Андрей Столяров
ОСВОБОЖДЕННЫЙ ЭДЕМ

1. НАУЧНО ОБОСНОВАННЫЙ КОНЕЦ СВЕТА

Братство каменных топоров

Представление о цивилизации появилось еще в XVIII веке, однако по-настоящему в историческую науку его ввел Арнольд Дж. Тойнби1[1] для обозначения специфических сущностей, через которые выражает себя история.

Этот термин имеет в современном языке три значения.

Во-первых, под «цивилизацией» мы понимаем глобальную общечеловеческую цивилизацию, зародившуюся вместе с первыми социальными отношениями более миллиона лет назад и существующую по настоящее время. Единство этой цивилизации обеспечивается с одной стороны биологическим единством вида хомо сапиенс, имеющим единую генетику, физиологию, психику, а с другой — едиными, по-видимому, универсальными законами происхождения и развития материального мира.

Во-вторых, под «цивилизациями» мы понимаем исторически сложившиеся сверхкультуры, крупные этнические агломерации, обладающие ярко выраженным своеобразием и объединенные общим ментальным полем. Скажем, «китайская цивилизация», «индийская цивилизация», «российская цивилизация», «северо-американская цивилизация». В этом смысле термин «цивилизация» понимал и сам Тойнби, писавший о рождении и гибели подобных социокультурных образований1. Драматическое взаимодействие их создает сюжет мировой истории.

И, наконец, термином «цивилизация» часто обозначают совокупность материальных и технологических средств, созданных человечеством в процессе его развития. В данном случае «цивилизация», фактически — техносфера, выступает как объектная, вещественная основа существования и в таком качестве противопоставляется совокупности интеллектуальных, художественных и метафизических средств, обозначаемых, в свою очередь, как «культура».

Понятно, что последнее определение скорее метафорическое. Оно отражает вечную оппозицию материального и духовного. Что же касается глобальной человеческой цивилизации, то онтологическое единство ее проявляется уже на самых ранних этапах развития.

В частности, техносфера, «искусственная среда» глобальной цивилизации, которая тоже начала образовываться более миллиона лет назад — с того самого времени, когда архантропы, древнейшие человеческие существа, даже внешне еще не слишком похожие на современного человека, стали пользоваться первыми орудиями труда, строить жилища, — демонстрирует явную технологическую однотипность материальных культур. Те же каменные топоры, позволившие первобытному человеку перейти к активному освоению мира, хоть и возникли независимо друг от друга: в разных местах обитания древних людей, в разные, иногда отстоящие на тысячелетия хронологические периоды, однако при всех отличиях материала и, видимо, способов изготовления представляли собой один и тот же механический инструмент, предназначенный для выполнения сходных технических операций. Ничего принципиально иного человеком создано не было. Аналогичное утверждение можно сделать и в отношении первых копий, глиняной посуды, лука и стрел, меча, сохи, колеса, письменности, позволившей фиксировать опыт, накопленный предыдущими поколениями, то есть в отношении всех крупных исторических инноваций, которые, по замечанию Мераба Мамардашвили, заключали в себе последующий «горизонт возможностей»2. Они точно также возникли в разных местах земли, при разных обстоятельствах, в разное время, но при всем достаточно очевидном несходстве во второстепенных деталях, точно также являли собой единые формы глобальной материальной культуры.

Более того, история поставила уникальный эксперимент, показывающий, что едина не только материальная, но и социальная природа глобальной цивилизации.

Испанцы, высадившиеся в эпоху Великих географических открытий на побережье Южной Америки, были поражены, наткнувшись в дебрях лесов и памп на громадную империю инков, по размерам и численности превосходящую многие империи Старого Света. Причем позднейшие исследования, проведенные уже учеными XX века, показали, что эта империя, Тауантинсуйу (на языке кечуа — «четыре стороны света»), как будто копировала своим устройством древние цивилизации Шумера, Египта, Китая3. Во главе империи стоял Верховный Инка, которому принадлежало все — вплоть до последнего клочка земли, обрабатываемого нищим крестьянином, империя имела изощренную бюрократию в виде армады чиновников, взирающих за порядком, сложную юридическую систему, пронизывающую буквально все стороны общества, систему связи в виде специальных гонцов, передвигающихся по специальным дорогам. Там уже существовало узелковое (веревочное) письмо, вполне пригодное для счета и государственного контроля, и начинало возникать письмо иероглифическое. Даже архитектура в виде ступенчатых пирамид, амфитеатров и крепостей как будто была перенесена сюда из Месопотамии, Древнего Рима или Египта. И если учесть, что до высадки здесь европейцев в XVI веке какие-либо значительные контакты между материками, разобщенными тысячами километров океанских просторов, были исключены, — во всяком случае, мы ничего о таких контактах не знаем, — то остается предполагать, что локальные цивилизации на Земле, даже зарождаясь изолированно, в разных точках планеты, все равно развивались по общей схеме, будто разворачивая во времени единый исторический замысел.

Вряд ли «замысел» этот имеет сугубо провиденциальный характер, представляя собой реализацию божественной воли, как это обычно трактуют мировые религии, или развертывание некой абсолютной идеи, что — уже в светских координатах — предполагает концепция Гегеля. Скорее всего, дело обстоит проще. Единство исторического развития обеспечивается материальным единством Вселенной. А материальное единство Вселенной, в свою очередь, — единством ее физического происхождения.

Если придерживаться теории «Большого Взрыва», утверждающей, что пространство и время возникли из общей (материальной) точки путем ее стремительного расширения (а такая теория с момента открытия реликтового излучения считается подтвержденной), то можно с достаточной долей уверенности полагать, что и все развитие, во всех его формах, порожденное этим «первичным толчком», осуществляется по единым законам. Они должны быть в принципе одинаковыми и для унигенеза, представляющего собой эволюцию нашей Вселенной, и для биогенеза, выраженного развитием всех живых форм на Земле, и для социогенеза — исторической трансформации социальных структур.

Законы эти, конечно, по-разному представительствуют на разных уровнях бытия, они по-разному опосредованы структурами, возникающими на разных этапах развития, и вместе с тем они пронизывают собой всю глобальную онтологию и превращают ее в единый иерархический нарратив.

Подобие локальных цивилизаций, их техногенный и социальный изоморфизм, свидетельствует о том, что такие законы реальны (имеют физический смысл) и значит могут быть сформулированы на языке точных понятий.


Время и Дао

Однако подобие локальных цивилизаций вовсе не означает их полного конфигурационного совпадения. Локальные цивилизации различаются между собой по типам культур, которые, в свою очередь, отражают соответствующий им тип трансценденции.

Под трансценденцией мы в данном случае понимаем комплекс предельных метафизических представлений о происхождении, устройстве и назначении мира, выраженных, как правило, в религиозной форме. Распаковка трансценденции порождает начальные аксиологические координаты и тем самым создает специфику цивилизационного бытия.

На наш взгляд, можно выделить время-ориентированные и дао-ориентированные цивилизации.

