прозвали Сопливой. А еще он вспомнил, как снова ходил к Норушкиному карьеру. Устыдился. Поплелся выполнять обещание, данное мертвому теперь дядьке Киту. Ружье прихватил. Сам не зная зачем. Расстрелять Лесоруба самодельной картечью. Отомстить. Отвести душу. Да толку-то от его стыда и воинственного пыла. Не нашел он ничего в карьере — ни тумана, ни чудного леса, ни Лесоруба. Ржавый экскаватор, глыбы известняка, пыль и всё!

Э-эх…

Стой где стоишь!

Птицелов очнулся от горестных мыслей, обернулся. За спиной у него возник солдат с автоматом. Странный какой-то солдат. Ободранный, грязный. Вонища от него, как от мутанта. Даже хуже. Все знаки различия оборваны. Не поймешь, кто это: рядовой, капрал, офицер? На одутловатой физиономии — многодневная щетина. Глаза злые, голодные, неспокойные. Мечутся туда-сюда. Глаза труса.

Ствол, тесак, мешок на землю! — скомандовал солдат.

Птицелов не шелохнулся.

Давай, давай, деревенщина, — потребовал солдат. — А не то угощу пулей.

Птицелов счел благоразумным повиноваться. Одичал, видно, солдатик. От своих отбился, что ли? Заблудился?

Солдат кинулся к его вещам, сгреб, не спуская с Птицелова неспокойного взгляда. Запустил исцарапанную замызганную руку в вещмешок, выхватил кусок вяленой козлятины, впился желтыми зубами, заурчал. Птицелов брезгливо смотрел, как стекают по солдатскому подбородку тягучие слюни. Нет, таких солдат он еще не видел. Там, у Голубой Змеи, они бравые. В черной ладной форме, в беретах набекрень, пряжки и нашивки сияют. А это что? Это вонючий пес, избитый хозяином и пинками выгнанный со двора. Или — беглец. Сбежал из части. Как таких называют? Дизир… дезер… Не вспомнить сейчас. Бродит, скотина, по дороге, грабит прохожих. Как он меня назвал? Деревенщиной! Из деревни, значит… Да, я из деревни! Из деревни, которую такие же вот ублюдки сожгли, а мирных ее жителей — расстреляли. Может, ты и стрелял, пес?! Угостил мою маму пулей?!

Подкованным мыском тяжелого армейского ботинка Птицелов с размаху врезал солдату по обслюнявленному подбородку. Брызнула кровь и обломки плохих зубов. Солдат как-то по-детски всхлипнул, опрокинулся навзничь. Вскинул автомат, но Птицелов с ходу вышиб смертоносную железяку» Наступил солдату на руку и ударил в висок. Ногой. В черепе беглого солдата что-то хрустнуло, он дернулся и затих. В открытых глазах его застыла боль и детская обида на несправедливую судьбу. Птицелов попятился. Тошнотворный ком подкатил к горлу.

Убить человека, пусть даже и солдата, грабителя, это не то же, что убить упыря. Птицелов отбежал к обочине, рвотный спазм скрутил его пополам…

Когда к нему вернулась способность воспринимать окружающее без кровавой мути в глазах, Птицелов распрямил согбенную спину и увидел рядом с трупом солдата группку мутантов. Они покачивали большими, одинаково лысыми и бугристыми головами, одобрительно цокая и подхихикивая. Мутантов было трое, и они были хюрошо экипированы. Утепленные куртки мехом внутрь сидели на крепко сбитых телах как влитые. За спиной у каждого висел колчан с луком и стрелами, а в руках поблескивали начищенной сталью карабины. Армейские многозарядки, нечета дедовским дробовикам из арсенала Бошку. Да и росту они были завидного. Для мутантов.

Разведчики, догадался Птицелов.

Самый маленький из разведчиков, видимо, почувствовал его взгляд, обернулся. Оскалился приветливо, подкатился на коротких кривых ногах.

Фермер съел солдата, так ему и надо! — объявил он.

Птицелов непонимающе уставился на разведчика. Чего он несет, какой еще фермер?

Что уставился, как лунь? — вопросил мутант. — Разум что ль, зашел за ум?

Это у тебя, видно, зашел, — огрызнулся Птицелов. — Тоже мне поэт нашелся… Придворный рифмоплет его величества короля воров Отул Сладкоголосый.

Если фермер мне хамит, будет мною он убит! — выпалил разведчик, вскидывая карабин.

