Линн Шоулз, Джо Мур «Последняя тайна»

…Сатана. Отныне так
Врага зови; на Небе не слыхать
Его былого имени теперь.
Джон Мильтон. Потерянный рай. Книга 5, стих 658.
Перевод Аркадия Штейнберга

Авторы выражают признательность следующим людям, благодаря которым эта вымышленная история кажется правдоподобной:


— капитану Дженниферу Фоберу, Управление по связям с общественностью, Объединенное командование аэрокосмической обороны Северной Америки;

— доктору Уэйну Д. Пеннингтону, профессору геофизики, Мичиганский технологический университет;

— Серафину М. Коронел-Молине, кафедра испанского и португальского языка и культуры, Принстонский университет;

— Деанне Весоловски, кафедра классической филологии, Университет Маркетт.


Особая признательность Гарриет Купер и Ли Джексону.

Пролог

От начала времен людей тревожили загадки, необъяснимые явления и странные события. Некоторые из них можно объяснить странностями природы. Некоторые — истолковать научно. Но есть мифы, дошедшие до нас из глубокой древности и живущие по сей день. И многие из них так и остались загадкой.

Один из таких мифов, пришедший из ветхозаветной Книги Бытия, рассказывает о расе гигантов, которых называли падшими. Изгнанные на землю Богом за союз с Люцифером в великой битве на Небесах, падшие были обречены навечно остаться на земле — они не могли ни умереть, ни вернуться на Небеса. Прошли века, и падшие научились не отличаться от людей ни внешне, ни поведением, и об их существовании почти забыли.

Под предводительством Сатаны падшие усердно готовились к тому дню, когда нанесут Богу ответный удар и отберут у Него то, что Ему дороже всего, венец Его творения — человека.

Приближалось время решающей схватки. Армия падших подготовилась к нему. Но одно препятствие встало у них на пути. Единственный человек, в жилах которого течет та же кровь, что и у них. Коттен Стоун, нефилим — дочь ангела, однажды сумела остановить их. И падшие ангелы уже не повторят прежней ошибки.

Сбитый самолет

00:20:15

Пассажир, сидевший в кресле 2К бизнес-класса аэробуса А-340 компании «Вирджин-Атлантик», сквозь толстые очки пристально смотрел на дверь, ведущую в кабину пилота. Секунд за десять до этого из кабины донесся резкий хлопок, и он вскинул голову, оторвавшись от «Ньюсуик».

Теперь он вместе с остальными потрясенно слушал гремевшие по внутренней связи слова пилота:

— Говорит капитан Крулл. У нас технические неполадки. Всем оставаться на местах.

За время перелета из Лондона в Нью-Йорк капитан делал и другие объявления, но на этот раз его голос был напряженным и резким.

Мимо кухни, отделявшей салон первого класса от кабины пилота, опасливо прошла стюардесса. Она молча остановилась перед тяжелой дверью кабины, все еще держа в руках полотенце, которым до этого вытирала пятна с передника. Обладатель места 2К проследил за ее взглядом, устремившимся к надписи: «Служебное помещение. Во время полета вход воспрещен».

Он наблюдал, как стюардесса сняла со стены телефонную трубку и нажала кнопку, — видимо, чтобы соединиться с кабиной пилота. Что-то произнесла и стала ждать ответа. Пассажир видел, как меняется ее лицо. Она медленно повесила трубку на стену, прикрыла рот рукой и, побелевшая, развернулась к пассажирам.

Мужчина поправил очки и начал вставать.

— Прошу вас, оставайтесь на месте, — сказала стюардесса.

— Объясните, что происходит! — крикнула какая-то женщина.

— И что там хлопнуло, черт возьми? — спросил другой пассажир.

Несмотря на запрет, мужчина с места 2К поднялся.

— С самолетом что-то не так?

— Нет, все в порядке, — ответила стюардесса, которая явно все еще пыталась переварить услышанное.

— Нас захватили террористы?

Стюардесса закусила губу.

— Капитан Крулл сказал, что застрелил второго пилота и собирается застрелиться сам. — Она попятилась к кухне. — И нет никакого способа попасть в кабину и остановить его.


00:12:06

— Капитан Крулл! С вами говорит Томас Уайетт.

Высокий, подтянутый, в потертых джинсах и джинсовой рубашке, Уайетт стоял на крыльце своего коттеджа, выходившего на темные воды Крокодильего озера, что затерялось в лесах северной Флориды.

— Вы меня слышите? — спросил он в спутниковый телефон.

Ответа не последовало.

— Капитан, я хочу вам помочь.

Тишина.

Уайетт знал, что сейчас его слышит как минимум сотня человек — он напрямую соединился с коммуникационной системой самолета. Он представил, как в Департаменте внутренней безопасности, Пентагоне, Департаменте обороны, штабе Объединенного командования аэрокосмической обороны Северной Америки, Федеральной администрации по авиации и прочих бесчисленных ведомствах военные и штатские склонились над динамиками своих приборов. А еще он ясно сознавал, что у него очень мало времени и события вот-вот примут трагический оборот. Самолет компании «Вирджин-Атлантик», следующий рейсом 45, подал код 7500, свидетельствующий о захвате, а значит, ему не позволят приземлиться и даже приблизиться к Нью-Йорку, пока в кабине пилот, собирающийся совершить самоубийство.

Прижимая телефон к уху, Уайетт говорил:

— Капитан! Что бы ни толкнуло вас на этот шаг, еще есть время дать обратный ход. И дело не только в вас. На борту — двести восемьдесят ни в чем не повинных людей. Они не имеют отношения к вашим трудностям. Пусть ваши проблемы решают специалисты.

Уайетт посмотрел на часы. Он знал, что два реактивных «шершня» Ф-18 уже вылетели на перехват воздушного судна. На случай сигнала 7500 существуют четкие инструкции: заставить самолет изменить курс и направиться к безопасному месту посадки, а при необходимости — сбить его. Громоздкий неуклюжий лайнер был для пилотов-истребителей легкой мишенью.


00:11:04

— Капитан, вы профессионал с семнадцатилетним стажем, — продолжал Уайетт, поглядывая на трехстраничный факс, который держал в руках. — Вашему послужному списку позавидует любой пилот. У вас семья — десятилетние дочери-близняшки. Вы хотите оставить их без отца? Если вы лишите жизни ни в чем не повинных пассажиров, это нанесет удар сотням, если не тысячам их родных и близких. А что будет с теми, на кого упадет самолет? Скажите, чего вы хотите, а я сделаю все, что в моих силах, чтобы ваше желание было удовлетворено. Еще не поздно.

Уайетт знал, что заложников, как правило, берут по трем причинам: жертвоприношение, убийство и самоубийство. Вся полученная информация бесспорно свидетельствовала о том, что это третий случай. Он-то и был специальностью Томаса Уайетта.


00:10:19

— Капитан, у нас остается мало времени.

Он прижал ладонь ко лбу, глядя на зеркальную гладь озера, в которой отражались высокие сосны и заросли пальметто. Его коттедж был единственным на двадцать миль вокруг. Несколько раз в году Уайетту удавалось выбраться сюда — отдохнуть и порыбачить. На сегодня рыбалка отменялась.

— Капитан Крулл, жизнь — штука тяжелая. Я знаю. Возможно, кто-то не понимает, до чего стресс может довести человека. Но я понимаю.

Томас Уайетт еще раз пролистал факс. В досье Крулла не значилось ничего такого, что могло бы подтолкнуть пилота к крайней черте. Никаких семейных или финансовых трудностей. Никаких злоупотреблений спиртным и наркотиками. И это сильно осложняло задачу Уайетта. Не за что ухватиться, никакой зацепки, чтобы убедить пилота, что он, Уайетт, — его друг, может быть, единственный на данный момент. Нужно, чтобы Крулл ему доверился, но если не вовлечь пилота в разговор, Крулл не почувствует в нем союзника. И это очень скверно. Это означает, что шансы уговорить его ничтожны.

— Капитан Крулл, — произнес Уайетт, понимая, что это последняя возможность не позволить пилоту совершить задуманное. — Ваш самолет догоняют два истребителя Ф-18. Один из них полетит рядом с вами и отдаст распоряжение уменьшить скорость, снизиться до трех тысяч футов и последовать за ним на запасную посадочную полосу. Вы понимаете меня?

Тишина была такой же пустой, как и надежды Уайетта. Он снова взглянул на часы:

— Капитан!


00:09:25

— О боже! — закричала женщина, сидящая за несколько рядов позади пассажира места 2К, и ткнула пальцем в иллюминатор. — Они нас сейчас собьют!

За несколько последних мгновений тревожный шепот перерос в панику. Теперь, когда все, не веря своим глазам, уставились в иллюминаторы вдоль левого борта самолета, пассажир 2К заметил устрашающие гладкие очертания военного истребителя. Два хвостовых киля показались ему похожими на лезвия ножа. Вытянутый, заостренный нос напоминал жало насекомого. Пилот, сидевший в изогнутой кабине, помахал рукой, чтобы привлечь внимание Крулла.

Пассажир всматривался в иллюминатор, чтобы получше разглядеть истребитель, как вдруг заметил то, от чего пульс участился, а воздух застрял в легких. К законцовке крыла истребителя была прикреплена маленькая синяя управляемая ракета. Неужели их лайнер превратится в огненный шар и упадет в холодные воды?

— Что за дерьмо? — заорал какой-то подросток.

— Прошу всех сохранять спокойствие. — Громкий голос стюардессы перекрыл вопли пассажиров. — Это стандартная процедура. Истребитель прилетел, чтобы в целости и сохранности доставить нас к ближайшей посадочной площадке.

— Зачем? — крикнул подросток. — За каким хреном нас куда-то доставлять? Что плохого, если мы просто сядем в аэропорту Кеннеди?

— А вон еще один! — завопил кто-то с другой стороны салона.

Второй Ф-18 подлетел так близко, что можно было рассмотреть лицо пилота. Колени пассажира 2К задрожали, и он рухнул в кресло. Снял очки и закрыл глаза. «Стандартная процедура? — подумал он. — Доставить? Но если второй пилот мертв, а первый угрожает самоубийством, то кто поведет самолет?»


00:04:02

— Капитан Крулл! Я знаю, вам видно, что с обоих бортов вашего самолета летят Ф-18.

Уайетт мерил шагами веранду, на лбу проступил пот. Под ботинками скрипели истертые половицы. Слышался визг голубых соек, ссорящихся из-за орехов, которые Уайетт бросил для них в траву как раз перед звонком. Ему бы их проблемы.


00:03:23

— Капитан, эти пилоты слышат каждое мое слово. Командующий аэрокосмической обороной — тоже. И если ему покажется, что нам с вами не удалось договориться, он не станет медлить. И он, и его пилоты приносили присягу и клялись защищать граждан Соединенных Штатов. Капитан, у них есть четкий приказ, который не предполагает никаких разночтений. Одно лишь мое слово — и их тут же отзовут. Я знаю, что вы порядочный человек, что вы отец и муж. Сейчас у вас в руках сотни человеческих жизней. Прошу вас, скажите мне, чего вы хотите. Я сдвину горы, чтобы удовлетворить ваши требования. Я могу. Я уже делал такое для других. Скажите хоть что-нибудь!


00:01:02

Приглушенный хлопок заставил пассажиров бизнес-класса замереть — словно кто-то нажал на паузу видеоплеера. Горький комок застрял в горле пассажира 2К, когда он встал и сделал шаг к двери кабины. Очки свалились на пол. В двух шагах перед ним была стюардесса, а по проходу шла еще одна.

— Впустите нас! — кричала стюардесса, барабаня кулаками в дверь. — Откройте!

Пассажир оттолкнул стюардессу и что было сил ударил в дверь ногой. Показалось, что он пнул каменную глыбу: ногу пронзила острая боль. Сзади спешил еще один пассажир с огнетушителем в руках. Пользуясь его нижней частью как тараном, он стал методично колотить в дверь, но на ней оставались лишь следы красной краски.

Вдруг нос самолета резко ухнул вниз, и все повалились на пол. В ту же секунду женщина, сидевшая на несколько рядов дальше, завопила:

— Мы сейчас разобьемся!

Самолет снова нырнул.

Багаж, покрывала, подушки, напитки, люди вперемешку оказались на полу и стали сползать к переборке.