Первые опираются на представление о «внешнем боге», то есть боге, существующем вечно, сотворившем наличный мир, который уже с момента возникновения устремлен к своему творцу. В таких цивилизациях рождается «сюжетное время» (К. Ясперс называл его «осевым»), то есть время, образующее не замкнутый цикл, где невозможно определить ни конца, ни начала, а последовательность событий, не имеющих исторического повтора. Таков, в частности мифологический сюжет христианства: сотворение мира — создание человека — жизнь в раю — грехопадение — земная жизнь — второе пришествие — пусть к спасению — Армагеддон — Страшный суд — Конец света, означающий слияние мира с богом. Время здесь, разумеется, все равно течет «из вечности в вечность» и тем не менее имеет очевидную векторную направленность. Это, в свою очередь, порождает представление о прогрессе — последовательном развитии, сознательном преобразовании мира. А все вместе создает так называемую внешнюю трансценденцию. Цивилизация в этом случае становится экстравертной: она непрерывно пытается выйти за пределы самой себя, что выражается, с одной стороны, в постоянной экспансии, пространственном наращивании уже имеющихся цивилизационных структур, а с другой стороны — в «вертикальном развитии», столь же постоянном стремлении выйти на более высокий техносоциальный уровень. Внешней трансценденцией обладает, например, современная западная (европейская, евро-американская) цивилизация, что и обуславливает более высокую, по сравнению с другими мировыми культурами, скорость ее развития. Заметим, что экстравертные цивилизации, как правило, обращены в будущее, а потому подвержены всем неожиданностям, которые оно приносит.

Дао-ориентированные цивилизации обладают совершенно иными качествами. Они опираются не на «внешнего бога», а на «внутреннюю истинность мира», бытующую изначально. Иными словами, — на дао, трансцендентальную сущность, не поддающуюся аналитическому определению. Бог здесь не является, творцом всего. Напротив, он сам порождается миром как воплощение этой истинности. Так был порожден Будда, первоначально являвшийся человеком и ставший богом лишь после внезапного мистического прозрения. Так были частично обожествлены Конфуций и Лао-Цзы, тоже первоначально являвшиеся обычными смертными. Время в подобных цивилизациях остается замкнутым: архаическим, «древним временем» повторяющихся сельскохозяйственных круговоротов. Цикл мог быть расширен до двенадцати или до шестидесяти лет, до двухсот, до трехсот, даже до нескольких тысячелетий, но он все равно оставался циклом, возвращающим бытие к исходной точке. Поэтому представление о развитии в этих цивилизациях выражено довольно слабо. Трансценденция тут устремлена внутрь, к истине, и почти не проявляет себя во внешней экспансии. С точки зрения постороннего наблюдателя, такие интравертные цивилизации выглядят «оцепенелыми». Они не столько осознанно следуют по пути технологического прогресса, сколько побуждаются к тому неумолимым ходом истории. Эти цивилизации обращены не в будущее, а в прошлое, и потому, как правило, не готовы к крупным цивилизационным преобразованиям.

Примером интравертных цивилизаций могут служить культуры Китая, Индии и Японии (по крайней мере до «эпохи Мэйдзи», когда Япония начала инсталлировать в национальный менталитет европейскую трансценденцию), культуры Вьетнама, Кореи, Монголии и некоторых других стран.

Причем для разделения трансценденций имеются веские основания. Разные трансценденции выражают собой разные стороны человеческого сознания. В психике человека одновременно присутствует и коллективное восприятие мира, когда человек практически не осознает своего индивидуального бытия и потому полностью включен в «коллективное бессознательное» (такой тип сознания присущ племенному, первобытному социуму), и наряду с этим — личное восприятие мира, когда человек полностью или частично осознает свое конкретное, неповторимое бытие, и тем самым выделяется из коллектива как самостоятельный индивидуум. В этом случае он уже формирует свои личные интересы, и они не всегда совпадают с коллективными интересами социума.

Расхождение обоих типов сознания, как впрочем и связанное с ними расхождение «двух времен», проявлялось, по-видимому, довольно давно, но цивилизационно начало оформляться лишь в VII–VI вв. до нашей эры, в период, который можно смело назвать «эпохой пророков», потому что тогда в разных регионах Земли практически одновременно, что уже само по себе представляет одну из величайших загадок истории, появились Конфуций и Лао-Цзы в Китае, Заратустра в Средней Азии и Будда в Индии, а правитель Древних Афин Клисфен, пришедший к власти в результате народных волнений, впервые в мире заложил основы демократического правления.

Конфуцианство, даосизм и буддизм, гармонизирующие вселенную за счет подчинения человека текущей реальности, образовали «восточную» (внутреннюю) трансценденцию, основанную на коллективном сознании, и, соответственно, привели к появлению социумов коллективистского (тотального) типа. Государственные интересы в таких социумах всегда преобладают над личными, а человек рассматривается лишь как средство для достижения незыблемой социальной гармонии.

С другой стороны, зороастризм, в котором появились первые представления о линейном времени, как впрочем и об индивидуальном человеческом выборе и личной ответственности вообще, и перешедшие оттуда в христианскую парадигму, соединившись с греческими представлениями о демократии, породил западную (внешнюю)трансценденцию, где гармонизация человека с реальностью достигалась, напротив, за счет подчинения реальности человеку. Это в последствии привело к появлению социумов индивидуалистского (либерального) типа, где права личности ставились выше прав государства, а последующая распаковка этого базисного конструкта породила и структуры демократии, и динамику свободного рынка.

Вместе с тем, экстравертные и интравертные цивилизации вовсе не представляют собой полностью разобщенные, несовпадающие друг с другом ветви эволюции общества. Европейская (западная) трансценденция вполне совместима с государством «тотального типа». Это ярко продемонстрировали мессианские империи Третьего Рейха и СССР, а также недолговечная империя Восходящего солнца, разбуженная именно европейской доктриной развития и прогресса. Локальные цивилизации, как уже говорилось, лишь социализируют разные грани единой человеческой психики, и потому все существующее ныне многообразие больших и малых культур расположено между этими двумя крайними цивилизационными состояниями.

Другое дело, что западная трансценденция социализировалась значительно быстрей, чем восточная. Представление о прогрессе, рождаемое сюжетным временем, в свою очередь порождало сопряжение технических инноваций. В результате они не оставались разрозненно-изолированными, как в восточных культурах, а непрерывно конвергировались европейским сознанием в новое цивилизационное качество.

Китайцы, как известно, изобрели компас почти на тысячу лет раньше, чем он появился в Европе, порох они использовали для устройства праздничных фейерверков задолго до открытия его в XIV веке Бертольдом Шварцем, также очень давно овладели плавкой металлов и составлением карт, а китайские многопалубные корабли, по свидетельству некоторых историков, уже на заре нашей эры могли принимать на борт по тысяче и более человек. Фантастические показатели по сравнению с первыми европейскими морскими судами. И тем не менее, эти дополняющие друг друга технические инновации не были своевременно совмещены, и потому не китайские «клыки» и «драконы» начали географическое освоение мира, а утлые каравеллы Колумба, Магеллана, Писсаро, Васко да Гамы, несущие артиллерию, неизвестную народам Южных морей. Не Китай и не Япония проникли в Северную Америку, до которой им, кстати, плыть было нисколько не труднее, чем из Европы, а английские, французские, голландские и немецкие эмигранты приступили к освоению пустынного — с европейской точки зрения — континента. Китай не сделал попытки продвинуться даже в граничащие с ним районы Южной Сибири, оставив эти территории будущему Российскому государству.

В исторически короткий период Европа колонизировала не только Северную Америку, где ей противостояли слабые в техническом отношении, разрозненные индейские племена, но и Южную Америку, сокрушив могучие империи ацтеков и инков, большую часть Юго-Восточной Азии, включая Индию, почти всю Африку, Ближний Восток и образовала жизнеспособные поселения даже в далекой Австралии.