Остынь, Шестипалый! — подал голос второй разведчик. Подошел, уставился на Птицелова бельмастыми зенками. — Не видишь, что ли? Не в себе парень.

Точно, не в себе, — подтвердил Птицелов. — А откуда ты…

Мне Бельмастый — не указ, — перебил его рифмоплет, — надо, сделаю на раз.

Но карабин опустил.

А здорово ты его, — сказал Бельмастый. — Дезертира-то. Развелось их сейчас, почище упырей… Чем ты его так? Неужто ногами?!

Птицелов неопределенно дернул плечом. Ему не хотелось обсуждать убийство.

Рифмоплет вдруг присел на корточки, потрогал ботинки Птицелова, поцокал, воззрился на владельца добротной обуви снизу вверх.

Как водится промеж людьми, ботинки эти щас сними! — призвал он.

Пошел ты!..

Бельмастый сокрушенно пожал плечами.

Придется снять, паря, — сказал третий разведчик, незаметно подошедший к Птицелову со спины. — У Шестипалого прохоря давеча прохудились, не держат воду. А нам в худых прохорях никак нельзя.

Глаголет истину Затворник, — возвестил рифмоплет, — ботинки дали течь во вторник.

Да я сам… — начал было Птицелов, но осекся.

В спину воткнулось что-то твердое.

Не дури, — посоветовал Бельмастый. — Хорошие у тебя ботинки. А зачем тебе такие? Навоз давить. Так вон в его… — он указал карабином на труп, — дезертирских говнодавах сподручнее будет.

Сапоги солдата выглядели куда как хуже «прохарей» рифмоплета, но Птицелов спорить не стал. Разведчики не шутили, это ясно. Он сел прямо на бетон, начал разуваться. Когда стаскивал правый ботинок, толстый носок зацепился за что-то и слез с ноги.

Глянь-ка?! — ахнул Бельмастый. — Свой!

Что и говорить, умеют жить разведчики!

За узкими, больше похожими на бойницы, окнами холодно мерцала белесая ночь. Шумел ветер в кронах. Гортанно перекликались упыри. А здесь, в хижине, пылал огонь в очаге, красноватые отсветы плясали на закопченных бревенчатых стенах, булькала в котелке наваристая похлебка. В предвкушении ужина мутанты дымили самодельными цигарками.

И куда тебя несет? — вопрошал Бельмастый. Наросты на глазах его отражали свет очага — ни дать ни взять упырь красноглазый. — Оставайся-ка ты лучше с нами. Парень ты, я гляжу, не хилый. С дезертиром вон управился… Будешь четвертым. Мы тебя научим дичь загонять. Покажем заповедные тропы. Скучно станет, блокпост подорвем. Или санитарную машину перехватим. Там, в машинах этих, такие девахи ездят… Ммм… Нечета нашим мутанткам кривоногим…

Птицелов опустил голову, чтобы бельмастый разведчик не заметил недоброго блеска в его глазах. Мутантки ему не нравятся, видите ли…

Не могу я у вас остаться, — сказал Птицелов. — Дело у меня.

Какое дело может быть у мутанта на Севере? — проговорил орудующий у очага Затворник.

Дело мутанта на Севере, — сымпровизировал Шестипалый, — болтаться на висельном дереве.

Колдун меня послал, — ответил Птицелов.

А-а, ну если только Колдун… — протянул Бельмастый. — Тогда, конечно… Супротив Колдуна не попрешь.

Помолчали. Затворник снял котелок с огня и тут же подвесил другой — для чая. Из какого-то закута принес глиняные миски — курильщики поспешно загасили цигарки, — сунул в нетерпеливые руки, наполнил аппетитным варевом, разложил на чистой тряпице деревянные ложки и ломти хлеба — насыщайтесь, друзья-подельники. Мутанты оживленно заскребли ложками.

Птицелов поддел краешком ложки пахучего варева, подул, попробовал. Закатил глаза. Умопомрачительно вкусно. Мелькнула предательская мыслишка: а может, и впрямь остаться 17 т, на засеке? Живут разведчики не худо. Сыты, одеты, вооружены. Нигде, ни в родной деревне, ни в городских руинах, не видел Птицелов такой жизни… А на Севере и вправду в петлю можно угодить. Запросто. Сказывают, конечно, что правительством это строжайше запрещено, но вряд ли из Столицы не видно, как в Приграничье с мутантами обращаются.