Пассажир 2К рухнул на колени, когда на него свалился человек с огнетушителем, — он не мог вздохнуть. Он открыл рот, собираясь крикнуть, чтобы тот с него слез, как вдруг уши пронзил звук, оглушительный, как удар грома. Пассажир повернул голову и посмотрел в проход. Он был без очков и увидел лишь размытую картинку, но все понял. Стена пламени мчалась на него яростной обжигающей волной. Он в последний раз набрал воздух в легкие и закричал, уже зная, что маленькая синяя ракета достигла цели.


00:00:00

Лавка окаменелостей Джилли

Мы суть то, что мы думаем. Все, чем мы являемся, возникает в наших мыслях. Своими мыслями мы творим мир.

Будда

Долина Динозавров, штат Техас

— И мир изменится, — сказала Коттен Стоун по мобильнику. Держа телефон одной рукой, а руль другой, она ехала во взятой напрокат машине по шоссе 67 к городу Глен-Роуз, штат Техас. — Куча народу просто встанет на уши.

— Да, впечатление производит сильное, — ответил Тед Кассельман, и его голос стал пропадать.

Коттен взглянула на индикатор уровня сигнала. Тот прыгал между единицей и нулем. Хоть бы связь не пропала. Тед был ее начальником, когда она работала на спутниковом новостном канале. И даже когда она получила место главного корреспондента отдела расследований на Эн-би-си и ушла из Си-эн-эн, Тед по-прежнему оставался ее другом и наставником.

— Коттен, я смотрел блиц-выпуск новостей, но, естественно, подробности они не разглашают. Изо всех сил нагнетают страсти вокруг твоего эксклюзивного репортажа. По-моему, именно так: нагнетают страсти. Зачем — ума не приложу. Сколько времени ты уже работаешь над материалом?

— Пару недель. Я ждала, пока утихнет ажиотаж по поводу сбитого самолета. В голове не укладывается, что пилот коммерческого рейса способен выкинуть такую жуткую штуку. Неужели их не проверяют на психическую устойчивость?

— Самое интересное, что недавно этот пилот прекрасно прошел ежегодную проверку. Мы продолжаем отрабатывать версию, что за всем этим кто-то стоит. Для многих такое событие, когда пришлось сбивать самолет с пассажирами, — тревожный сигнал. По-моему, даже после одиннадцатого сентября никто не предполагал, что может дойти до такого.

— Как я понимаю, самолет передал сигнал о захвате.

— Да, — ответил Тед. — Считают, что его послал второй пилот, чтобы привлечь внимание авиадиспетчеров.

Слушая, Коттен Стоун представила себе Теда Кассельмана — высокого чернокожего мужчину сорока четырех лет. Он рано начал седеть, и она знала, что многие из преждевременно побелевших волос — на ее совести. Захотелось сменить тему и снова перейти от трагедии с самолетом к своему сюжету.

— Я абсолютно уверена в своем репортаже, Тед. Он получится потрясающим.

— «Потрясающим» — слабо сказано. Ты не оставишь камня на камне от всего того, что на сегодняшний день наработала наука. — Тед рассмеялся и вздохнул. — Надеюсь, у тебя все получится. Такая сенсация сулит огромные перспективы.

Коттен охватил восторг предвкушения. Она окинула взглядом Пэлакси-ривер, обмелевшую настолько, что на лодке уже не проплыть. Однако после проливных дождей, говорят, река превращается в большую яростную стремнину — единственную в северном Техасе реку с порогами. Дождь меняет реку до неузнаваемости. Так и ее новая история кардинально изменит мир.

— Сколько, ты говоришь, собирается заплатить канал? — спросил Кассельман.

— Восемь штук, — ответила она и услышала, как Тед присвистнул. — Не надо меня пугать. Я убеждена на все сто, что информация достоверная. Если канал не захочет покупать материал, его купят на черном рынке намного дороже. И тогда сюжет вместе со славой достанется кому-нибудь другому. Я проверяла, Тед. Эксперты говорят: все точно.

— Проверить и доказать подлинность — не одно и то же, детка. Ты сама знаешь это лучше любого другого. — Он помедлил. — Я просто не хочу, чтобы с тобой вышло, как с Джеральдо, который открывает сейф Аль Капоне[1], или еще хуже, как с Дэном Рэзером[2]. Надеюсь, ты меня понимаешь.

— Один палеонтолог обследовал эту кость. Сказал, никаких сомнений.

— Коттен, ты сама себя послушай. Ощущение такое, что ты готова поверить чему угодно. Какой-то Джилли… ведь так зовут торговца? Черт, в этом Техасе сплошные Джилли.

— Еще попадаются Джорджи У. и Линдоны. Но если честно, он так и представился: Джилли.

— Ладно, всяко лучше, чем Глубокая Глотка[3]. Итак: Джилли из Техаса, у которого папа коллекционирует всякое ископаемое барахло и держит у себя склад костей динозавров, находит эту невообразимую кость в отцовском подвале, в ящике с кучей других костей. Он звонит тебе втихаря и предлагает сенсационный сюжет за разумное вознаграждение, хотя может за бешеные деньги продать кость на черном рынке. Но из чистого великодушия он…

— Да нет, великодушие тут ни при чем. Обыкновенный расчет: если сюжет выдаем мы, то к нему в лавку окаменелостей доллары потекут рекой. У него есть другой вариант: он продает кость на черном рынке и получает столько же за один раз, но без всякой помпы. И он выбирает то же самое, но с помпой.

— А что за палеонтолог? Он откуда взялся?

— Угомонись, Тед. Ну почему ты не можешь просто за меня порадоваться?

— Потому что ты для меня как родная дочь. Я за тебя беспокоюсь. Не хочу, чтобы ты на пике популярности села в лужу.

Коттен откинулась на сиденье и посмотрела на спидометр. Восемьдесят девять миль, а здесь разрешено не больше шестидесяти пяти, и она отпустила педаль газа. Тед и в самом деле беспокоился за нее.

— Его фамилия Уотерман. Доктор Уотерман. Я познакомилась с ним на банкете для журналистов, который устраивали в Музее естественной истории месяца два назад. Все вышло прекрасно. Он согласился съездить в Техас. Естественно, дал письменное обязательство не разглашать эту информацию, пока мы не пустим ее в эфир. Пришлось постараться, чтобы Джилли согласился показать кость Уотерману. Теперь о ней знают только крупные шишки в Эн-би-си, Уотерман, Джилли, я, а теперь еще и ты. Если узнают, что я болтаю об этом с конкурентом, меня тут же уволят.

— Уотерман, — повторил Тед. — А как его зовут?

— Генри… нет, Гарри. Гарри Уотерман. А зачем тебе?

— Просто из любопытства. Может, попробую навести о нем справки.

— Он написал на канал письмо, где подтвердил свое заключение, что кость подлинная. Если бы не это письмо, думаю, они не стали бы раскошеливаться.

— Стало быть, нацелилась прямо в вечерние новости?

Коттен напряглась от предвкушения. Она снова на вершине. Сегодня вечером ее лицо появится в каждой гостиной. Господи, как ей это нравилось.

— Ну да, — сказала она. — Сегодня великий день.

— Пожалуй, мне стоит озадачить свою команду.

Коттен уловила в его тоне предупреждение.

— Что ты имеешь в виду?

— Только представь, какие будут последствия этого сюжета. Как ученые и религиозные фундаменталисты воспримут доказательство, что Библия верна в самом буквальном смысле. Кое-кому придется съесть свою шляпу — или, может быть, бифштекс из бронтозавра.

— Никогда не отказывалась от хорошего жаркого, — сказала Коттен.

Секунды на три воцарилось молчание, затем Тед наконец ответил:

— Будь осторожна, детка.

— До скорого, Тед, — попрощалась Коттен и захлопнула крышку мобильника.

Она всмотрелась в низкие набухшие серые тучи. Может быть, ей самой придется увидеть превращение Пэлакси-ривер.

Впереди показалась потертая вывеска: «Магазин и лавка окаменелостей Джилли. Расстояние — одна миля». Вот оно. Этого мига она ждала. Сюжет, который снова вознесет ее на вершину. Один такой сюжет уже был — заговор Грааля. Но сейчас… Неопровержимое доказательство того, что человек жил в эпоху динозавров. Ее «пятнадцать минут славы» должны продлиться подольше.

Во время последнего приезда в Глен-Роуз Коттен проехала две лишние мили, чтобы заглянуть в Палеонтологический музей. Ее потрясли экспонаты — особенно следы людей и динозавров. Она поговорила с несколькими людьми, и все они твердо отстаивали свои убеждения. Посмотрим, что они скажут, когда услышат ее репортаж.

Когда Коттен Стоун остановилась на засыпанной гравием парковке у местного объекта паломничества туристов, она почувствовала уже знакомый прилив радостного волнения. За последние два года она сделала несколько сенсационных сюжетов: когда дважды отыскала Святой Грааль; когда заставила Ватикан открыть свои тайники и вернуть иудеям менору Второго Храма, которую в 70 году нашей эры привез в Рим император Тит; когда рассказала об удивительной находке — древнейших свитках, обнаруженных в пещерах у Мертвого моря; когда первой сообщила о том, что обнаружены тридцать сребреников, которые заплатили Иуде Искариоту за предательство Христа. Но главное достижение — впереди. Когда дело касалось сенсаций, связанных с религией, в эфире Коттен Стоун не было равных. И вот теперь она собиралась мимоходом разрушить главную научную теорию — теорию эволюции — прямо здесь, жарким полднем, на пыльной техасской трассе. Она гнала машину, уже чувствуя прилив адреналина.

Коттен поставила машину за фургоном Эн-би-си отделения «Даллас/Форт-Уорт» с видеооборудованием, припаркованным прямо перед лавкой Джилли. Телевизионщики были готовы передать ее новый сюжет, который изменит мир, сначала вверх — к орбитальному спутнику, а потом — вниз, к замершей в ожидании аудитории. Она покажет миру кость динозавра, в которой застрял наконечник копья — доказательство того, что человек жил 150 миллионов лет назад, бок о бок с динозаврами.

Вылезая из машины, Коттен взглянула на затянутое тучами техасское небо. А теперь крепче держитесь за стулья, иначе свалитесь, подумала она. Коттен Стоун снова собиралась взорвать вечерний эфир.


Всего через неделю с того момента, который должен был стать ее звездным часом, Коттен Стоун снова стояла перед камерами. Но сейчас ее щеки не пылали от радостного волнения, а в голосе не было торжества. Глаза были густо накрашены, чтобы веки не казались такими опухшими. Она вся поникла, а когда заговорила, ее голос дрожал от стыда.

— Я хочу принести извинения всем тем, кого я ввела в заблуждение или оскорбила, — говорила Коттен, стараясь не смотреть в камеру. Она уставилась в заготовленные записи, чувствуя взгляды собравшихся в студии, кожей ощущая их презрение. — У меня не было намерения обманывать или участвовать в обмане зрителей канала Эн-би-си и его филиалов. Я не собиралась лгать. Меня обвиняют в том, что я игнорировала доказательства того, будто реликт, теперь известный как «кость творения», — умело сфабрикованная фальшивка. Искренне заявляю: у меня не было никаких данных о том, что реликт является подделкой, и я не желала никого обмануть. Если я нанесла кому-либо моральный ущерб, то глубоко сожалею об этом. Надеюсь, вы меня простите.

Коттен разжала пальцы, и листки бумаги рассыпались по полу студии. Она вышла из-под света прожекторов, а потом — из студии. Никто не проводил ее. Никто не попрощался с ней. Путь до дверей, прочь от этого жуткого молчания, показался бесконечным.

На улице толпились люди. Корреспонденты защелкали фотоаппаратами и наперебой стали выкрикивать вопросы:

— Скажите, мисс Стоун, правда ли, что вас принудили отказаться от своих заявлений?

— Будете ли вы и дальше искать доказательства истинности библейской версии происхождения мира?

— Что вы собираетесь делать теперь, после увольнения?

Она увидела Теда Кассельмана, стоящего рядом с такси.

Он помахал ей рукой, а когда она подошла, открыл дверцу.

— Почему-то подумал, что ты не в состоянии сама ловить такси.

Она поцеловала его в щеку.

— Спасибо, что пришел, Тед. Я всегда знала, что могу на тебя положиться.

— Я уже говорил: ты для меня как родная дочь.

Коттен проскользнула на заднее сиденье, и Тед нагнулся к ней.

— Ты уверена, что поступаешь правильно? Уверена, что хочешь уехать из Нью-Йорка?

Коттен кивнула.

— Пока что южная Флорида устраивает меня больше всего.