Эта грандиозная по своим масштабам экспансия представляла собой материализацию специфически европейского «сюжетного» времени. Именно она, выраженная технологически, вывела сначала Европу, а потом и Соединенные Штаты в число лидирующих индустриальных держав, сделала мировую историю по преимуществу европейской и обеспечила опережающее развитие всего христианского цивилизационного ареала.

Не затрагивая сейчас политического измерения данной проблемы, не касаясь ее нравственных или социальных аспектов, можно заметить, что такое опережающее развитие западной цивилизации, ее более быстрое по сравнению с цивилизациями Востока (а ныне — и Юга) прохождение по ступеням прогресса, позволяет рассматривать «западный путь» как своего рода модельный во всемирной истории, как этапы филогенеза, общие для всего человечества.


Золотые ступени

Попытки постичь внутренние законы истории, выделить в хаосе бытия некую логику предпринимались с давних времен. Теорий исторического процесса существует неисчислимое множество. История понималась и как непрерывное нисхождение от совершенного Золотого века к нашему времени (Гесиод, Сенека, Флоренский), и как чередование циклов, которые постоянно сменяют друг друга (Платон, Аристотель, Полибий, Вико), и как линейное продвижение к будущему, основанное на достижениях науки и техники (Европейское Просвещение), и как последовательность особых общественно-экономических состояний, стремящихся к идеалу (марксизм), и как движение вверх по сужающейся спирали (Гегель), и как стягивание, конвергенция всего и вся в единую точку, которая есть бог (Тейяр де Шарден), и как «сумма цивилизаций», переживающих одни и те же стадии возникновения и упадка (Шпенглер, Тойнби), и как взрывы пассионарности, связанные с активностью Солнца (Л. Гумилев).

По сути, это все были описательные концепты, разные фенотипические отражения более глубоких закономерностей. Генетику исторического развития они не затрагивали.

Самые примерные очертания таинственного механизма начали прорисовывать лишь с середины ХХ века, когда был прояснен ряд важных моментов, легших в фундамент последующих теоретических построений.

Прежде всего был осознан векторный характер истории. В свете современных воззрений о происхождении и развитии нашей Вселенной история предстает уже не как хаос случайных событий и фактов, не как кластер пульсаций, которые спонтанно вспыхивают и угасают, не как толща наслаивающихся друг на друга однообразных повторов, а как длительный закономерный процесс, неуклонно разворачивающийся из прошлого в будущее. Собственно, о направленности времени говорил еще Ньютон, считавший, правда, этот факт данностью, не требующей доказательств. Однако лишь понимание принципиальной необратимости процессов развития позволило английскому астрофизику Стивену Хокингу, выражая проблему метафорически, написать о существовании трех «стрел времени». Во-первых, это стрела термодинамическая: направление времени, в котором возрастает беспорядок, то есть увеличивается энтропия. Во-вторых, это стрела психологическая: направление времени, в котором мы помним прошлое, а не будущее. И в-третьих, это стрела космологическая: направление времени, в котором Вселенная расширяется, а не сжимается4.

Векторность истории, впрочем, не означает возрождение «жесткого детерминизма», рассматривающего историческую механику как однозначное, последовательное сцепление причин и следствий. Это, скорее, обобщенная, суммарная векторность, выводящая за скобки «квантовые эффекты» (неопределенность) социального мира.

Векторность также не означает возрождение телеологии. Наличие у истории направления вовсе не влечет за собой обязательного признания цели. История вполне может быть направлена «в никуда», и представление о цели ее — лишь эхо «взгляда из бесконечности».

Другим опорным моментом, позволившим по-иному взглянуть на историю, стала общая теория систем, основы которой в тридцатых годах прошлого века заложил Людвиг фон Берталанфи.

Для нас здесь важны следующие акценты.

Во-первых, под системой понимается целостность, не сводимая к простой сумме ее частей. Система — это структура, дополненная взаимодействием своих элементов. Именно потому, кстати, историю (социогенез) нельзя представлять только как совокупность событий и фактов, следует учитывать и ее «невидимую» функциональную составляющую.

Во-вторых, системы иерархичны: каждая точка системы тоже может рассматриваться как система. Правда, такая система может иметь и нулевую размерность, однако это зависит уже от уровня аналитического рассмотрения.

И в третьих, законы даже очень сложных систем по существу изоморфны, они одинаковы для систем всех видов, типов и классов: химических, физических, биологических, социальных, Сколь бы ни была выражена специфика конкретной системы, онтология ее все равно вырастает из универсальных закономерностей.

Последнее утверждение имеет особенное значение. Оно позволяет, хотя бы отчасти, преодолеть давний разрыв между естественными науками и гуманитарными. Возможно, даже между «точным» (научным) знанием и знанием метафизическим, поскольку любое метафизическое построение тоже является своего рода системой.

Это имеет прямое отношение к социогенезу. Если рассматривать глобальную человеческую цивилизацию именно как систему, подчиняющуюся всем системным законам, а локальные цивилизации, исторические или современные, как условно выделенные подсистемы этой системы, то становится понятной общность, «заданность»5 основных цивилизационных форматов: первоначально она вырастает из системной общности мира, а далее, по мере развития коммуникаций, включается взаимный механизм конвергенции: цивилизации начинают сближаться, воздействуя друг на друга.

Иными словами, локальные цивилизации находятся как бы в поле глобальной (общечеловеческой) цивилизации, которое неизбежно поляризует их собственные параметры. Модельность западной цивилизации, внедрение ее паттернов по всему миру, наблюдаемое сейчас, есть просто следствие более высокого положения Запада в иерархии глобальной цивилизации. Гармонизирующая трансляция идет сверху вниз.

Далее, в развитии сложных систем, независимо от их принадлежности к системам физическим, биологическим или социальным, можно выделить два фундаментальных процесса, взаимодействующих друг с другом и определяющих судьбу каждой системы: дифференциация, то есть непрерывное возрастание внутреннего многообразия, и интеграция, то есть такое же непрерывное сведение этого многообразия в некую целостность. Причем решающее значение имеет баланс. Если преобладает интеграция, система находится в устойчивом состоянии, пусть даже, согласно воззрением синергетики, это состояние устойчивого неравновесия. Если же начинают преобладать процессы дифференциации, то с определенного момента система может утратить свою целостность.

Тогда перед ней открываются три онтологические возможности:

Система гибнет, перестает существовать вообще.

Система разделяется на несколько «дочерних» систем, которые продолжают развитие по тем же законам.

Система трансформируется в некую новую целостность, то есть переходит на более высокий структурный уровень.

Более подробно мы будет говорить об этом несколько позже, а пока заметим, что вторая и третья возможности совместимы. Трансформацию тоже можно рассматривать как образование «дочерней» системы, как такое ее разделение, при котором все версии, кроме единственной, оказываются «пустыми».

Во всяком случае, ясно, что в развитии любой сложной системы, понимаемом, напомним, как процесс векторный, разворачивающийся во времени, можно обозначить периоды целостности, когда система сохраняет свою структурную индивидуальность, и периоды трансформации, когда эта индивидуальность преобразуется. Периоды целостности могут сопровождаться количественным ростом системы, ее масштабированием, экспансией в окружающую среду, однако структурный образ системы, ее функциональный гештальт, остается одним и тем же. Периоды трансформации, напротив, сопровождаются перестройкой всех внутренних структурно-функциональных координат системы, разборкой старых структур и возникновением новых. В классической диалектике это называется переходом количества в качество.