Но мыслишка мелькнула, отозвалась короткой тянущей болью в груди и пропала. Не мог Птицелов обмануть Колдуна. Да и самого себя не мог. Где-то там, в непредставимых черных безднах, томится Лия. А он тут у камелька рассиживается, ест от пуза, о лучшей жизни помышляет. Нет, переночевать, поблагодарить хозяев, и в путь.

Птицелов доел похлебку, принял от Затворника глиняную чашку с чаем. Никакие мысли, ни предательские, ни самые что ни на есть праведные, не могли испортить

благодушного настроения. Завтра видно будет, сказал он себе.

Птицелов налился чаем по самые уши, поблагодарил радушных хозяев и выразил желание «чуток завести глаза».

Ложись, кто тебе не дает, — откликнулся Бельмастый. — Там вон в углу лапник брезенту- хой накрыт. Почитай, перина…

Угу, — пробормотал Птицелов, поднимаясь.

Спать ложись, шестипалый братуха, — изрек Шестипалый, — будем тебя сторожить мы вполуха.

Глаза слипались. Он добрел до постели и уснул, едва коснувшись головой брезента.

Во сне все смешалось. И дневные впечатления, и прошлые переживания. Воспоминания и мечты. Мелькали в каком-то диком хороводе упыри. Лесоруб колол дрова на заднем дворе деревенского дома, а папаша Сом относил их в сарай. Лия обливалась слезами, как Бунашта, и все норовила пальнуть из автомата в мечущегося Бошку. Железная птица на дымных струях опускалась рядом с оплавленным памятником, открывала круглую светящуюся пасть, и Птицелов протягивал ей миску с похлебкой. «Дело мутанта на Севере, — прокаркала птица голосом Колдуна, — болтаться на висельном дереве». И кто-то мерзко захихикал в ответ. А кто-то сдавленным голосом проговорил: «Тише ты, Шестипалый, братуху разбудишь».

Птицелов вздрогнул и понял, что уже не спит. За стенами хижины бесновалась непогода. В бойницы тянуло сквознячком. От очага расплывался жар. Рядом храпел разведчик. А два других сидели у огня, шептались, сдвинув головы. Сквозняк раздул угли, на уродливых лицах мутантов заплясали отсветы. Птицелов узнал шептунов: Бельмастый и рифмоплет Шестипалый. Стараясь не выдать себя неосторожным движением, Птицелов прислушался.

Не нравится он мне, — сказал Бельмастый. — Странный какой-то… На ногах дюжина пальцев, прямо как у тебя, а не наш. Печенкой чую.

Завалил солдата он, — заметил Шестипалый, — значит, крепок и силен.

Да, нам бы такой пригодился, — ответствовал Бельмастый, — но не хочет же оставаться. На Север идет, а там солдаты. Заложит он нас, как пить дать.

Ты, Бельмастый, прав, заложит, — согласился Шестипалый. — При такой красивой роже.

Колдун, говорит, его послал, — продолжал Бельмастый. — А зачем, спрашивается, Колдуну посылать кого-то на Север? Колдуну на Севере ничего не надо. У него и на Юге все есть. А чего нет, зверье доставит… Выходит, врет нам Птицелов. Может, он давно к солдатам перекинулся, а? Может, это они его послали про нас поразнюхать? Что скажешь, Шестипалый?

Коль нам пришелся не по нраву, — откликнулся рифмоплет, — перо в бочину и в канаву!

В лес отнесем, — сказал Бельмастый. — А там упыри подберут.

Они легко и бесшумно поднялись. Сверкнули красными бликами ножи, хорошие армейские тесаки, но Птицелов был уже наготове. И когда Бельмастый наклонился над ним, Птицелов откатился в сторону, вскочил, сорвал со стены карабин.

Стоять, свинорылые! — крикнул он и Демонстративно передернул затвор.

Что?! Где?! — переполошился спросонья третий разведчик.

Узрев едва ли не перед самым носом ствол карабина, Затворник воздел руки и застыл с открытым ртом.

Ты чего, паря? — пробормотал Бельмастый, пряча нож за голенище. — Приснилось что?

Я все слышал, упыри вонючие, — сказал Птицелов. — Совсем озверели в лесах, своего брата-мутанта нe жалеете.

Если ты нам друг и брат, — заметил Шестипалый, — возвращай ружье в обрат.