— Не забывай, здесь у тебя есть друзья.

В ответ она лишь слабо улыбнулась.

— Ну что ж, детка. Ты уже побывала в аду и сумела вернуться. Вернешься и на этот раз. Не сомневаюсь.

Он поцеловал ее в лоб и захлопнул дверцу.

Машина тронулась, и Коттен показалось, что ее душа проваливается в бездну.

Перу

Год спустя

Коттен Стоун прислонилась лбом к прохладному иллюминатору самолета. Местами проглядывала поверхность земли; большую часть ее заслоняли густые облака. Коттен посмотрела на часы. Самолет летел по расписанию. Заложило уши, когда он начал приближаться к пункту назначения — международному аэропорту Лимы. Словно побаиваясь повторения истории, Коттен прислушалась к лязгу шасси, выдвигающихся из пазов. Она закрыла глаза. Лима. Новый сюжет. Новый старт. Прошел мучительный год борьбы с депрессией, и впервые после скандала с «костью творения» у нее появился шанс вернуть утраченную веру в себя.

Когда шасси с глухим стуком выдвинулось, она вцепилась в подлокотники. Теоретически она понимала, что все дело в подъемной силе и давлении, но в глубине души ей было нелегко поверить в то, что эта сила способна поднять в воздух такую огромную и тяжелую штуку, как самолет. А уж управлять его снижением, чтобы он не упал на землю и не разбился вдребезги, — это из разряда фантастики. Потому-то пальцы и вцепились в обивку подлокотника. Во время взлета и посадки она всегда читала молитвы.

Лишь только в сознании промелькнуло слово «молитва», как ей стало зябко, так зябко, что показалось, будто что-то кольнуло основание шеи. Она содрогнулась. Волной нахлынули воспоминания. Не так уж часто она молилась. Коттен глубоко вдохнула носом, выдохнула ртом. Перед вылетом из Форт-Лодердейла она запаслась успокоительным… именно на этот случай. Ей удавалось справляться с приступами беспокойства с помощью визуализации и дыхательных упражнений, но воспоминания одолели ее именно в тот момент, когда самолет стал приземляться, и все это вместе не позволило сосредоточиться.

Коттен села поудобнее и просунула ладони под пристежной ремень, там, где ключицы. Ремень, ограничивающий движения, усиливал нервозность. Захотелось снять его, убрать подальше от тела. Желание встать, свободно двигаться заклокотало в ней, как пузырьки в бутылке с газировкой, которую встряхнули, — и если бы она не сумела подавить в себе это желание, оно непременно выплеснулось бы наружу.

Коттен заерзала в кресле и мельком заметила сияющие внизу огни. Теперь лишь тонкая органза облаков проплывала мимо, пока самолет продолжал снижаться. Почти сели. Еще чуть-чуть. Если бы эти чертовы таблетки лежали в кармане, она бы их выпила. Но они в сумке, а сумка — на верхней полке. Если она сейчас встанет и возьмет сумку, все будут на нее смотреть — а может, кто-нибудь даже узнает.

Коттен снова закрыла глаза, стараясь ровно дышать и расслаблять все тело, начиная с пальцев ног, сосредотачиваясь на каждой мышце, снизу вверх, до головы. Глубокое, спокойное, равномерное дыхание. Вдох через нос, выдох через рот.

Шасси со скрежетом коснулось посадочной полосы. Самолет дважды вздрогнул и мягко покатился по асфальту. Двигатели взвыли, и их рев зазвучал для нее прекрасной серенадой. Дышать стало легче, а пальцы перестали цепляться за подлокотники. Затылок холодило от выступившего пота. Она обмякла на сиденье, довольная, что наваждение — так она предпочитала называть свои приступы — исчезло, хотя неизвестно, то ли она сама справилась, то ли удачная посадка успокоила нервы. Впрочем, теперь это не важно. Она на земле.

Предстоящая работа не слишком вдохновляла, но ей будут платить, и, кроме того, это поможет ей поднять свою репутацию. Провал в Техасе не только отнял у нее рабочее место, испортил имидж и лишил доверия — Коттен перестала себя уважать. Так что особого выбора не было.

Наконец она услышала тихий звонок: табло «Пристегните ремни» погасло. Коттен подождала, пока проход освободится, и все сойдут по трапу, — лишь тогда встала и сняла с верхней полки багаж. Удержалась и не стала открывать сумку, чтобы достать таблетки.

Экипаж самолета произнес дежурные прощальные слова, когда она выходила из салона. Коттен вежливо кивнула и вымученно улыбнулась — на большее ее не хватило.

Пробираясь к сектору выдачи багажа, Коттен вытащила из кармана мобильник и открыла его, чтобы найти в записной книжке номер Пола Дэвиса. И увидела сообщение о пропущенном звонке. Она нажала стрелочку внизу, чтобы просмотреть список последних звонков.

Джон Тайлер. От одного его имени сердце едва не выпрыгнуло из груди. Она моргнула и на миг представила его глубокие голубые глаза. Господи, как же она по нему соскучилась. Не будь он священником, жизнь у них сложилась бы совсем по-другому.

Коттен нажала на кнопку, чтобы перезвонить ему, но сразу дала отбой. Перед разговором с Джоном хотелось собраться с мыслями. А аэропорт не самое подходящее для этого место.

В записной книжке она отыскала имя Пола Дэвиса. Он был оператором, с которым она работала над предыдущим сюжетом — убогим репортажем о том, можно ли по наличию или отсутствию фторида определить наверняка, является ли археологическая находка подлинной. Идея была в том, что фторид начали добавлять в питьевую воду совсем недавно, поэтому артефакт, в котором он обнаружен, наверняка подделка. Но с другой стороны, говорили оппоненты, что обычно делает человек, когда находит артефакт? Правильно, моет его под краном. Вот вам и фторид. Суть этого спора не интересовала никого, кроме немногочисленных археологов, которые обожали наскакивать друг на друга, пытаясь доказать, что они умнее оппонентов. Широкой публике на все это было наплевать. Они с Полом немало повеселились, делая этот сюжет. Так что она позвала его в качестве оператора на это задание, а тот, в свою очередь, уговорил Ника Майклса — приятеля и полевого звукооператора — присоединиться к ним в Лиме.

Коттен собралась было нажать кнопку вызова, как вдруг услышала знакомый голос:

— Коттен!

Она подняла глаза и увидела Пола Дэвиса, который пробирался к ней против людского потока. Они обнялись.

Пол был высоким, стройным и темноволосым. За собой он тащил аппаратуру в серебристой сумке на колесиках, которую Коттен запомнила по их предыдущей работе.

— А это Ник Майклс, — сказал Пол, представляя своего спутника, — лучший звукооператор к югу от города Обурн в штате Алабама. А еще он потрясно готовит мексиканскую еду.

Ник был ниже и плотнее, чем Пол, волосы были уложены гелем и колючками топорщились во все стороны — а в глазах поблескивал интригующий озорной огонек.

— Значит, «тигр», — сказала Коттен, пожимая протянутую руку Ника. — А я — «дикая кошка», родилась и выросла в Штате синей травы[4].

— Так и быть, это я тебе прощу, Коттен, — улыбнулся Ник.

— По крайней мере, честно, — рассмеялась она. — Сколько у нас времени до самолета в Куско?

— Как раз хватит, чтобы пропустить по знаменитому «Писко-Сауэр», — сказал Пол, указывая на бар.


После короткого перелета в Куско вся троица села на поезд и начала путешествие длиной в сорок три мили к Мачу-Пикчу, крепостному городу древних инков, возведенному в пятнадцатом веке. По крутой петляющей дороге они сначала доехали до Агуас-Кальентес. Коттен пожалела, что у них мало денег, иначе сели бы на шикарный поезд «Хайрем Бингем»[5]. Но вид из окон все равно был фантастическим, хотя дорога вытрясла из них всю душу.

В Агуас-Кальентес они сели на автобус, который повез их вдоль реки Урубамба, а потом покатил в горы по серпантину к конечному пункту назначения, находящемуся на высоте восьми тысяч футов над уровнем моря.

— Мы хотя бы сможем тут что-то посмотреть? — спросил Пол, когда они вышли из автобуса неподалеку от Мачу-Пикчу.

— Боюсь, у нас не будет времени, — ответила Коттен. Они поднимались по высоким ступенькам к центру приема туристов. — У гостиницы «Сенчури-Лодж» примерно в два тридцать нас будет ждать проводник. А оттуда до того места, куда нам надо попасть, два часа ходу, причем дорога тяжелая.

Впрочем, они все-таки нашли время, чтобы сделать то, что Ник назвал «козырным снимком», — на любимом туристическом месте, площадке у «Хижины хранителя». Коттен вытащила цифровик и попросила прохожего щелкнуть их втроем на фоне Мачу-Пикчу.

— Жаль, что так мало времени, — сказала Коттен, когда они направились к «Сенчури-Лодж».

— Может, на обратном пути, — отозвался Пол. — Это просто позор — проделать такой долгий путь и не посмотреть тут все как следует. — Он с интересом огляделся. — Как инкам удалось все это построить?

— Жевали листья коки, — сказал Ник.

— Это было привилегией королевского двора и священников, — сказала Коттен.

— Держу пари, что крестьяне утаскивали по паре листочков, — ответил Ник.

— Если серьезно, нам обязательно надо попробовать чай с листьями коки, который здесь продают, — сказал Пол. — Говорят, он помогает легче переносить большую высоту. — И спросил Коттен: — А что тебе известно про то место, куда мы направляемся?

Коттен пожала плечами.

— Только то, что его недавно открыли и все еще изучают. И при этом не знают ни того, кто его построил, ни того, что случилось с обитателями.

— Звучит жутковато, — сказал Ник.

Отлично, подумала Коттен. Как раз этого и не хватало.

Риппл

Стоя в туалете физического факультета Иллинойского университета, Лестер Риппл моргал, а по щекам у него катились слезы. Никак не получалось надеть эти чертовы контактные линзы без слез и соплей. Указательным пальцем он зажал одну ноздрю и высморкался в умывальник. Проделал то же самое с другой ноздрей. Вставлять линзы всегда оборачивалось для него пыткой. Ну почему это не может быть проще?

Лестер снова пристроил линзу на кончик указательного пальца. Откинул назад темно-русые волосы и, глядя на свое отражение в зеркале, стал подносить линзу к глазу. Эти линзы казались ему похожими на лилипутские аквариумы. Без рыбок, конечно. Когда до цели оставалось всего полдюйма, в глазах защипало, а из носа потекло. Лестер крепко сжал толстые губы, оттянул веко и широко распахнул светло-голубые глаза. С первой же попытки линза встала на место. Лестер снова заморгал и вытер глаза носовым платком, который висел на раковине. Прищурился и сморщил нос. Теперь, по крайней мере, он нормально видит. С левым глазом все в порядке, а вот на правом острота зрения всего десять процентов. Это не результат аварии или несчастного случая — правый глаз всегда плохо видел. Лестер постоянно на все натыкался, вечно терял равновесие, что в детстве делало его идеальной мишенью для сверстников. Первое время ему помогали очки, но из-за них его стали дразнить еще хуже. Отец хотел, чтобы сын стал сильнее, научился давать сдачи, вел себя как мужчина. А вот мать его понимала, поэтому она отложила денег и на одиннадцать лет подарила ему контактные линзы.

— Только не говори отцу, — сказала она.

С тех прошло уже семнадцать лет, но он так и не привык к этим чертовым линзам. А самое странное — отец так ничего и не заметил.

Лестер посмотрел на часы. Он пришел слишком рано. Сейчас два часа, а собеседование назначено на два сорок пять. И хорошо. Ему нужен запас времени. Это придавало уверенности. В конце концов, мог опоздать автобус. На дороге могла случиться авария. Его мог прихватить понос, выступить сыпь или приключиться насморк, и тогда потребовалось бы время, чтобы подействовал имодиум, димедрол или кларитин. Много всего могло случиться — и тогда он опоздал бы. А начинать работу с опозданий — не дело.

Лестер вчетверо сложил носовой платок, положил на край умывальника и три раза постукал по нему пальцами, потом перевернул и снова постукал, приговаривая вслух:

— Раз, два, три.

И сунул его в левый передний карман брюк.

Вымыл руки — три раза нажал на дозатор жидкого мыла и намылил руки. Потом сполоснул их, трижды поставив под кран.

— Раз, два, три.

Высушил руки, потряс ими, повертел над головой и наконец вытер о штаны.