Данный тезис хорошо иллюстрируют известные нам формы развития.

Скажем, унигенез, развитие материальной Вселенной осуществляется одновременно в двух направлениях. Во-первых, экспансия (горизонтальная составляющая): простое распространение уже существующих материальных структур во всем доступном пространстве. Вселенная в этом случае разворачивается как рулон обоев, где сколь угодно сложный рисунок в виде галактик, звезд, планетных систем, тем менее, механически повторяется. И, во-вторых, собственно развитие, (вертикальная составляющая), представляющее собой усложняющуюся и, видимо, необратимую эволюцию материальных форм: Большой взрыв — виртуальное состояние вселенских координат — антропная конфигурация их (та, которая существует сейчас) — образование межзвездного газа — образование из него звезд и галактик — образование планетных систем, спутников, астероидов.

Аналогичная картина наблюдается и в биогенезе. Всякий существующий вид, от амеб до высших приматов, стремится заполнить собой практически все пригодное для него экологическое пространство, и его экспансия, обусловленная, видимо, теми же внутренними причинами, что и экспансия неживой материи, ограничена лишь давлением экологически смежных видов. С другой стороны, вертикальная составляющая биогенеза, то есть то, что мы называем эволюцией растительного и животного мира, также образует ясные структурные фазы (рыбы — амфибии — пресмыкающиеся — птицы — млекопитающие), каждая из которых тоже представляет собой качественно иное по отношению к предыдущему структурное состояние.

Можно полагать, что сходным образом дело обстоит и в социогенезе, то есть в развитии структурно-функциональных форм глобальной человеческой цивилизации. Социомеханика — комплекс представлений об эволюции социальных систем — позволяет рассматривать историю человечества именно как последовательную смену различных цивилизационных фаз6.

Согласно наиболее популярной сейчас доктрине Э. Тоффлера, можно выделить три таких фазы, обладающих собственными параметрами: аграрная, символом которой является мотыга, промышленная, символ которой — сборочный конвейер, информационная, ее символ — компьютер7.

На наш взгляд, это слишком крупные таксономические единицы. Удобнее пользоваться теми историческими периодами, которые в свое время были выделены марксизмом — разумеется, освободив их от идеологической упаковки. Перед аграрной фазой добавить архаическую, которая характеризуется присваивающей экономикой (охота и собирательство), а от самой аграрной фазы, которая у Тоффлера чересчур велика, отделить период Средневековья, где впервые в европейской истории утверждается глобальная трансценденция (христианство).

Тогда последовательность исторических фаз будет выглядеть следующим образом: архаическая фаза (символ — каменный топор), аграрная фаза, заканчивающаяся вместе с античностью, (символы — плуг и меч), фаза средневековья (символ — икона), индустриальная фаза (символы — механизм и машина), информационная фаза, которую иначе можно назвать когнитивной (символ — компьютер).

Символика фаз, конечно, весьма условна. Она отражает лишь знаковую, эмблематическую, «внешнюю» суть каждого исторического периода: то, что является для него наиболее характерным. Однако сами фазы (онтологические периоды) в истории несомненно наличествуют и образуют собой ступени, по которым медленно, но неуклонно продвигается единая человеческая цивилизация.

Причем, поскольку фазы эти структурно несовместимы, поскольку каждая представляет собой самостоятельную функциональную целостность, то и движение между ними носит революционный, скачкообразный характер: практически все наблюдаемые параметры терпят при этом разрыв первого или второго рода — функции, которые описывают эти параметры, теряют либо непрерывность, либо дифференцируемость.

По аналогии с агрегатными превращениями вещества (твердое — жидкое — газообразное — плазменное), известными физике, такой процесс можно назвать фазовым переходом. Суть явления здесь та же самая: «историческое вещество», сохраняя свой первоначальный состав, приобретает иное агрегатное состояние.

Иными словами, фазовый переход представляет собой системную катастрофу: демонтаж практически всех старых цивилизационных структур и возникновение новых. Исторически он означает крушение прежнего социального мироустройства. В координатах обыденного человеческого сознания это как раз и воспринимается как конец света.


Восток и Запад

Используя одно из определений культуры, можно сказать, что цивилизация есть «присущий виду homo внебиологический способ решения общебиологических проблем»8. В силу каких-то причин, сущность которых мы пока обсуждать не будем, вид homo sapiens обрел сознание и тем самым — способность к созданию искусственной, технической и социальной, среды, которая, в свою очередь, начала опосредовать его связи с природным миром.

Так возникла цивилизация.

Ее можно определить как стратегию выживания человечества. Локальные цивилизации — это локальные стратегии, «ограниченные во времени и пространстве»8. Глобальная цивилизация — это, соответственно, стратегия планетарных масштабов, охватывающая собой все человечество.

Причем развертывание подобной стратегии должно, разумеется, подчиняться теореме К. Геделя «о неполноте знания», сформулированной еще в 1931 г. Теорема Геделя, если излагать ее в самых общих чертах, гласит, что любая достаточно сложная математико-логическая система (а такой сложной системой можно считать и цивилизацию) содержит в себе по крайней мере одно утверждение, которое не может быть ни доказано, ни опровергнуто средствами самой системы. Для решения этой проблемы необходимо введение новой аксиоматики, создание метасистемы, в рамках которой данное положение может быть доказано/опровергнуто. Но тогда неизбежно возникнет еще одно утверждение, требующее для своего доказательства системы более высокого уровня.

Фактически, теорема Геделя выражает бесконечность процесса познания, который не может быть остановлен созданием никакой самой общей теории. Применительно же к нашей теме это означает, что перед глобальной цивилизацией, на каком бы уровне развития она ни была, обязательно возникнет проблема, которую существующими средствами решить невозможно. Для преодоления трудности потребуется введение новых технологий, новых социальных идей, то есть переход цивилизации на более высокий системный уровень. Если проблема сугубо внешняя, мы получаем «проекцию Тойнби»: реакцию цивилизации по типу «Вызов — Ответ». Если проблема сугубо внутренняя — «марксистскую проекцию» (противоречие между производительными силами и производственными отношениями). В «эволюционной проекции», выросшей из дарвинизма, мы имеем сочетание обоих факторов: внешнее противоречие создает среда обитания, внутреннее — социальный мутагенез, накопление случайных, ненаправленных социогенетических изменений.

В любом случае, инновационный процесс является обязательным условием выживания цивилизации. Разные исторические периоды, разные целостности отличаются друг от друга именно инноватикой. Принципиальная новизна — это критерий, позволяющий выделять главное, оперировать сущностями истории, выстраивая универсальную механику бытия.

Кратко охарактеризуем с этой точки зрения известные нам цивилизационные статусы.[2]

В архаической фазе основными формами экономической жизни являются собирательство и охота, то есть, стратегический пищевой ресурс добывается обычными для животного мира методами и средствами. Вместе с тем, человек разумный занимает здесь уникальную экологическую нишу «дневного хищника». Это означает, что в связи с некоторыми его физиологическими особенностями, он имеет возможность охотится в светлое время суток. Тем самым он имеет преимущество перед другими крупными хищниками, ведущими в основном ночной образ жизни.