Заткнись, рифмоплет, — откликнулся Птицелов. — Из-за моей обувки да ружьишка старого жизни меня решить хотите… Думаете, я тупой?.. Вояки сраные…

Мужики, вы чего?! — спросил Затворник, который так ничего и не понял в этой мизансцене. — Какое ружьишко? Птицелова ружьишко? Дык из него только мелких птах стрелять…

Ты вот что, Птицелов, — сказал Бельмастый. — Остынь. Не тронем мы тебя, пошутили…

Врешь, Бельмастый, — сказал Птицелов. — Меня не проведешь, я вранье чую. А ну, пропустите!

Он перешагнул через Затворника, все еще не могущего взять в толк, что происходит, и крадучись вдоль стен, не спуская глаз с разведчиков, пробрался к выходу. Толкнул задом дверь, вывалился наружу.

Ты, Затворник, глупый гусь, — услышал Птицелов напоследок, — за тебя еще возьмусь…

Дверь захлопнулась. Не разбирая дороги, Птицелов кинулся в лес. Он понимал, что так просто ему уйти не дадут. Оставалась одна надежда, что до утра разведчики из своей хижины носу не высунут, упырей побоятся. Птицелов, конечно, тоже боялся упырей, но выбора у него не было. И на засеке упыри, и в лесу. Только те, которые на засеке, похуже лесных будут.

Никогда не слышал, чтобы четвероногие упыри своих жрали. А вот двуногие…

Перемахивая через трухлявые стволы, ныряя под толстые сучья, нависающие над узкой звериной тропой, что вела от хижины в чащу, Птицелов жаждал лишь одного — уйти от засеки как можно дальше. Едва рассветет, разведчики кинутся в погоню. Из-за карабина и добротных ботинок. А пуще всего — из-за боязни, что беглец наведет на них солдатский патруль.

Не такая уж и плохая мысль, подумал Птицелов ожесточенно. Они мне никто. Они уже не мутанты даже, а звери лесные. Из-за таких, как они, солдаты лютуют. И байки про кровожадных южных упырей среди северян из-за таких вот разведчиков…

Он едва успел затормозить. Взбил тучу палой листвы, шлепнулся на задницу, выронил карабин.

Ну вот, успел подумать Птицелов, прямо как в маминой сказке: от Лесоруба ушел, от разведчиков ушел, а от тебя, упырь лесной…

Матерый упырь, преградивший ему путь, сел на задние лапы, вздел пушистую морду к мутному фосфоресцирующему небу и захохотал.

Люди, — проворчал упырь, обнюхав карабин. — Много железа, мало мозгов. Птицелов все еще сидел на заднице — ни жив ни мертв. И все-таки скорее жив, чем мертв. Огромный упырь, самый крупный из всех, что Птицелову доводилось встречать, судя по всему, настроен был дружелюбно.

Когда упырь отсмеялся — хотя смех этот мало напоминал человеческий — он принялся разглядывать Птицелова, свесив лобастую голову набок, вывалив длинный черный язык. И не было в его облике ничего, внушающего ужас. Правда, большой. Громадный просто.

Выродок? — спросил он. — Охотник?

Да, — признался Птицелов.

А чего врать?

Упырь широко раззявил черную пасть, блеснув редкими зубами. Не поймешь, то ли зевнул, то ли припугнул. Захлопнул пасть, клацнув клыками. Спросил:

Охотников моего народа убивал?

Птицелов понурил голову. Вот так вопрос.

Жизни и смерти вопрос.

Случалось, — ответил он.

Круглые глаза-плошки упыря озарились внутренним огнем. Сердце Птицелова пропустило пару ударов, тело стало ватным. Безразличие охватило мутанта, но вдруг все прошло. Упырь погасил взор, отвернул морду.

Правильно, — пробурчал он. — Колдун так и сказал: мутант, который не врет. Встретишь, испытай его, сказал Колдун. Если соврет… не тот.

Птицелов промолчал. Звери лесные, ящеры болотные, птахи небесные, мыши летучие — все прислуживали Колдуну. Этим никого не удивишь за Голубой Змеей. Но никто никогда не сказывал, что Колдуну прислуживают упыри.

Мне идти надо, — сказал Птицелов. — Если позволишь…

Погоня за тобой, — отозвался упырь. — Трое. Очень злые. Выродки.

Догадываюсь, — вздохнул Птицелов. — Убить меня хотят.

Голодны? — поинтересовался упырь.

Птицелов хмыкнул.