Лестер Риппл подхватил большую сумку. Он был готов.

Пройдя по коридору, отыскал кабинет, в который ему было назначено явиться. Здание было старым, деревянные полы были темными, как колумбийский кофе, а штукатурка на стенах — в пятнах и дырках. Деревянная дверь в кабинет была почти такой же темной, как и пол. Свет пробивался сквозь матовое стекло и вентиляционное окошко наверху.

Лестер остановился перед дверью, не зная, что делать — стучать или просто заходить, не дожидаясь формального разрешения.

Он постучал.

— Войдите, — донесся из-за двери женский голос.

Лестер повернул круглую ручку.

— Добрый день, — сказал он. — Меня зовут Лестер Риппл. У меня назначена встреча с доктором Осборном.

Секретарша не подняла на него глаз.

— Присаживайтесь, — сказала она. — Вы пришли слишком рано.

— Я знаю, — ответил Риппл, садясь на пластиковый стул у противоположной стены.

Он залез в сумку и принялся перебирать лежащие там журналы и книги. Выбрав «Физическое обозрение», положил журнал на колени и открыл страницу со статьей «Гравитационные волны в открытом пространстве де Ситтера», которую читал уже раз десять, а то и больше. Ее написал Стивен Хокинс вместе с Томасом Хертогом и Нилом Тароком.

«Господи, — подумал он, — Хокинса я готов читать хоть весь день».

Стивен Хокинс был кумиром Лестера и, знал о том сам Хокинс или нет, его учителем. Не раз Лестер задавался вопросом: а что на моем месте сделал бы Хокинс? У них было столько общего, что это казалось зловещим. Оба родились восьмого января. У обоих второе имя было Уильям. Отцы обоих хотели, чтобы сыновья занялись медициной, но они предпочли математику, потом перешли к физике, а именно — к теоретической физике. У обоих были проблемы со здоровьем, хотя амиотропический латеральный склероз Хокинса куда серьезнее близорукости Риппла.

Он прочел статью так же внимательно, как и в первый раз. Дочитав, проверил, который час, посмотрел на закрытую дверь в кабинет за спиной секретарши. Чем там занимается доктор Осборн? Какое-то время Лестер осматривал комнату, затем решил почитать что-нибудь еще. Взял комиксы. «Женщина-кошка», «Супермен» или «Зеленый фонарь» были для него таким же увлекательным чтением, что и Хокинс, Бон или Эйнштейн.

— Доктор Риппл? — произнес человек, открывший дверь кабинета.

— Вы доктор Осборн? — Риппл поднялся. Комикс с шелестом свалился на пол.

Осборн посмотрел на обложку. Заглавие, выписанное жутковатыми извилистыми буквами, гласило: «НЕЧЕСТИВАЯ ТРОИЦА».

Лестер понял, что не получит работу.

Находка

Проводника звали Чами, и он был инка. На языке кечуа это имя значило «маленький», «коротышка». Он и был таким. Пять футов три дюйма, определила Коттен. Худой, с коричневато-красной кожей, под которой ходили мускулы. Он сообщил им, что говорит на трех языках и предпочитает, чтобы его называли Хосе. Коттен решила, что это упрощает дело. В Перу почти все говорят по-испански, инки — на кечуа и часто тоже знают испанский.

Вместе с Хосе был еще один человек, покрепче, который помог им нести багаж, но он явно не знал английского.

Тропинка, проложенная в джунглях, вела в горы. Местами растительность становилась такой густой, что пройти было невозможно. Уже почти дойдя до конечного пункта, они свернули на боковую тропку, у дерева с прибитой красной деревянной табличкой. Пройдя примерно сорок футов по неровной и сильно заросшей тропе, они остановились.

— Риманчу, — сказал Хосе.

Он объяснил, что это место пока исследовали лишь поверхностно, хотя доктор Эдельман, руководитель раскопок, хотел, чтобы Коттен и ее спутники взглянули хотя бы краем глаза.

— Как переводится «Риманчу»? — спросила Коттен.

— «Они говорят», — ответил Хосе.

Немного отдохнув и осмотрев место, группа продолжала путь к основному лагерю и прибыла туда только к вечеру. Уже смеркалось; солнце садилось за горы. Коттен, Пол и Ник вымотались, и на такой высоте им не хватало кислорода.

— Неудивительно, что это место так долго не могли обнаружить, — заявил Ник, сбрасывая рюкзак и тяжело дыша. — Я будто до самого неба долез, блин. Тут и вид такой, как должен быть на небесах, — облака густые и висят низко.

Хосе махнул им рукой и подвел к доктору Эдельману.

Стоя у складного столика рядом со своей палаткой, Эдельман поздоровался за руку с вновь прибывшими.

— Приятно познакомиться.

Коттен показалось, что он держится немного чопорно и высокомерно, — хотя, возможно, в нем сказывался британец. А может, он лучше чувствовал себя в обществе книг, камней и земли, чем с людьми.

Эдельман был похож скорее на типичного кабинетного ученого-археолога, а не на искателя приключений из фильмов. Высокий, сухопарый, с бледной кожей, темные волосы явно нуждаются в стрижке — с левой стороны на лоб свисала прядь — ну прямо Эррол Флинн[6], только не такой симпатичный, решила Коттен. Завершал образ британский выговор.

После знакомства и короткой беседы Эдельман отправил Хосе показывать Коттен и ее спутникам их жилье — маленькие коричневые палатки с пологом вместо дверей. Внутри была раскладушка, лампа Колмана[7], небольшая жесткая надувная подушка, рулон туалетной бумаги и белое пластиковое ведерко с водой.

— Туалет в том конце, — сказал Хосе, показывая рукой в противоположную сторону лагеря. — Не хотите туда — ходите в ведро, — и ткнул в него пальцем.

— Замечательно, — произнесла Коттен, задвигая одну из сумок в угол палатки.

«Ради дела, Коттен Стоун, ты готова пойти на все, — сказала она себе. — Скучать не придется».

Пока на горы опускалась мгла, Коттен осматривала лагерь. У Эдельмана была своя палатка, чуть больше остальных. «Вождь индейцев», — подумала она. Рядом с палаткой Эдельмана стояла еще пустая палатка — Хосе объяснил, что в ней жили Ричард и Мария Гапсбурги, американские участники экспедиции, которые недавно улетели в Штаты, чтобы добиться гранта на продолжение раскопок и исследовательских работ здесь и в Риманчу. У Ника и Пола были отдельные палатки неподалеку от ее жилища. В центре лагеря находилась обеденная палатка, и еще одна — у землекопов, отгороженных от основного лагеря стеной деревьев. От противоположного конца лагеря уходила тропинка к месту раскопок. Коттен прошлась по ней — это была просека, вырубленная в лесу. Толстые корни, похожие на усы морского чудовища, обвивали крошащиеся стены и сильно пострадавшие от времени резные орнаменты, сделанные древними инкскими мастерами.

Коттен восхищенно разглядывала их, пытаясь представить, как это выглядело 550 лет назад, когда по этим же тропинкам ходили члены инкской королевской семьи. Присев на камень, она любовалась этим удивительным зрелищем, пока его не поглотила ночь.


За несколько следующих дней Коттен выяснила, что англо-американская команда археологов обнаружила остатки королевского города, сокровище пропавшей инкской цивилизации, которое долгое время пряталось за почти непроходимыми зарослями влажных тропических перуанских лесов. За время раскопок археологи откопали примечательный комплекс храмов, обсерваторий, жилых домов, нашли сохранившиеся ткани.

Сражаясь со слабостью от недостатка кислорода, постоянным пронизывающим холодом и влажностью, Коттен, Пол и Ник занимались своим делом — фотографировали, записывали на видео работу археологов, брали интервью у Эдельмана, Хосе и некоторых местных землекопов. На пленке продолжительностью в несколько часов были засняты разные части города, обнаруженного экспедицией.

Сделав все необходимое, взяв все интервью, нужные для сюжета, Коттен сообщила Полу и Нику, что собрано достаточно материала и можно возвращаться в Лиму, идти на перуанское телевидение. Задерживаться тут дольше не имело смысла. Пол и Ник согласились с тем, что они уже дозрели до нормальной еды, нормальных кроватей и нормального воздуха — по крайней мере, воздуха, в котором побольше кислорода.

Накануне отъезда Коттен отправилась на прогулку, чтобы поразмышлять и прикинуть планы на будущее. Это задание было мелким и низкооплачиваемым. Не то, чем можно похвастаться или украсить свое резюме. Не предвиделось возможности даже монтировать сюжет самой — она должна была всего лишь отснять материал и возвращаться домой.

Коттен набрела на гамак, растянутый между двумя деревьями на краю лагеря, и залезла в него. Что она станет делать, когда вернется домой? Светит лишь одна дурацкая работа за другой. И даже такая работа — редкость.

Коттен уставилась в небо.

«Ну, чего ты от меня хочешь?»

Это была не молитва — в молитвы она не верила. Но все-таки ждала ответа от кого-то — или чего-то, — большого и мудрого.

«Просто ответь, чего ты хочешь?»

Облака темнели.

«Может, подкинешь какой-нибудь знак? Какой угодно».

Она закрыла глаза, решив позволить себе вздремнуть.

— Идите скорей! — раздался крик со стороны раскопок. — Мы что-то нашли. Хаку! Хаку!

Голос пробудил Коттен от размышлений. Она села в гамаке и нащупала ногами землю.

В нескольких ярдах находился доктор Эдельман. Он положил артефакт, который рассматривал, на складной столик, и выпрямился.

— Что такое, Хосе?

Коттен увидела, что к лагерю мчится Хосе. Она уже знала, что он не только проводник, но и бригадир группы местных рабочих.

— Уткхей! Скорее! Вы должны посмотреть. Пойдемте. Хаку! — Хосе снова перешел на свой родной язык кечуа, чтобы все его поняли. — Манна ининам кей! Просто чудо! Я велел, чтобы никто ничего не трогал, пока вы не придете, доктор Эдельман.

Хосе побежал обратно, Эдельман последовал за ним. Коттен вместе с Полом и Ником тоже отправились туда. То, что вызвало такой восторг у Хосе, могло стать столь желанной изюминкой — она украсила бы свой материал и убедила телеканал давать ей работу и впредь.

Шагая по вытоптанной тропе, Коттен вдыхала пряный запах гниющей листвы. На такой высоте из-за горных облаков все было пропитано влагой.

Вскоре из тумана проступило первое из древних строений. За последние несколько дней было раскопано здание, которое, как считал Эдельман, являлось религиозной постройкой. Хосе ворвался на территорию раскопок, не переставая говорить, и направился к этому строению.

— Там. — Он указал пальцем на толпу меднокожих людей вокруг раскопа. — Расступитесь! Кутирий! Дайте пройти доктору Эдельману.

Эдельман опустился на колени на краю раскопа.

— Кисточку! — приказал он, вытянув руку.

Жестом ассистента хирурга Хосе передал ему четырехдюймовую кисточку.

Эдельман осторожно стряхнул тонкий слой буроватой земли.

Коттен встала у него за спиной и нагнулась, пытаясь рассмотреть, что там на дне. Она услышала, что у Эдельмана перехватило дыхание, когда он сел на корточки.

— Что это? — спросила Коттен и обернулась к Полу: — Ты снимаешь?

Пол показал поднятые большие пальцы и включил на цифровой камере «Сони» режим записи в максимальном разрешении. Тихий шум работающей камеры слился с шелестом ветра в вершинах деревьев.

Коттен снова повернулась к Эдельману и заметила радужные блики на предмете. Даже сквозь слой земли было видно, что он явно не отсюда, он чужд этим старинным развалинам. Он отражал пробивавшийся сквозь облака солнечный луч и сверкал поразительными цветами.

Эдельман достал из кармана лопатку и бережно окопал предмет.

«Что это, стекло?» — мелькнула мысль у Коттен.

Очистив края, Эдельман подсунул пальцы под предмет и оторвал его от земли.

— Дай что-нибудь, обернуть его.

Хосе перевел распоряжение, и один из рабочих бросил археологу полотенце.

С ловкостью, приобретенной за годы работы, Эдельман извлек объект и завернул его в ткань.

— Потрясающе, — прошептал он. — Когда вернутся Ричард и Мария, они просто…

— Что это? — спросила Коттен.

Эдельман встал, держа предмет в руках, словно спеленатого ребенка.

— За всю свою карьеру я не видел ничего подобного.