Однако механизм распределения пищи носит в архаической фазе носит уже не животный, а социальный характер. Не случайно некоторые ученые определяют человека разумного именно как единственный биологический вид, представители которого способны делиться добычей. Охотники, образовавшие к этому времени особую профессиональную группу, кормят все племя, по-видимому, без заметных привилегий для «кровных родственников». Это дает возможность не только поддерживать простое существование социума (то есть, «оплачивать» его атрибутивные функции — познание, обучение, управление), но и совершенствовать имеющиеся хозяйственные механизмы. Постепенно охота — сугубо животный способ обеспечения жизни — становится лишь вершиной общественного экономического айсберга. В распоряжение первобытных людей поступают все более и более совершенные орудия труда — с этой точки зрения «кровью» архаической присваивающей экономики являются обработанные кремни. Усложняются способы охоты и способы управления ею, деятельность охотников получает особую «магическую» поддержку. А это, в свою очередь, приводит к первичному зарождению религии и искусства.

Меняется место человека и в трофической пирамиде. Как субъект охоты он еще остается животным, подверженным всем рискам такого образа жизни, но он уже перестает быть пассивным объектом ее и это принципиально меняет его отношение к миру. Социальная система, даже в самом начальном виде «первобытного стада», реагирует на любую агрессию практически как единое целое, а такое «целое» оказывается хищникам не по зубам. В результате в архаической фазе человек выпадает почти из всех пищевых цепей: он перестает рассматриваться как значимый пищевой ресурс даже наиболее крупными хищниками. Более того, со временем эти хищники сами оказываются объектом охоты первобытных людей.

Иными словами, в этот период человек совершает восхождение на вершину трофической пирамиды. Он превращает все компоненты текущей экосистемы в свой пищевой ресурс и из «дневного хищника» превращается в «хищника абсолютного». Такие «хищники», например зоопланктон, стрекозы, плотоядные динозавры, способны «проедать» экосистему насквозь, разрушая ее или, по крайней мере, выводя из состояния равновесия9.

Демографическая статистика архаической фазы в небольших временных интервалах имеет колебательную природу, характерную в основном для видов — компонентов стабильных экосистем. Если же усреднить динамику по временам порядка нескольких тысячелетий, то обнаруживается чрезвычайно медленный, но стабильный линейный рост: в природе такие решения демографических уравнений встречаются, однако как очень редкое исключение.

Характерные скорости перемещений (людей, материальных объектов, информации) соответствуют в архаическую эпоху скорости идущего человека. То есть, они составляют около 30 км в сутки. Характерные энергии производства определяются теплотой сгорания дерева.

Архаическая трансценденция была представлена анимизмом, верой в потусторонний мир, населенный духами, управляющими всеми явлениями материального мира. Повлиять на духов можно было с помощью магии, поэтому вся реальность архаической фазы была магической: для каждого явления существовала своя причина, которая никак не соотносилась с другими. Безраздельно господствовало коллективное сознание: человек не осознавал своего индивидуального бытия; изгнание из социальной общности было хуже, чем смерть, которая воспринималась лишь как естественный переход в «мир предков». Соответственно господствовала коллективная собственность и коллективный способ распределения общественного продукта: каждый член племени имел право на свою долю уже в силу самой принадлежности к данной организованности. Выражением той же коллективной формы сознания являлся промискуитет и относительная племенная общность потомства.

Фактически, в течение всей архаической фазы человек лишь выделяется из природного мира, порождая в результате этого выделения искусственную среду, которая позже предстанет в качестве цивилизации.

В аграрной фазе развития, переход к которой можно датировать примерно 9–7 тысячелетиями до нашей эры, основные системы хозяйствования претерпевают принципиальные изменения. Здесь наряду с охотой и собирательством уже развиваются земледелие и скотоводство, то есть экономика из присваивающей становится производящей. Это переводит социум на более безопасный уровень существования и создает условия для выживания даже больных и слабых членов социального коллектива. Последнее имеет колоссальное значение для цивилизации, так как именно физически не слишком совершенные индивидуумы, видимо в порядке компенсации за это несовершенство, обеспечивают, как правило, интеллектуальный прогресс. Именно здесь зарождается вектор интеллектуализации мира, который уже в наше время приобретает глобальный, планетарный характер. Человек в аграрной фазе окончательно выпадает из трофической пирамиды: он перестает быть как пищей, так в значительной степени и охотником. И если придерживаться прежней «зоологической» терминологии, то из «абсолютного хищника» он превращается в «хищника тотального», использующего для развития и жизнеобеспечения практически всю живую и неживую природу.

Соответственно, и демографическая динамика выходит здесь на экспоненциальный участок. Очень быстро — а в рамках исторического хронометража вообще мгновенно — вид homo sapiens распространяется по всем земным территориям, по всем географическим зонам, по всем континентам — за исключением лишь Антарктиды и некоторых пустынь.

Существенно увеличиваются и характерные скорости передвижения. В аграрной фазе они определяются возможностью лошади или суточным пробегом парусного корабля и достигают примерно 150 километров в сутки. Энергетика, правда, в основном остается на «дровяном» уровне, однако в металлургии (плавка металлов уже известна) достаточно широко применяется и каменный уголь.

«Кровью» мировой экономики становится зерно, которое одновременно представляет собой и основной предмет мировой торговли.

Социальные системы, находящиеся в этой фазе, становятся «теоретически и практически самодовлеющими», они вытесняют или преобразовывают классические природные экосистемы, формируя в них новый управляющий уровень. Особенно хорошо это демонстрируют древнейшие цивилизации Шумера, Аккада, Египта, Месопотамии, фактически, представляющие собой «замкнутые вселенные». Социализация коллективного сознания достигает здесь крайних пределов. Государство, являющееся ее технологическим выражением, проникает во все сферы жизни. Не остается ничего частного, ничего личного. Все, что человек имеет, все, чем он живет, впрочем, как и он сам, принадлежит высшей власти.

С другой стороны, уникальная ситуация сложилась в зоне Средиземноморья, образованной пересечением трех континентальных пространств: Европейского, Азиатского и Африканского. «Огромная территория, идеально приспособленная для возникновения земледелия, городов, государств… протянулась на тысячи километров от Гибралтара до Южного Китая… Здесь ландшафтно-климатическое разнообразие, наличие относительно изолированных больших пространств и потенциальных каналов коммуникаций между этими локальными зонами создавало возможности для формирования отдельных цивилизаций — то есть задавало требуемый для развития уровень разнообразия цивилизационных стратегий. Причем, уровень изолированности этих цивилизаций был оптимальным. Они достаточно выделялись в силу действия географических и ландшафтно-климатических факторов, для того чтобы спокойно формироваться и развиваться, но не были изолированы полностью, что блокирует поступательное развитие»10.

Центром избыточного многообразия стала Древняя Греция, где наложение различных социокультурных конфигураций, конкурирующих между собой, не позволяло утвердиться ни одной из них окончательно, а потому за исторически короткий период были опробованы различные стратегии социального бытия — и в политическом плане: власть одного (монархия, тирания) — власть избранного меньшинства (аристократия, олигархия) — власть большинства (демократия) со всеми возможными их вариантами, так и в плане всех социальных статусов: раб — метек (иностранец, вольноотпущенник) — подданный — гражданин. Это, в свою очередь, привело к осознанию человека как самостоятельной личности и закреплению за ним личных прав: политических, социальных, экономических. То есть произошло разделение Востока и Запада, что мировоззренчески было закреплено христианством.

В общем, если подвести некоторые итоги, то можно сказать, что в течение аграрной фазы человек стал «менее биологичен»: вокруг него образовались оболочки цивилизации, техносфера и социосфера, искусственная среда, «вторая реальность», в которой он с этого времени и начал существовать, а кроме того среди мировых религий выделилась европейская трансценденция, сформировавшая цивилизацию нового типа, цивилизацию, устремленную не в прошлое, а в будущее, и потому начавшую быстрее других двигаться по ступеням прогресса.