Сыты, — сказал он. — Опасаются они меня. И ботинки им мои глянулись.

Упырь, яростно почесав за ухом, обронил:

Люди никогда не сыты.

Птицелов не стал спорить.

Идти мне пора, — повторил он с тоской. — Светает.

Идем! — Упырь мотнул тяжелой башкой. — Провожу до заставы.

И он бесшумно потрусил вперед. Птицелов подобрал карабин, зашагал следом. Шли быстро, не слишком петляя. Видно, упырь хорошо знал дорогу к человеческому поселению.

Мировой Свет усилил накал. Потянуло утренним холодком. В лесу пробуждались птахи, перекликались простуженными голосами, но испуганно замолкали, когда упырь и мутант приближались к их гнездовьям. Впрочем, Птицелов не тешил себя иллюзиями. Птахи боялись исключительно упыря. Его все боялись — даже медведь-лакомка спешно покинул усыпанные сладкими ягодами заросли, стоило упырю оказаться неподалеку. Птицелов слегка запыхался, стараясь поспеть за проводником, но был рад радехонек. С таким спутником нигде не пропадешь. Но вот они перемахнули через кювет и выбрались на дорогу.

Застава там! — Упырь приподнял могучую лапу и-показал направление. — Ступай.

Как тебя зовут? — спросил Птицелов. — У тебя есть имя?

У последнего щенка есть имя, — отозвался упырь. — Назови сначала себя.

Меня зовут Птицеловом.

Упырь фыркнул, помотал лобастой башкой, как будто его опять разбирал смех.

Зови меня Псоем из клана Итрчей, — сдавленным голосом произнес он. — Это мое почти настоящее имя.

Хорошо, Псой, — сказал Птицелов. — Я запомню.

Запомни, — буркнул упырь и добавил: — Мы еще встретимся, Ловец Птиц!

И канул. Только когти шарахнули по бетону. Птицелов проводил его взглядом. Вздохнул, поддернул ремень карабина и зашагал на север.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Заставу Птицелов увидел, как только вышел из-за поворота, оставив за спиной заросли лещины и пахнущий грибами валежник.

По обе стороны от старого шоссе возвышались два неказистых здания из серого бетона: в один и в два этажа. Над двухэтажным развевался черно-желтый флаг и торчала мачта радиоантенны, а в окнах одноэтажного не хватало стекол. Чуть в отдалении трепетало на ветру полотно армейских палаток. Возле них стояла какая-то машина, скрытая под камуфляжной сеткой.

Двое часовых неторопливо выдвинулись навстречу Птицелову.

— Ружбайку давай сюда, — сказал один из них. — И торбу тоже.

Птицелов сделал так, как ему приказали. — Сам кто будешь? — спросил второй. — Из фермеров?

…Вся прежняя жизнь Птицелова проходила среди мутантов. С рождения он привык видеть рядом с собой изуродованных созданий. Мать с неестественно длинными руками. Отец, который умел дышать под водой. Кузнец Скибу — из его левой лопатки росла недоразвитая ручка. Дурачок Пишту с четырьмя глазами, одни из которых — на затылке. Пакуша со двиным рылом вместо носа. Добрый, но страшный, как божийгнев, друган Бошку. Лия — очень тонкая и очень красивая в нечеловеческой своей красоте.

Раньше северян Птицелову доводилось видеть все больше издалека и то — сквозь прицел. Пошли как-то с Бошку и Хлебопеком на оленя и едва не наскочили на каких-то очень важных дядек в сопровождении взвода черно- беретников. «Дядьки» установили в лесу железные ящики со стеклышками, а потом удалились, оглядываясь украдкой, как недоросли, что затеяли шкоду. Явно замышляли недоброе. И против кого? Против мутантов ведь… Других на той стороне Голубой Змеи — раз-два и обчелся. Птицелов, Бошку и Хлебопек тогда вдребезги разломали эти ящики да помочились на них. В поселок вернулись очень довольные собою. Хотя и без добычи.

Похожий на грязного борова дезертир — не в счет. Он был уродливее и грязнее самого чудовищного мутанта: гнилая изнутри коряга, не человек.

А здесь — двое парней. Рослые, с правильными чертами лица и пропорциональным телосложением. Внезапно Птицелову показалось, что он видит перед собой живые статуи титанов из Публичной библиотеки.

Неужели эти красивые люди расстреливали безоружных мутантов? Из ...

Конец ознакомительного фрагмента

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную версию.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.