Хрустальная табличка

Тьма окутывала горные хребты, холодало. Днем ярко светило солнце, и воздух был свежим, но по ночам температура падала до пятидесяти градусов, а то и ниже[8]. Коттен озябла и плотно закуталась в свою парку. В такие вечера, как этот, горный перуанский лес был окутан мглой и тайной. Хосе как-то рассказал о местном поверье, что в облаках есть дорога, ведущая в иной мир.

Коттен, Пол, Ники Эдельман собрались под лампой у его палатки — в темноте слышались жужжание генератора и голоса местных рабочих, доносившиеся со стороны раскопа.

Эдельман указал на две покрытые слоем земли раковины, в которых были проделаны отверстия.

— Музыкальные инструменты. Рожки. На них играли индейцы чавин, — пояснил он. — Чавин известны как первые обитатели Перу.

Он приподнял лежавший рядом с раковинами камень с углублением посередине.

— Ступка. Возможно, использовалась для того, чтобы толочь семена вилки.

— А что такое «вилка»? — спросила Коттен.

— Такое дерево. Они обжаривали его семена, обладающие галлюциногенным действием, и толкли в порошок. Вдыхали его через узкие полые кости или просто вдували в ноздри друг другу.

— Что я тебе говорил насчет листьев коки? — заявил Ник. — Эти ребята тысячелетиями ловили кайф.

Эдельман проигнорировал реплику Ника.

— Но сегодня на раскопках мы нашли нечто действительно из ряда вон выходящее, — продолжал археолог. — Я уже осмотрел этот предмет перед тем, как позвать вас.

Пол включил камеру и стал записывать, а Ник принялся регулировать уровень громкости портативного диктофона. Над головой Эдельмана он держал маленький подвесной микрофон. Коттен, чтобы выбрать лучшую точку обзора, обошла стол кругом, но Эдельман держал предмет завернутым в непроницаемую ткань.

— По некоторым признакам мы видели, что в этом месте есть нечто необычное, — сказал Эдельман, глотнув виски. Он был единственным в лагере обладателем настоящего стеклянного стакана, утверждая, что консервативное английское воспитание не позволяет пить хороший виски из пластикового стаканчика. Это несерьезно.

— По каким признакам? — спросила Коттен.

— Наиболее заметное и поразительное обстоятельство — большой временной разрыв между периодами, когда это место было обитаемым. Первые инки, жившие здесь, внезапно ушли. Испарились. И пока здесь не поселились последние обитатели, это место пустовало.

— А почему они ушли?

— Хороший вопрос.

— Может, их истребило какое-то другое племя? — предположил Пол.

Эдельман пожал плечами.

— Возможно, однако тут нет ни могил, ни гробниц, ни человеческих останков — по крайней мере, ничего из того периода.

— Как-то это странно для такого большого города, — сказала Коттен.

— То, что нет могил, действительно странно. Сам факт исчезновения любопытен, но не является чем-то неслыханным. История знает несколько подобных случаев — великие культуры или цивилизации, которые исчезали словно в одночасье. Может быть, мы никогда не узнаем, что заставило этих людей уйти из города. Хороший аналог, возможно известный вам, — ваши американские индейцы Юго-Запада, анасази.

— Пещерные жители? — уточнил Пол.

— Да. Как и многие древние народы, они были изобретательными и хорошо приспосабливались, а потом вдруг исчезли без следа. — Он кивнул Полу. — На самом деле никто не знает, почему некоторые из этих цивилизаций исчезли. Не было никаких признаков неурожая, засухи, эпидемии или вооруженного конфликта. Просто сегодня они есть, а завтра — раз и нет.

— Неужели при современном уровне развития науки эти тайны так и останутся неразгаданными? — спросила Коттен.

— Кто знает? — ответил Эдельман. — Очень редко удается найти какие-то зацепки, но чаще всего люди исчезали, вообще не оставляя следов. Вспомните, к примеру, Атлантиду. О ее существовании писал Платон, но если она и вправду была, что с ней случилось?

Эдельман откинул голову и помассировал шею, не выпуская из рук предмет, завернутый в замшу.

— Мы находили здесь и другие артефакты, которые явно относились к периоду до инков и чавин — может быть, за тысячи лет до них, — продолжал он. — Некоторые принадлежат к абсолютно другой культуре, пока не известной нам. А теперь еще и это. Эта потрясающая находка только добавляет вопросов о тех, кто населял эти места. Когда Ричард и Мария вернутся, нам придется пересмотреть прежние умозаключения.

— Вы с ними уже говорили? — спросила Коттен и отхлебнула пива. Перуанское пиво не слишком ей нравилось. Она предпочла бы любимый «Абсолют» и жалела, что не прихватила пару маленьких бутылочек в самолете, когда летела из Форт-Лодердейла в Лиму. Хотя она любила водку холодной, вполне хватило бы остудить ее на ночном горном воздухе.

— Да, — ответил Эдельман. — Я звонил им по спутниковому телефону, и как только они допишут заявки на грант, то ближайшим же рейсом прилетят в Лиму. Ричард немного задергался из-за того, что его не было здесь, когда мы нашли этот предмет. Знаете, он из тех, кто работает день и ночь. Работа для него — высшее удовольствие.

Ричард Гапсбург был антропологом из Йельского университета, а его жена Мария торговала произведениями искусства и профессионально писала гранты. Просматривая в университетских архивах записки знаменитого исследователя Хайрама Бингема об экспедиции 1911 года, Ричард нашел упоминание о другом объекте, который Бингем счел не слишком важным и не опубликовал достаточной информации, чтобы кто-нибудь пошел по его стопам. С помощью новейшего инфракрасного оборудования Гапсбург и его университетские коллеги установили, где вероятнее всего находится этот таинственный объект. Неделю пробираясь сквозь густые джунгли, Гапсбург и Эдельман с командой землекопов наконец нашли этот затерянный город.

— Вот я и задаюсь массой вопросов об этом месте. — Эдельман откинул ткань и прислонился к спинке стула. — Любуйтесь!

Коттен уставилась на предмет и от восхищения приоткрыла рот.

Это был кристалл — прозрачный, мерцающий, чуть ли не жидкий на вид. Он достигал шести дюймов в длину, девяти дюймов в высоту и примерно дюйма в толщину.

— Как красиво, — прошептала она. — Потрясающе красиво.

Кристалл отразил огонек камеры, отбросил лучи, похожие на тонкую газовую ткань.

— Теперь под этим углом, Пол, — попросила она, не отрывая глаз от артефакта. Вся его поверхность была исписана замысловатыми значками. На верхней половине было что-то похожее на символы или глифы, на нижней — последовательности линий и точек.

— Можно потрогать?

Эдельман кивнул и продолжил рассказ:

— Существуют антропологические свидетельства того, что в прошлом, как и в наше время, кристаллы кварца играли важную роль в шаманских ритуалах в Перу. Но это… я такого и не предполагал. Может, этот предмет и объясняет, почему индейцев завораживал горный хрусталь. Много ли вы знаете о кристаллах, мисс Стоун?

— Вообще-то нет. В пределах школьной программы. — Она провела пальцем по идеально гладкой поверхности. — Как это прекрасно! — Она достала из кармана свой «эльф» и сделала несколько снимков.

— Это правда, — согласился Эдельман и подвинулся, чтобы Полу было удобнее снимать. — Он весит чуть больше четырех килограммов — примерно девять фунтов. Я полагаю, что он был вырезан из цельного кристалла. Рассмотрев его под лупой, я пришел к выводу, что его выточили поперек природной оси кристалла. Каждый, кто работает с кристаллами, особенно скульпторы, прекрасно знает, как важно учитывать ось, молекулярную симметрию кристалла. Если срезать его в неправильном направлении, поперек решетки, кристалл просто раскрошится. Даже новейшие технические средства обработки кристаллов — лазеры и так далее — не всегда справляются с этой задачей.

— Но ведь эту штуку сделали сотни лет назад.

— Судя по этим знакам, я бы сказал, что ей как минимум несколько тысяч лет. — Эдельман постучал пальцами по подбородку и снова уставился на табличку. — Когда я в первый раз разговаривал с Ричардом Гапсбургом, то спросил, какие инструменты могли быть использованы для изготовления такой таблички. Примерно полчаса назад он мне перезвонил. Сказал, что после предварительных консультаций с коллегами предполагает, что и сам кристалл, и глифы на нем могли быть вырезаны алмазами, а более тонкие детали сделаны с помощью раствора из воды и песка. Разумеется, он основывался лишь на моем устном описании этого предмета — ведь передать ему фотографии отсюда невозможно. — Он на секунду замолчал и сделал еще один глоток виски. — Но главная загвоздка вот в чем. Если он прав, то опытному мастеру пришлось бы затратить на такую работу больше времени, чем может прожить человек, — лет сто, а то и больше. — Он в замешательстве указал на хрустальную табличку. — Это фантастика какая-то: я не смог найти ни малейшей царапинки, которая могла бы подсказать, чем это резали.

— То есть, по-вашему, этой таблички просто не должно существовать, — произнесла Коттен.

— Именно так. Гапсбург хочет привезти с собой серьезных специалистов, — сказал Эдельман. — С этой штукой должна разбираться целая армия экспертов.

— Вы уже разговаривали с представителями СМИ? — спросила Коттен.

— Нет. Прежде чем делать какие-либо заявления, надо все тщательно проверить. — Он посмотрел на нее с пониманием. — Не беспокойтесь, мисс Стоун. Вы получите свой эксклюзивный репортаж.

У Коттен мелькнула мысль: может, этот сюжет спасет ее карьеру? Ей нужен прорыв.

— Сделай еще несколько снимков, — попросила она Пола.

Он отложил в сторону цифровую камеру и стал щелкать «кодаком». Закончив, кивнул Коттен, и та протянула ему и Нику по пиву.

— Что ж, лед тронулся, — сказал Ник, и они чокнулись бутылками.

Коттен обернулась к Эдельману — тот был погружен в глубокие раздумья. Он придвинул стул к столу и рассматривал табличку, покачивая головой.

Коттен подошла к нему.

— Что там? — спросила она. — Что-то еще?

Он допил свой виски.

— Если я правильно понимаю эти глифы…

— Вы понимаете, что тут написано?

— В общих чертах, — сказал он, проводя пальцем по рядам значков на верхней половине таблички. — И я основываю свои предположения на том, что у этих глифов есть определенное сходство с письменностью запотеков и майя. На всех ранних письменных памятниках Центральной Америки имеются сложные прямоугольные рисунки.

— Центральной? Но мы сейчас в Южной Америке.

— Это так, но последние данные свидетельствуют о том, что в древности люди перемещались гораздо активнее, чем считалось раньше. Изготовили эту табличку здесь или откуда-то привезли — неизвестно.

— Значит, вы думаете, что ее сделали не инки и не чавин? — спросила Коттен.

— Ни у тех ни у других не было подобной письменности, — ответил Эдельман.

— А у племен, более древних, чем чавин, была? Вы вроде говорили, что у них не было письменного языка.

— Еще одна загадка.

Пол глотнул из бутылки и спросил:

— Вы хотите сказать, что народ, который построил все эти здания и обсерватории, не умел писать?

Эдельман вежливо улыбнулся.

— Наивно полагать, будто слово «письменность» означает только то, что понимаем под ней мы — слова, написанные пером и чернилами. Египтяне писали на камнях и папирусе. Шумеры и вавилоняне — на глине. А инки пользовались принципиально иным способом и иными средствами. Они славятся своим ткацким мастерством, так что все вполне логично. У них было узелковое письмо — хипу. Традиционно считается, что хипу — это метод счета, но новейшие исследования показывают, что хипу мог быть трехмерным письменным языком, использующим семибитный бинарный код. Очень сложный язык. Помните, современные компьютеры тоже основаны на бинарном коде.

— Значит, у инков была та же технология, что и в современных компьютерах? — спросил Пол.

Эдельман кивнул.

— Когда мы, к примеру, отправляем электронные письма, они существуют в нашем компьютере в виде восьмизначных последовательностей — бинарного кода, состоящего только из единиц и нулей. Закодированное сообщение пересылается на другой компьютер, который раскодирует его, снова превращая в такой же шрифт, которым писал отправитель. А инки изобрели подобную технологию как минимум за пятьсот лет до того, как Билл Гейтс создал «Майкрософт».

— Может быть, не такие мы и умные, как нам кажется, — проворчал Ник.