Средневековая фаза развития, которая обычно укладывается историками в период от V века нашей эры (крушение Римского мира) до конца XVI — середины XVII вв., достаточно хорошо изучена и потому мы не будем останавливаться на ней подробно. Заметим только, что в экономических координатах она, фактически, представляет собой второе издание аграрной фазы: колонат, характерный для экономики поздней античности, мало чем отличается от феода, основной хозяйственной единицы Средневековой Европы. «Кровью» экономики по-прежнему остается зерно, а технологические параметры — скорость коммуникаций, промышленные температуры — держатся на прежнем уровне.

То есть, техносфера, как впрочем и социосфера, цивилизации меняется мало. В качестве инновации здесь можно рассматривать лишь появление средневекового города, специфической техносоциальной среды, которая в дальнейшем приобретет доминирующий характер.

Главное отличие средневековой фазы от предшествующей аграрной заключено в господствующей трансценденции. Христианство в эту эпоху, пройдя ряд метафизических осцилляций, когда различные его конфигурации, позже названные ересями (монофизиты, монофелиты, ариане, несториане), сменяли друг друга с калейдоскопической быстротой, утвердилось в ортодоксальном формате и стало единой религией европейского Средневековья. Образовался колоссальный по своим размерам Католический мир, который в соответствие с экстравертной природой христианской цивилизации начал немедленную экспансию в окружающее пространство. Крестовые походы XI–XIII веков охватили громадные территории тогдашнего мира. Фактически, это была первая попытка унифицировать Ойкумену по единому (христианскому) образцу и хотя политически она закончилась сокрушительной неудачей: в 1244 г. пал Иерусалим, а в 1453 г. — Константинополь, цивилизационное значение крестовых походов было огромно: они транслировали в европейское сознание мировоззренческую гетерогенность иного исторического бытия, которая позже проявила себя и в экономике, и в социальных отношений, и в религии.

Другим принципиальным отличием Средневековья стало появление европейской науки, то есть системы целенаправленного накопления знаний. Причем, помимо принципа конвергенции (сопряжения инноваций), породившего европейский прогресс, был осознан и принцип верификации — проверки знаний опытным, экспериментальным путем. Знание таким образом разделялось на «истинное» и «ложное», «научное», соответствующие «объективной действительности» и «ненаучное», мистическое, религиозное, художественное, имеющее субъективный характер. Наука стала не просто структурной (производительной) силой, непосредственно воздействующей на реальность, она переняла у религии одно из ее главных качеств — универсализм, функцию объяснения мира как целого. Мир переставал быть сакральным, он становился материалом для оперативного конструирования. Светское мировоззрение вытесняло религию из всех сфер бытия.

В общем, сформировалось то, что позже будет названо европейской или западной цивилизацией.

И, наконец, на последнем отрезке «шкалы времен», если, конечно, воспринимать ее в полном масштабе — от палеолита до наступившего третьего тысячелетия, почти у белого края, который обозначает собой неведомое грядущее, располагается современная нам индустриальная фаза.

Данный цивилизационный период следует рассмотреть отдельно.


Это сладкое слово «свобода»

Кратковременность индустриальной фазы, наша погруженность в ее смысловое пространство препятствует выделению наиболее существенных черт индустриального мира. Трудно даже определить его хронологические границы. В самом деле, что считать началом Нового времени? Эпоху крестовых походов, впервые обозначившую европейскую (евро-христианскую) общность? «Битву золотых шпор» 1302 г., продемонстрировавшую опять-таки впервые в Средневековье преимущества «народной» пехоты над тяжелой рыцарской конницей: это привело к массовому производству унифицированного (пехотного), а не индивидуального (рыцарского) вооружения и дало колоссальный толчок развитию европейской промышленности. Революцию в Нидерландах? Революцию в Англии? Великую Французскую Революцию, передавшую власть третьему (промышленному) сословию? Открытие Американского континента? Создание гелиоцентрической системы мира, возвестившей, что отныне Земля не является центром Вселенной? Или, может быть, в данной формулировке вопрос вообще лишен смысла?

Причем, заметим, что все перечисленные «реперные события» относятся исключительно к европейской истории. Означает ли это, что индустриальная фаза ограничена только одной, именно — европейской цивилизацией? Являются ли модернизированные экономики Японии, Китая, Малайзии лишь отражением западной экономики, неизменной для всех, или же эти страны (а равно — Иран, Индия, Бразилия, Пакистан) самостоятельно выходят на индустриальный уровень, создавая свои собственные, «не европейские» промышленные культуры?

Ответы на эти вопросы будут даны несколько позже. А пока заметим, что фазовый переход между двумя принципиально различными состояниями единой глобальной цивилизации не представляет собой черту, которую можно было бы провести поперек истории, но довольно длительный интервал — в десятки, сотни, а на заре человечества даже в тысячи лет, вмещающий в себя множество «поворотных» событий. И если уж говорить о знаковом рубеже нового индустриального мира, то в качестве такового, по-видимому, можно рассматривать 31 октября 1517 года, когда августинский монах Мартин Лютер прибил на воротах виттенбергской Замковой церкви свои 95 тезисов против индульгенций.

Это, на наш взгляд, вполне допустимо. Преобразование христианской трансценденции из католической в протестантскую имело колоссальное значение для европейской цивилизации. Протестантизм вывел за скобки всю католическую обрядность — унифицированный за предыдущие полторы тысячи лет способ обращения человека к богу. Отныне церковь не стояла между богом и человеком, и любой верующий мог определять сам каким образом совмещать личную экзистенцию с мистической вертикалью. Это, в свою очередь, породило пространство личной свободы, которое начало стремительно разворачиваться по всем цивилизационным осям.

Прежде всего появилась свободная, рыночная экономика. Интересно, что ранее данного феномена в истории не было. Великие деспотии Востока и Юга — Древний Шумер, Древний Египет, Древний Вавилон, Древний Китай — будучи выражением коллективной (тоталитарной) психики, самым тираническим образом регламентировали не только хозяйственную, но и бытовую деятельность своих подданных. В этих ранних цивилизациях у человека в принципе не было ничего своего: и земля, которую он обрабатывал, и результаты его труда, и его дом, и он сам принадлежали государству в лице обожествленного деспота. Подлинный рынок в глубокой древности возникнуть не мог, потому что тогда государству пришлось бы торговать самому с собой. Несколько лучше ситуация складывалась в Древней Греции, которая впрочем большого влияния на экономику Ойкумены не оказывала, и в Древнем Риме, где, однако, государственное регулирование тоже покрывало собой большую часть экономических отношений. А Средневековье с его изощренной цеховой обрядностью опять довело экономику до крайности степени формализма. Фактически, большая часть усилий вкладывалась не в производство, а в исполнение множества нелепых предписаний и ограничений.

Собственно рынок как стихийная сила, регулирующая экономику, образовался лишь после распада Католического мира — в результате религиозных войн и духовного освобождения человека.

Наиболее благоприятные условия для такого развития сложились на Северо-Американском континенте. В отличие от Европы, где даже после образования мощного Протестантского мира, человек все равно был погружен в незыблемые координаты прошлого, которые форматировали, а в сущности ограничивали его жизнедеятельность, первые поселенцы на пустынных землях Нового света оказывались людьми «без корней», людьми, фактически, «без законов», людьми в новом мире, который даже еще не был назван. Здесь все нужно было начинать с чистой страницы: устанавливать правила, по которым придется существовать, создавать и организовывать власть, строить дома, молиться, растить детей. «Много места и много свободы… край сильных, не обремененных воспоминаниями молодых людей»11.