— Безусловно, — ответил Эдельман. — Заносчивые — так будет точнее. Испанцы записали, как однажды схватили инка, который пытался спрятать хипу. Он сообщил им, что в этом хипу написано все о его родине — и хорошее, и дурное. И тогда, вместо того чтобы изучить хипу, конкистадоры в порыве благочестия сожгли его как предмет языческого культа, а несчастного местного жителя наказали. То, что мы сотворили с культурами Нового Света во имя Господа, — зверство, хотя мы предпочитаем этого не замечать. Мы просто стерли их с лица земли.

Эдельман снова наклонился к табличке и стал рассматривать значки, делая пометки в своем блокноте и время от времени покачивая головой, словно сам не верил переводу.

Пол подтолкнул Коттен локтем.

— Что там?

Коттен пожала плечами.

— Так что, по-вашему, там говорится?

Эдельман не ответил — он продолжал писать. Пол посмотрел на Коттен, приподняв бровь.

Наконец Эдельман оторвался от таблички.

— Если тысячи лет назад кто-то проделал столь невероятно трудную работу и изготовил такой необычный предмет, то логично ожидать, что и сообщается на нем что-то очень важное. Вы согласны?

Коттен вскинула голову, заметив, что вокруг них сгущается туман.

— Полагаю, да.

— Как я и говорил, это очень приблизительный перевод, основанный на сходстве с глифами, которые я изучал, но самое примечательное — понять написанное мне помогло то, что я уже знаю эту историю. Я слышал ее, как и вы все. Этот кристалл сам по себе является поразительной загадкой. Но поразительно не столько сообщение, которое на нем записано. Поразительно то, что его автор заранее знал об этом событии.

— Что же это за событие? — спросил Пол.

— Великий потоп и Ноев ковчег.

Венатори

— Мистер Уайетт, благодарю вас, что вы так оперативно откликнулись на мое приглашение, — сказал архиепископ Фелипе Монтиагро, апостолический нунций Ватикана в Соединенных Штатах Америки.

— Меня заинтриговал ваш звонок, ваше преосвященство, — ответил Томас Уайетт.

Он пожал руку архиепископу, высокому мужчине в черном костюме и рубашке с отложным воротничком — без каких-либо указаний на его дипломатический статус и высокое положение в римской курии.

Уайетт много думал о том, почему с ним связался дипломат такого высокого ранга и предложил работу — насколько он понял, в швейцарской гвардии. После неудачи с самолетом «Вирджин-Атлантик» он и сам подумывал, не бросить ли теперешнюю работу. По ночам он часами не мог заснуть, снова и снова думая, что еще мог сделать, чтобы отговорить пилота от самоубийства. У него бывали неудачи, но в основном с одним подозреваемым или террористом. Ничего похожего на гибель пассажирского самолета, полного невинных людей.

Монтиагро знаком пригласил Уайетта садиться, а сам обошел вокруг стола.

— Не так часто у нас возникают столь необычные нужды и не так часто нам удается найти человека вашего уровня и с вашим опытом.

Мужчины сидели в современном, но скромно обставленном кабинете на втором этаже посольства Ватикана на Массачусетс-авеню в Вашингтоне. Стены просторной комнаты были обиты деревом; в ней не было окон, а за спиной у Монтиагро на стене висел большой портрет Папы Римского.

— В чем же состоит эта необычная нужда? — спросил Уайетт. — Насколько я понимаю, для того чтобы стать членом Швейцарской гвардии, надо быть католиком и иметь швейцарское гражданство?

— Вы абсолютно правы, мистер Уайетт. И если бы я действительно предложил вам вступить в гвардию, ваша кандидатура была бы отклонена. Но в службе безопасности Ватикана есть и другие структуры.

Уайетт с любопытством посмотрел на него, пытаясь понять, к чему клонит Монтиагро. Имея ученые степени по криминальной психологии и международному законодательству, Уайетт последние семь лет проработал в качестве старшего аналитика по человеческой психологии на Агентство национальной безопасности в Форт-Миде, штат Мэриленд. Монтиагро позвонил в конце рабочего дня, когда он собирался уходить домой. Быть может, должность в службе безопасности Ватикана и есть та самая перемена, которая так ему нужна. И тень авиакатастрофы уйдет из его жизни.

— Если не служба в гвардии, то что же? — поинтересовался Уайетт.

— Известно ли вам, что такое Венатори?

— Конечно, ваше преосвященство. Наряду с ФБР и ЦРУ мое агентство регулярно обменивается данными с этой аналитической службой Ватикана.

— Прекрасно, — сказал Монтиагро. — Венатори — аналитическая служба при Святом престоле, занимается сбором информации и снабжает Папу сведениями о международных событиях. Эта служба обрабатывает данные, которые поступают от вас. Как вы знаете, мы тоже готовим ежедневные сводки, которые поступают в ваше агентство и другие западные разведслужбы.

Уайетт кивнул, вспоминая, как мало известно про Венатори, помимо того, что это одна из старейших шпионских организаций в мире.

— Нам нужен специальный полевой аналитик, который работал бы в этой службе. В отличие от Швейцарской гвардии член Венатори не обязан быть католиком. В некоторых случаях нашими агентами за рубежом становятся люди, не являющиеся даже христианами. Видите ли, мистер Уайетт, Святейший престол подчиняется не только человеческим, но и Божьим законам. Иногда мы слишком глубоко погрязаем в своих делах и забываем, что некоторые вещи можно объяснить с помощью логики и фактов. Мы ценим таких людей, как вы, — они помогают твердо стоять на земле при анализе данных.

Это и в самом деле любопытное предложение, подумал Уайетт. Но почему они обратились именно к нему?

— При всем уважении к вашему статусу и положению, которое занимает Святейший престол в международном сообществе, я все-таки не понимаю, что за необходимость потребовала привлечь такого человека, как я.

Монтиагро сцепил пальцы и положил руки на стол.

— Мы несколько лет наблюдали за тем, как вы имели дело с людьми, захватывавшими заложников и одержимыми манией самоубийства. Мы отследили примерно десяток инцидентов, когда вы вели переговоры с террористами как внутри страны, так и за ее пределами. Ватикан высоко ставит спасение человеческих жизней.

— Что ж, это лестно, но мне не всегда все удается. У меня есть своя доля поражений.

— Мы это понимаем, — сказал Монтиагро. — И нам известно, как близко к сердцу вы приняли провал операции с самолетом «Вирджин-Атлантик».

У Уайетта сжалось сердце. Он надеялся, что Монтиагро не станет заводить об этом речь.

— Но на нас произвело самое благоприятное впечатление, что правительство Соединенных Штатов доверяет Томасу Уайетту в достаточной степени, чтобы прибегать к его помощи в критических ситуациях.

Что ж, если менять работу, надо хотя бы понять, в чем она будет заключаться.

— И все-таки не совсем ясно, чем я могу быть полезен. Вы не воюете. У вас нет регулярной армии, вам не грозит физическая угроза, кроме обычных религиозных фанатиков, с которыми нам приходится сталкиваться каждый день.

— С одной стороны, это так, — произнес Монтиагро. — С другой — нет. — Архиепископ положил ладони на стол. — К сожалению, вы заблуждаетесь во всем, что касается войны, армии и физической угрозы Святейшему престолу. Если говорить о войне…

У Уайетта запищал мобильник. Он достал из футляра на ремне телефон и посмотрел на номер.

— Прошу меня извинить, ваше преосвященство, но я должен ответить на звонок. Это из Агентства.

— Я понимаю, — сказал Монтиагро.

Уайетт встал и отошел от стола, перед тем как нажать кнопку приема. Какое-то время внимательно слушал, затем повернулся к архиепископу.

— Ваше преосвященство, здесь есть телевизор? Передают важные новости, которые нам обоим стоило бы посмотреть.

— Конечно. — Монтиагро встал и открыл большой шкаф, за которым оказался телевизор с широким экраном. Он нажал кнопку на пульте, и на экране засветилась заставка Си-эн-эн.

Сначала появилась фотография огромного огненного шара, летящего по ночному небу. Комментариев не было, но Уайетт предположил, что какой-то крупный объект загорелся в полете и сгорел дотла.

Потом ведущий сообщил:

— Это был снимок, сделанный на восточном побережье Африки. Международная космическая станция потеряла управление и сгорела в земной атмосфере. Это поразительное зрелище можно было наблюдать в радиусе нескольких тысяч миль. Началом трагедии стало полученное из российского Центра космических полетов сообщение о том, что экипаж из трех человек — капитана ВВС США, полковника ВВС России и российского космонавта — совершил самоубийство сразу после того, как вывел станцию за пределы орбиты. Через некоторое время она упала в воды Индийского океана.

Архиепископ Монтиагро оцепенел. Он не отрывал глаз от экрана. Уайетт подошел к нему и пробормотал:

— Невероятно.

Монтиагро повернулся к нему.

— Не совсем так. — Он положил руку на предплечье Уайетта. — Именно поэтому, мистер Уайетт, мы и позвали вас.

Поле битвы

Монтиагро выключил звук телевизора.

— Я ничего не понимаю, ваше преосвященство, — сказал Уайетт.

— Очень скоро поймете. Идет война, Томас. Каждый миг, каждую секунду, с каждым вдохом мы воюем за свои жизни — за свои души. Это такая же война, как и те, что велись в десятках страшных, страдающих, кровоточащих уголках нашей планеты. Война, в которую мы вовлечены, началась очень давно. И она не закончится, пока не одержит верх одна из сторон — те, кто верит, что в человеческом сердце живет добро, или те, кто видит там один лишь мрак.

Нунций взглянул на экран, где передавали прямой репортаж.

— Вы не знаете об этом, но мы находимся на поле битвы. Церковь в самом центре войны за человеческие души. — Он посмотрел на Уайетта. — И для того, чтобы выиграть эту битву, нам нужен такой человек, как вы. Вы знаете законы человеческого поведения. Один из способов, к которому прибегают наши враги, чтобы выиграть войну, таков: они заставляют душу совершить тягчайший грех — грех самоубийства. Мы воюем с армией, которой предводительствует Сатана. Нефилимы тщательно готовились к дню, когда они отомстят Богу и отберут у Него то, чем Он дорожит больше всего, отберут венец Его творения — человека.

— Нефилимы?

— Потомки падших ангелов, восставших против Бога и низвергнутых из рая после битвы на Небесах.

— То есть, по-вашему, все самоубийства на земле — что-то вроде демонического наваждения? — спросил Уайетт. Хотя он и не особо верил в чертей и демонов, но очень хотелось принять такое объяснение. Оно снимало с него груз вины за провал в инциденте с самолетом. Все-таки одно дело — отговорить от самоубийства человека, и совсем другое — вести переговоры с демоном.

— Не все, — отозвался Монтиагро, — но мы считаем, что война набирает обороты.

— Почему?

Архиепископ Монтиагро указал на телевизор:

— Потому что знаков, мистер Уайетт, становится все больше.

Пророчество

— Ноев ковчег? В Перу? Вы, наверное, шутите? — Коттен, вздрогнув от слов Эдельмана, пролила пиво из бутылки.

— Да, что-то тут не сходится, — сказал Пол, а Ник кивнул.

Эдельман выдавил из себя вежливую улыбку, посмотрел на Пола и повернулся к Коттен.

— Нет, мисс Стоун, я не шучу. Впрочем, допускаю, что сбил вас с толку. Позвольте мне объяснить более подробно. Сюжет о Всемирном потопе встречается во многих культурах; как правило, он передавался из поколения в поколение устно, а потом фиксировался в письменной форме. Даже у инков есть миф о потопе. В их легендах утверждается, что первопоселенцы Анд — люди, выжившие во время потопа. Существуют сотни и сотни мифов о потопе — в Скандинавии, в Азии, в Африке, Австралии, на Ближнем Востоке, на островах Тихого океана, — на планете нет такого уголка, где не знали бы этой легенды. Богословы всегда рады подчеркнуть это обстоятельство, потому что эти легенды и древние письменные тексты подтверждают подлинность Библии. — Эдельман замолчал, глядя на артефакт. — Но надписи на этом кристалле отнюдь не являются рассказом о Всемирном потопе.

— Но вы ведь сказали, что именно про это там и написано, — проговорил Пол.

— Не совсем так, — ответил Эдельман. — Видите ли, надписи на этой табличке предсказывают Всемирный потоп. Тут говорится, что он произойдет в будущем, а дальше даются конкретные указания, как к нему подготовиться.

— Что надо построить корабль и собрать зверей? Каждой твари по паре? — спросила Коттен.