Именно таким образом строилась и первоначальная американская экономика. Она исходила не из традиций, которые были порождены сомнительными трансцендентными смыслами, практически не переводимыми в сферу материальных благ, а из вещественной пользы, определяемой, прежде всего, земными потребностями человека. «Вырвавшись на свободу, колонизаторы не только заменили землю с корнями предков на пустынные и безымянные земли, но и поменяли… небо с сияющим Иисусом на холодный космос, который управляется прагматическим богом, приветствующим труд и здравый смысл»11. Это была поистине «новая» экономика, и темпы роста ее ограничивались лишь темпом человеческой жизни. Отсутствие накладных, «духовных» и «социальных», расходов сделало ее одной из самых производительных экономик мира, а наличие громадных неосвоенных территорий позволило ей развиваться свободно, то есть наиболее естественным образом. Вероятно, ранее ни одна экономика мира не находилась в таких благоприятных условиях, и, вероятно, более никогда история не ставила подобный эксперимент, овеществивший экономическую свободу в форме прогресса. Как будто включился мощный мотор, сразу же увеличивший скорость развития всей Западной цивилизации.

Другим завоеванием индустриальной фазы стало национальное государство. Провозглашение принципа «каждой земле — свою веру», непосредственно вытекавшего из протестантского представления о религиозной свободе, привело сначала к суверенитету культур (в ту эпоху существовавших исключительно в религиозной форме), а затем — и к суверенитету территорий, на которых эти культуры господствуют. Национальное государство стало счетной единицей Нового времени. Из кипящей динамики Средневековья, где государственные образования возникали и распадались, фактически, по воле случая, человечество перешло в относительную статику индустриального мира, где субъектность государства, а не правителя была закреплена международными соглашениями.

Причем на уровне отдельного человека тот же принцип свободы, инсталлированный Реформацией, породил западное представление о суверенитете личности — о наличии у человека врожденных, неотчуждаемых прав, которые любое государство обязано принимать во внимание. А социальная распаковка либерализма, длившаяся около двух столетий, привела к утверждению как демократии, механизма добровольного делегирования части этих прав органам управления, так и к кристаллизации их в виде соответствующих законов. Заметим, что тут же возникло и базовое противоречие социума: между правами личности и правами самого государства. Это противоречие породило множество конфликтов ХХ века и начинает обретать парадоксальное разрешение лишь сейчас, в начале третьего тысячелетия.

Тем не менее, в течение индустриальной фазы была сформирована развитая социосфера: совокупность формализованных технологий, поддерживающих в цивилизации динамическое равновесие.

Примерно такую же трансформацию претерпела и техносфера. Европейская наука, став в этот период структурной (производительной) силой, непосредственно воздействующей на реальность, резко ускорила сугубо техническое развитие. Были созданы концепции, связывающие различные области знаний, и за счет этого реализованы невозможные в природе процессы с управляемым превращением тепловой энергии в механическую. Резко возросли характерные скорости физических перемещений (до нескольких тысяч километров в сутки) и скорость передачи информации (практически мгновенно). Характерные энергии стали определяться теплотой сгорания нефти (до 40 МДж/кг), а в конце индустриальной фазы — температурами ядерных реакций. Соответственно, «кровью» экономики здесь является уже не зерно, а энергоносители: на первоначальном этапе — каменный уголь, а далее, по мере развития промышленности, — нефть и газ. Эмблемами фазы становятся не мотыга и плуг, а железные дороги и морские суда.

В исторически короткое время западная цивилизация прошла стадию механического (мануфактурного) производства и перешла в стадию производства машинного. Это привело к невиданной ранее концентрации населения и появлению сверхгородов, мегаполисов: специфической техносоциальной среды, имеющей собственную онтологическую размерность. Если в аграрной фазе общество, не способное обеспечивать себя продовольствием, как правило, было обречено, то в индустриальной фазе такое общество уже могло неограниченно долго поддерживать свое существование за счет внешней торговли. Правда, это требовало соблюдение ряда условий, в частности — наличия высокого экспортного потенциала, мощных вооруженных сил, обеспечивающих соблюдение «правил игры», и строго очерченной позиции в мировой системе торговли. Тем самым индустриальная фаза подразумевает, по крайней мере, одно глобальное измерение — возникновение общепланетной системы обмена. Это, в свою очередь, означает неизбежность появления мировой валюты (или валют), соответствующих расчетных центров и плотной коммуникационной сети.

Более того, поскольку в этой фазе зерновая зависимость индустриальных стран резко ослабевает, социальные системы их теряют непосредственную связь с текущей экологической ситуацией. Они обретают функцию пользователя глобальной природной среды. Так, Великобритания в XIX веке превращает свои территориальные биоценозы в свалку отходов промышленности, почти полностью обеспечивая население за счет внешней торговли: она везет хлеб и шерсть из Австралии, чайный лист — из Китая, получает мясо из Аргентины, а вина — из Франции.

В масштабах истории это означает, что человек в данной фазе становится верхним управляющим уровнем глобального биогеоценоза. Что же до локальных экосистем, которые не имеют прямой жизненной ценности, то он может либо уничтожать их, если они мешают, либо трансформировать (заново создавать) по мере необходимости. То есть происходит неизбежное онтологическое замещение: как ранее аграрный сектор по мере становления вытеснял сектор первобытный (охотничий), так теперь промышленная среда вытесняет среду аграрную. Во всяком случае, преобразует ее, ставя в зависимое, подчиненное положение.

Фактически, техносфера приобретает глобальный характер. Смыкаясь с социосферой, которая также наращивает свое бытийное измерение, она образует полностью искусственную среду, искусственную реальность, которая отделяет теперь человека от породившей его природной стихии.

Соответственно меняется и сам человек. Индустриальная фаза требует от него весьма специфических навыков: умения выживать в «человеческом муравейнике», обладающем повышенной агрессивностью, умения взаимодействовать с машинами и технологиями, зачастую чрезвычайно опасными, умения играть социальную (профессиональную) роль, заданную внешними контурами управления. Человек индустриальный, человек, с рождения и до смерти живущий исключительно в рукотворной среде, еще сохраняет, разумеется, инстинкты биологического существа, но теперь преобразует их в формы очень далекие от биологии. Это хорошо демонстрирует «индустриальная» демографическая динамика. Принято считать, что она имеет четкий экспоненциальный характер, то есть численность населения в индустриальной фазе развития должна со временем возрастать. Суммарно, в планетарном масштабе, так именно и происходит. Однако, стойкая корреляция между промышленным переворотом в той или иной стране и последующим резким снижением в ней рождаемости наталкивает на вывод, что для индустриальной фазы характерна демографическая стагнация. Видимо, в человеке ослабевает один из главных животных инстинктов — инстинкт размножения.

Таков главный итог индустриальной фазы: формирование мощной техносоциальной среды, в которой вынужден теперь обитать вид homo sapiens. Человек в известной мере освободился от деспотии природы, но превратился в вассала искусственного, рукотворного мира, обладающего ничуть не меньшими деспотическими характеристиками.

Теневая изнанка индустриализма стала особенно очевидной в конце ХХ века.