Эдельман стал водить пальцами по глифам.

— Да, очень конкретные инструкции о том, как построить судно. Если угодно — ковчег.

— Слушайте, я все-таки вырос в библейском поясе[9], — заявил Пол, — и привык к традиционным толкованиям. Меня учили, что смысл потопа в том, что Бог решил очистить землю от грешников, то есть всех, кроме Ноя и его семьи.

Коттен поставила бутылку:

— В таком случае это значит, что Ноев было несколько?

Пол сделал глоток из бутылки и облизал губы.

— Вы сказали, что эти люди путешествовали по всей земле. Почему вы думаете, что именно эту табличку не отдали Ною? Может, он сам все это написал или получил уже в готовом виде. Вроде как инструкцию. А потом кто-то перевез его сюда.

— Глифы, — отрезал Эдельман. — Ной не сумел бы ни написать такого, ни прочитать.

Пол пожал плечами, и на его лице отразилось смущение.

— Если эти надписи предсказывают Всемирный потоп здесь, в Перу, — сказала Коттен, — тогда идея про нескольких Ноев полностью перечеркивает библейский сюжет.

— Если это противоречит Книге Бытия, фундаменталисты будут не в восторге, — сказал Пол и повернулся к Коттен. — Это как с твоей «костью творения», только наоборот. — И добавил, участливо улыбнувшись: — Уверена, что хочешь идти дальше по этому пути?

— А сейчас у меня других путей нет. — Коттен посмотрела на Эдельмана. — Вы согласны, что Пол в чем-то прав насчет нескольких Ноев?

— Да, — ответил Эдельман. — Но есть еще одна загадка. Дело даже не в том, что именно здесь написано. У нас имеется предмет, которому тысяча лет, а на нем — надписи на языке, в котором объединены различные символы, принадлежащие разным культурам. В лучшем случае древний писец должен был бы потратить целую жизнь, чтобы вырезать все это, да и то при условии, что у него идеальный алмазный резец и все прочее. — Он махнул рукой в сторону хрустальной таблички. — Так что главный вопрос не в том, что там написано, а в том, кто это написал!

У Коттен сжалось сердце:

— Может быть, мы имеет дело с посланием, которое собственноручно написал Господь?

Туман

Уже похолодало и совсем стемнело, когда Эдельман, Пол и Ник расселись в обеденной палатке вокруг большого раскладного стола и принялись за торжественный прощальный ужин.

— Лучше бы мы наняли поваром американца, а не местного, — сказал Пол. — Не уверен, что смогу заставить себя слопать морскую свинку.

— А ты не называй ее морской свинкой, — сказала Коттен. — Называй ее по-перуански — куи, и станет легче. Кстати, по-моему, очень вкусно.

— Дело привычки, — сказал Эдельман и отправил в рот картофелину. — Между прочим, женщины чаще мужчин считают те или иные кушанья отвратительными. Отвращение — это инструмент, с помощью которого природа охраняет нас от болезней. Следовательно, женщины должны быть более чувствительны к таким вещам: они вынашивают и растят детей. Британские ученые установили любопытный факт: по мере того, как с возрастом снижаются репродуктивные возможности, снижается и порог чувствительности.

Пол потыкал вилкой нарезанное ломтиками мясо куи, не решаясь взять его в рот.

— В Корее нас угостили бы божественным супом, который называется «босинтанг», — сказал Эдельман.

— Боюсь спрашивать, что это такое.

— Бедный Тузик, — сказала Коттен и тявкнула.

Пол застонал.

— Я могу дать тебе адреса сайтов с рецептами самых экзотических блюд.

— Нет уж, я пас, — сказал Пол, ковыряя куи вилкой.

Ник наклонился и прошептал Коттен на ухо:

— Слушай, этот всезнайка достал только меня или тебя тоже?

Она ответила легким кивком. Коттен все больше уставала от непрекращающегося потока энциклопедической информации, которую выдавал Эдельман, но понимала, что надо уважать хозяина. Повернулась к Полу:

— Ну не будь таким неженкой. Попробуй!

— Вот именно, не тормози, — сказал Ник. — Вот я, например, жутко проголодался. Черт, если бы сейчас на север прокочевала лама, я бы запросто откусил от нее южный конец.

И он, с наслаждением причмокивая, стал жевать мясо.

Пол поднял вилку:

— Сейчас скажешь, что по вкусу она как цыпленок?

— Все мясо — как цыпленок, — произнес Эдельман.

— Может быть, в прошлой жизни я, как вы выразились, вынашивал и растил детей, — сказал Пол, — но я даже это чертово тофу не могу есть, а теперь приходится есть… куи. — Он отрезал кусочек и медленно поднес ко рту.

Ник, улыбаясь до ушей, дожевал кусок, проглотил его и запил водой из бутылки:

— Представь себе, что ты участвуешь в реалити-шоу, а на кону миллион баксов.

Пол положил мясо в рот. Одно мгновение он нерешительно держал во рту кончик вилки, а потом наконец принялся разжевывать мясо морской свинки. Его нос наморщился и заострился, а челюсти медленно заработали.

— Вроде бы не так скверно, — пробормотал он, продолжая жевать. Потом проглотил разжеванный кусок.

Эдельман поднял бутылочку с водой:

— Что ж, юноша, выпьем за жизнь в ее экстремальных проявлениях!

Коттен услышала крики со стороны костра, где сидела группа землекопов; горный туман все сгущался и сгущался, и слабо тлеющий костер уже нельзя было разглядеть. Коттен знала, что у них, как и каждый вечер, тоже идет пир, только пьют они кое-что покрепче, чем вода: какое-то самодельное зелье местного изготовления.

— Хочу предложить тост, — сказал Ник. — За кристалл, который нашел доктор, и за новые кулинарные приключения Пола. — Он высоко поднял бутылку с водой и торжественно произнес: — Как-то раз паб закрыли на ночь, а кто-то пролил на пол «Гиннесс». И вот из щели выполз маленький серый мышонок и остановился в луче тусклого лунного света. Он слизал пенистое пиво с пола и сел на задние лапы. И всю ночь раздавался его рык: «Приведите мне кошку — я с ней разберусь!»

Пол и Эдельман расхохотались, а Коттен покачала головой.

— Будем здоровы, — сказала она, поднимая бутылку.

— А знаете, что нам надо? — произнес Ник. — То, что наши друзья пьют каждый вечер. — Он указал в ту сторону, откуда доносились хохот и громкие возгласы землекопов.

— Так сходи к Хосе и попроси, чтобы он поделился, — сказал Пол. — Он говорил, им только что принесли новую партию.

— Пожалуй, так и сделаю. — Ник поднялся, отряхнул брюки и скрылся в тумане.

Коттен вытащила фотоаппарат «эльф» и несколько раз сфотографировала Пола, доедавшего морскую свинку.

— Вот теперь тебе есть, о чем написать домой, — сказала она, засовывая фотоаппарат обратно в карман брюк-карго. — А у меня будут иллюстрации.

Через несколько секунд вернулся Ник с бутылкой как из-под виски, в темном кожаном футляре. Он поднял бутылку для всеобщего обозрения, и Коттен пришла в восхищение от цветных рисунков. На одной стороне было написано «Lineas de Nasca» и воспроизведены несколько знаменитых рисунков из Наска — обезьяна, паук и птица. Еще там были пейзаж со снежной горой в отдалении и женщина в пестром национальном костюме.

— Это то, что доктор прописал, — сказал Ник, улыбаясь во весь рот. Он раздал бумажные стаканчики, вытащил пробку из бутылки и разлил жидкость по стаканам. — Знаете, док, Хосе сказал: немного этой бурды — и вам станет кристально ясно, что написано на этом кристалле. Каково? Кристально ясно!

Когда у всех было налито, Пол поднял стакан:

— Выпьем за Всемирный потоп! И еще за звезду кораблестроения — Ноя!

— О да, — отозвался Эдельман. — За всех Ноев.

Коттен глотнула и тут же подавила рвотный позыв. В отличие от ее любимой шведской водки с мягким бархатным вкусом от этого напитка возникло ощущение, что она проглотила лезвия. Первый глоток она сделала через силу, но затем ощутила по-своему приятный привкус перца. Напиток был крепким и постепенно согрел ее.

— Должен признать, не так уж и плохо — по крайней мере, когда проходит первоначальный шок, — сказал Эдельман и допил свою порцию.

— Смотрите, док, тут еще полным-полно, — Ник приподнял бутылку.

— Что ж, — ответил Эдельман, — не худо было бы повторить.

— Итак, за всех Ноев, — объявила Коттен, поднимая стаканчик, и повернулась к Эдельману. — А что там со второй половиной таблички, после той, где предсказывается Всемирный потоп? Что говорят эти линии и точки?

— Мне удалось разобрать только верхнюю половину, — сказал Эдельман. — Мне повезло, там наполовину различимые глифы, и, разумеется, помогло знание сюжета о Всемирном потопе. Но потом язык меняется — глифов больше нет. Точки и линии напоминают графический аналог кипу — а это не в моей компетенции. Но можно предположить: если в первой половине говорится о Всемирном потопе и о том, как выжить, то вторая половина тоже о чем-то драматичном — например, как остановить Армагеддон. В последних глифах, которые я расшифровал, сказано примерно следующее: произойдет и второе очищение и руководить им будет дочь ангела.


Пошатываясь, Коттен добрела до своей палатки. Она с трудом держалась на ногах, ей было трудно дышать. После стакана местного варева кружилась голова. Но слова, которые она услышала от Эдельмана, затмили опьянение.

«Руководить им будет дочь ангела».

В животе жгло, и жар волнами распространялся по всему телу. Взгляд затуманился, а пальцы дергались, словно она коснулась оголенного провода. Коттен сложила ладони чашечкой, приложила к носу и рту и стала делать вдохи и выдохи, чтобы предотвратить гипервентиляцию. Она изо всех сил старалась дышать ровно, расслабиться и успокоить сердцебиение.

Несмотря на панику, она слышала в отдалении голоса Эдельмана, Пола и Ника: их смех и болтовня долетали до нее какой-то тарабарщиной.

Коттен порылась в сумке и нащупала пластмассовую коробочку с таблетками. Чертыхаясь, она начала возиться с крышкой для защиты от детей. Наконец коробочка открылась, и Коттен вытряхнула на ладонь успокоительное. Взяла одну таблетку и положила на корень языка. С трудом сглотнула. Потом ссыпала остальные таблетки в коробочку и рухнула на кушетку, сжимая ладонями виски. Там словно бы колотили тимпаны. Мелькнула мысль, от которой грудь сжалась еще сильней: может быть, у нее сердечный приступ?

Коттен неподвижно пролежала, как ей показалось, час, пока удары в голове не утихли. Несмотря на прохладу горного тумана, она вся вспотела, в голове непрерывно звучали слова Эдельмана.

«Руководить им будет дочь ангела».

Доносился голос Эдельмана, его безупречный английский акцент искажался и расплывался. Неужели мужчины все еще не спят? Неужели они все еще веселятся?

Эдельман позвал ее, спросил, не она ли идет к ним из тумана.

А потом испустил вопль.

Светлячки

Трезвитесь, бодрствуйте, потому что противник ваш диавол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить.

1 Петра 5:7–8

Коттен села и нащупала ногами земляной пол, ничего не видя в кромешной темноте. Действительно ли она слышала крик Эдельмана?

Может, показалось?

Она встала и поднесла руки к лицу — кожа была холодной и липкой, волосы мокрыми, ее шатало.

Под кушеткой она нащупала фонарик. Повернув выключатель, увидела, что палатку заполнил густой туман. Луч света едва пробивался на несколько футов до входа в палатку. Коттен была окутана облаком; капельки влаги медленно плавали в луче, как планктон в океанской глубине.

Коттен добралась до входа, шагнула наружу, и ей стало не по себе, что нельзя было объяснить только лишь высотой.

— Доктор Эдельман! — закричала она. — Пол! Ник!

Никто не ответил.

Эти идиоты напились в стельку и решили ее напугать. Совершенно не смешно, решила она. Разумеется, им было невдомек, как потряс ее текст, который перевел Эдельман. А если бы они знали, то ни за что не затеяли бы этот глупый розыгрыш. Она постаралась скрыть свою реакцию: извинилась, ушла с вечеринки, сказала, что слишком много выпила и неважно себя чувствует. А они, похоже, были слишком пьяны, чтобы заметить ее состояние.

К ней приближались тусклые огоньки. Эти придурки подбираются к ней, но их выдают фонарики. Она и виду не подаст, что испугалась.

— Кончайте, парни! Я все вижу! — крикнула она.

Свет становился ярче, превращаясь из светло-оранжевого в розовый, а потом в ярко-красный. И одновременно донесся странный звук — так хлопает парус во время шторма.

Неожиданно из густого горного тумана возник Хосе; по крайней мере, ей показалось, что это Хосе, но трудно сказать наверняка, потому что он был охвачен пламенем.

— Хосе! — завопила она, а он снова исчез в ночной тьме. Нет, это не розыгрыш. — Господи, что тут творится? Пол! Ник!

Где же они?

Со стороны лагеря послышались крики. Один из голосов вроде бы принадлежал Нику, но она не была уверена.

И снова Коттен поняла, что из тумана что-то приближается — некий свет ползет из темной стены облаков.

Светлячки.

Тысячи летящих светлячков — и это здесь, высоко в горах! Они двигались к ней мерцающей массой, пока не окружили ее водоворотом света. Кружась, они сжимали кольцо и наконец оказались так близко, что чуть не касались ее кожи. Казалось, их движение излучает жар. Отчетливо запахло серой, и Коттен зажала рукой рот и нос. В отчаянии она стала отбиваться от крохотных пятнышек света. Они кишели вокруг нее, словно хотели проникнуть внутрь. Она хотела было убежать, но ноги не слушались, а руки вдруг беспомощно обвисли — она уронила фонарь. Она не могла даже закрыть глаза. Ее парализовало. Это сделали светлячки, или собственный страх вогнал ее в такое состояние. На какой-то миг показалось, что она не может дышать.

Секунда — и они исчезли полосой света во тьме.

Коттен заморгала, словно выходя из транса; к ней возвращалась способность двигаться.

Снова вопли ужаса — кто-то кричал на языке кечуа. Кто-то из землекопов?

Подняв фонарь, Коттен двинулась через лагерь; она боялась бежать, боялась, что споткнется и упадет. И как нарочно, действительно споткнулась и упала на землю ничком, лицом в грязь, взмахнув руками и сильно стукнувшись коленками. С трудом приподнялась, оперлась на локоть и посветила фонариком, чтобы увидеть, обо что споткнулась. В грязи лежало тело Пола. На его перерезанном горле красовалась широкая открытая рана. В руке он держал большой окровавленный нож.

— О господи! О черт! — Она отползла от тела. Неужели он сам перерезал себе горло?

Спотыкаясь, Коттен встала на ноги; луч фонарика бешено плясал в темноте. Впереди, в обеденной палатке, стоял стол, где она с друзьями сидела на прощальном ужине. Там до сих пор лежали остатки куи на алюминиевом подносе. Бутылка местного напитка стояла сбоку.

— Ник! — негромко позвала она. — Ты где?

Она выключила фонарь и устремилась в темноту. Свет делал ее слишком легкой мишенью. Теперь что-то светилось только в палатке Эдельмана. Осторожно ступая, она двинулась к ней.

— Эдельман! — шепотом позвала она, приоткрывая вход в палатку.

Тут послышался тихий гул, и почувствовалось колебание воздуха. За спиной двигалось что-то яркое, и она обернулась. В палатку заструился густой рой светлячков, и там стало жарко, распространился удушливый запах серы. На этот раз они не обратили на нее внимания. Подлетели к столу и повисли над ним. Потом спустились ниже и окружили хрустальную табличку. Запылали бумаги Эдельмана и тут же обратились в пепел; его частички поплыли по воздуху.

Коттен попятилась к дальней части палатки. Наткнувшись на ящик, она взглянула себе под ноги и подавила крик.

Развалины

Коттен смотрела на распростертое тело Эдельмана. Было очевидно, что он ударился о ящик и сполз на земляной пол. Рядом лежал пистолет. Темное пятно пороха на правом виске окружало крохотную дырочку, на которой почти не было крови. Коттен опустилась на колени и приподняла его голову. Глаза ученого были открыты; расширившиеся зрачки застыли. Голова склонилась набок, открыв выходное отверстие пули.

— О господи, — прошептала она, закрывая ладонью рот. Левой части черепа не было.

Тихий шлепок заставил ее поднять глаза. Сгусток мозгов Эдельмана соскользнул со стенки палатки и упал на пол. Содержимое ее желудка взметнулось к горлу. Она затряслась и подавила рвотный позыв. Хосе сожжен заживо. У Пола перерезано горло. А Эдельман вышиб себе мозги. Господи, что же это творится?

Сияние, исходящее от светлячков, стало ярче. Не в силах шевельнуться, Коттен смотрела, как хрустальная табличка поднялась над столом на несколько дюймов, окруженная оболочкой из светлячков. Это сюрреалистическое зрелище заворожило Коттен; она была не в силах отвести взгляд. Ее вдруг охватил восторг: она присутствует при сверхъестественном действе, а сверхъестественное — часть ее природы. Но потом сразу ее затошнило: в палатке находилось абсолютное зло.

Собрав все силы, Коттен поднялась на ноги и, осторожно обойдя тело Эдельмана и стол, на котором лежал артефакт, проскользнула мимо светлячков и пулей выскочила из палатки.

Она торопливо решила, что обойдет стороной лагерь землекопов — побоялась, что наткнется на такое же страшное зрелище. Освещая путь фонариком, она направилась в противоположную сторону, к месту раскопок. Спотыкаясь о корни, брела по неровной дороге. Горный туман растекался волнами, то плотный, то разреженный. Луч фонаря едва-едва пробивался сквозь это марево.

Она пыталась выкинуть из головы картины смерти, но не могла думать ни о чем другом. Ее друзья поубивали себя или друг друга.

— Господи, господи, господи, — бормотала она в такт шагам.

Один раз Коттен оглянулась, и ей показалось, что она увидела крохотные светящиеся булавочные головки. Светлячки.

Что это за светлячки? Какие-то агрессивные насекомые вроде пчел-убийц? Может, это они подняли в воздух нож Пола, как потом табличку? Может, это они подожгли Хосе, как потом бумаги Эдельмана? Может, это они заставили его застрелиться? А может, они просто пригрезились ей под воздействием местного напитка — содержащиеся в нем галлюциногены вступили в реакцию с ее лекарством — или из-за страха, который она испытала перед этим?

Нет. Она споткнулась о тело Пола, она чувствовала жар пламени, охватившего Хосе, она держала в руках еще теплую голову Эдельмана. Ника она не видела, но один из голосов, кажется, принадлежал ему. Нет, это не галлюцинации.

Из-за высоты у Коттен кружилась голова, но ей удавалось не сбиться с пути. За последние два дня она уже привыкла к коварной тропинке, ведущей к развалинам.

Неожиданно из темноты проступили очертания первого из огромных сооружений — белая гранитная стена. Коттен, огибая рвы и разбросанные инструменты для раскопок, пошла вверх по крутому склону, который вел к похожему на собор сооружению, о котором она расспрашивала Эдельмана. Обсерватория инков, объяснил он ей. Из-за темноты и густого тумана она не могла разглядеть ее, но хорошо помнила. Пробираясь к обсерватории, она оглядывалась, но ничто ее не преследовало.

Стала видна круглая внешняя стена, и дорога превратилась в лестницу. Коттен не хватало воздуха, ее легкие напряженно работали, ноги пылали. Она помнила, что эта узкая тропинка делает крюк и возвращается на дорогу, по которой они шли в первый день приезда.

Риманчу не очень далеко отсюда, думала Коттен. Если она его отыщет, то спрячется до восхода солнца — и до тех пор, пока не поймет, что тут творится. Тогда она дойдет до Мачу-Пикчу и свяжется с властями.

Туман, казалось, жил собственной жизнью. Он двигался пульсирующими волнами, словно гигантское беспозвоночное, медленно плывущее следом. Отойдя подальше в джунгли, она остановилась и прислонилась спиной к дереву. Риманчу должен быть уже близко. Она подождала, пока восстановится дыхание, и двинулась дальше. Освещая фонариком путь, Коттен наконец разглядела красное деревянное сооружение.

Она довольно быстро нашла вход в одно из зданий Риманчу. Согнулась, упершись руками в колени, из глаз потекли слезы радости. Коттен вытерла нос тыльной стороной ладони, зная, что на лице остается полоса грязи. Внутри полуразрушенного здания оказался зал, заваленный обломками рухнувшей стены, которая густо заросла. Проросшее сквозь каменный пол черное дерево, скрученное, как лакричный корень, уходило во тьму над головой — его ствол у основания был толстым, как торс крупного человека.

С трудом переставляя ноги, Коттен брела по ковру из живых и гниющих растений. Осветила по дуге помещение, чтобы рассмотреть его, оперлась о камень, упавший со стены. Выключила фонарь для экономии батарейки.

Бешено бьющееся сердце было единственным звуком, который она слышала; ноздри заполнял терпкий запах джунглей, сырости, древних камней и земли.

Коттен закрыла глаза и стала думать, что произошло.

Во время перелета из Лимы Пол и Ник в шутку говорили, что неплохо бы разжиться местными наркотиками — они слышали, что от них совершенно сносит крышу. Может, дело в этом? Может, во всем виновато местное пойло? Может, из-за него они покончили с собой? Тогда почему на нее не подействовало? И эти светлячки…

Светлячки.

Коттен открыла глаза и вжалась в стену.

Тысячи светлячков заполнили древний зал. Светящаяся масса приобретала очертания — сначала пустынной пыльной бури, затем более сложные контуры двойной спирали, такой яркой, что на каменной стене появилась тень от скрученного дерева.

Коттен встала на ноги и, пятясь вдоль стены, подошла к отверстию, достаточно большому, чтобы сквозь него можно было протиснуться. Она наклонилась, оборвала цепкие растения, которые не давали ей пролезть, и выскочила обратно в джунгли. Коттен побежала, пытаясь найти тропинку. Но внезапно зацепилась ногой за лиану, упала и ударилась головой о камень, камень, который был обтесан руками инков больше пяти веков назад.

Эли

Ричард и Мария Гапсбурги сидели в своем «кадиллаке» на обочине Норт-Рейсбрук-роуд, неподалеку от ворот поместья Эли Лэддингтона в Вудбридже, штат Коннектикут. Мария посмотрела в окно на проехавший мимо серебряный «мерседес». Люди наверняка направляются на ужин к Лэддингтону, решила она. Ее муж Ричард сидел за рулем внедорожника; он дулся, и это ее бесило. Она знала, что, подольстившись к Ричарду, сможет выжать из него что угодно, но только если будет обращаться с ним правильно. В сущности, это ее обязанность — следить, чтобы он был в норме.

Сегодня она сорвалась из-за его нытья. Он не хотел ехать в гости к Лэддингтону, ему хотелось остаться дома и поработать над исследовательским проектом. Он скулил всю дорогу, и она наконец не выдержала и задала ему жару. Теперь надо дать задний ход и погладить маленького придурка.

Мария придвинулась и положила руку ему на колено.

— Прости. Зря я на тебя накричала. Я знаю, что тебе не по душе эти визиты, но они нужны для дела. Эти люди возглавляют фонд, из которого кормится бюджет галереи. А еще они дают индивидуальные гранты. Поэтому и приходится их окучивать.

Ричард убрал ее руку с колена и положил на кожаное сиденье.

— Ричард! — проговорила она шепотом, наклонившись к нему так близко, что ее губы касались его уха. — Ну перестань, милый. Я ведь извинилась. — Она легонько укусила его за мочку уха и поджала под себя свои длинные ноги.

Ричард отодвинулся к двери.

— Мария, я отлично знаю, почему нам приходится лизать им задницы.

— Тогда зачем все эти сложности?

Ричард покачал головой.

— Тут дело в Лэддингтоне.

— Но ты ведь знаешь, что нам приходится иметь дело с Эли. Иначе никак.

Нравилось ему это или нет, но Ричард и ему подобные должны были повиноваться Лэддингтону. Другое дело — она. Она сама сделала выбор. И каждый день благодарила судьбу за это. Эли был ее спасителем.

Над Ричардом надо поработать еще чуть-чуть, и все наладится. Она знала его слабое место. Мария скользнула рукой по его ноге и погладила внутреннюю сторону бедра.

— Позволь мне попросить у тебя прошения, — прошептала она, дыша ему прямо в шею, и легонько укусила за подбородок. — Ты ведь знаешь, как я хочу, ...

Конец ознакомительного фрагмента

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную версию.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.