Опять неолит

Вернемся к начальным цивилизационным периодам — архаическому и аграрному. Фазовый переход между ними получил название неолитической революции. Суть ее, как уже говорилось, состояла в замещении присваивающей экономики, основанной на собирательстве и охоте, экономикой производящей, основанной на земледелии и скотоводстве.

Это вызвало действительно революционные преобразования бытия. Впервые в истории человек, по выражению Г. Чайлда, «приступил к сотрудничеству с природой»12. Экологическая ниша вида homo sapiens значительно расширилась, а вместимость территорий для проживающего на них населения возросла на один, на два, а со временем даже на три порядка13.

Существенно изменилась психологическая и структурная организация социума. Чтобы поддерживать непрерывный сельскохозяйственный или скотоводческий цикл, то есть соотносить его с реальными климатическими и природными изменениями, был необходим широкий охват причинно-следственных связей, и возникновение нового социального репертуара. «Воинам» теперь стало выгоднее охранять сельскохозяйственных «производителей», изымая у них излишки продукции, чем истреблять их или сгонять с земли, а «производителям», в свою очередь, стало выгоднее пользоваться защитой «воинов», откупаясь от них частью продукции, нежели покидать свои земли или гибнуть в сражениях. Возникли формы «коллективной эксплуатации», симбиоза «воинственных» и «мирных» племен, которые постепенно вытеснили нормативный геноцид палеолита13. Теперь даже в самых жестоких войнах «физическое устранение (противника — АС) становится скорее исключением или, во всяком случае, второстепенным фактором… Тем более, когда речь идет об одинаково стойких и активным народах, которые медленно взаимопроникают при длительном давлении друг на друга»14. «Люди впервые в истории научились регулярно встречаться с незнакомцами, не пытаясь их убить»15.

Центральным процессом, цивилизационным трендом, который дал начало преобразованиям неолита, явилось изобретение «оружия дальнего действия»: сначала копий и дротиков, а затем — лука и стрел. Значение этих технологических инноваций трудно переоценить. Опять таки впервые в истории человек получил возможность добывать пищу в количествах больших, чем необходимо для покрытия ежедневных потребностей. Значит, высвобождалось время, которое можно было использовать по собственному усмотрению, и энергия этого «освобожденного времени» начала постепенно материализоваться в религию, культуру, науку.

Вместе с тем, тот же технологический тренд вызвал громадный антропогенный кризис, который поставил раннее человечество буквально на грань вымирания.

«Археологам открываются следы настоящей охотничьей вакханалии верхнего палеолита. Если природные хищники, в силу установившихся естественных балансов, способны, как правило, добывать только больных и ослабленных особей, то оснащенный охотник имел возможность (и желание) убивать самых сильных и самых красивых животных, причем в количестве, далеко превосходящем биологические потребности. Обнаружены целые «антропогенные» кладбища диких животных, большая часть мяса которых не была использована людьми… Жилища из мамонтовых костей строились с превышением конструктивной необходимости, с претензией на то, что теперь называется словом «роскошь». На строительство одного жилища расходовались кости от 30 до 40 взрослых мамонтов плюс множество черепов новорожденных мамонтят, которые использовались в качестве подпорок и, видимо, в ритуальных целях. Около жилища иногда располагались ямы-кладовые мамонтовых костей… Загонная охота приводила к ежегодному поголовному истреблению стад.

По мнению многих палеонтологов, активность человека стала решающим фактором исчезновения с лица Земли мамонтов и целого ряда других животных. Могучие охотники верхнего палеолита впервые проникли на территорию Америки, быстро распространились от Аляски до Огненной Земли, полностью истребив всех крупных животных, в том числе слонов и верблюдов — стада, никогда прежде не встречавшиеся с гоминидами и не выработавшие навыки избегания этих опаснейших хищников. Истреблением мегафауны сопровождалось и появление людей в Океании и Австралии…

Присваивающее хозяйство зашло в тупик. Природа не могла бесконечно выдерживать давление со стороны столь бесконтрольного агрессора. Неограниченная эксплуатация ресурсов привела к их истощению, разрушению биоценозов и обострению межплеменной конкуренции… Население средних широт планеты сократилось в 8 — 10 раз»13.

На языке социомеханики это означает, что возникший внутри архаической фазы цивилизационный тренд (в данном случае — появление «оружия дальнего действия») оказался несовместимым с базисными структурными принципами этой фазы («вписанностью» первобытного человека в глобальную планетную экологию), что привело к системному кризису данной фазы и структурной ее перестройке, которая обрела характер экологической катастрофы.

Разрешение базисных противоречий породило новую цивилизационную фазу. Неожиданную жизнеспособность проявили сельскохозяйственные культуры, ранее находившиеся на периферии цивилизационного бытия. Они быстро (конечно, по историческим меркам) продвинулись в освободившееся пространство, и система — глобальная человеческая цивилизация — перешла из абсолютного прошлого в абсолютное будущее.

Аналогичную картину мы наблюдаем при переходе от аграрной фазы к средневековой. Распад громадной Римской империи, охватывавшей в период расцвета практически всю европейскую Ойкумену вместе со смежными областями Азии и Северной Африки, тоже представлял собой цивилизационную катастрофу. На месте римского космоса воцарился варварский хаос, племена и народы, подхваченные ветром истории, потекли по континентальным пространствам, множество достижений античного разума было утрачено и весь процветающий регион надолго погрузился во тьму.

Напомним, что смены экономических параметров при этом не произошло. Средневековая фаза осталась аграрной — как совокупность всех тех сельскохозяйственных и ремесленных технологий, которые были известны еще поздней античности. Однако произошла смена господствующей трансценденции. Христианский монотеизм стал вытеснять избыточное языческое многобожество. Появился метафизический источник («внешний бог» христианства), который начал постепенно унифицировать мир, превращая племенное многообразие раннего Средневековья в единую европейскую цивилизацию.

Христианский тренд таким образом обозначил собой принципиальную цивилизационную новизну.

И то же самое наблюдается при переходе от Средневековья к Новому времени. Генеральным трендом, разделившим собою эпохи, в этом случае явилось возникновение протестантского религиозного мировоззрения, декларировавшего, по крайней мере на начальных своих этапах, непосредственное сопряжение человека и бога.

Протестантский тренд, разложенный на две составляющих, также оказался несовместимым со структурными принципами текущей цивилизационной фазы. В социальном плане, отвергая посредничество католической церкви, данный тренд провозглашал свободу вероисповеданий, трансформировавшуюся впоследствии в свободу личности, которая была юридически закреплена в гражданских правах, а в плане экономическом, объявляя профессиональный (личный) успех благоволением божьим, он отвергал также и складывавшуюся столетиями, средневековую «цеховую» организацию экономики. Это привело, как мы уже говорили, к свободным, рыночным отношениям и формированию экономики либерального типа.

Острый системный кризис, выразившийся в движении Реформации, также явился для Средневековой Европы катастрофой глобальных масштабов. Религиозные войны, ереси, революции, феодальные распри, городские и крестьянские мятежи, охватили большую часть европейского континента. Относительный порядок вновь сменился цивилизационным хаосом, продолжавшимся почти полтора столетия и поглотившем многие миллионы жизней. Свою лепту сюда внесли и эпидемии чумы, «черной смерти», масштабированные концентрацией населения в городах. Последствия для европейской цивилизации, возможно, были бы еще сильнее, если бы не начавшаяся примерно в тот же период эмиграция наиболее пассионарных религиозных страт в недавно открытую Северную Америку. Только это, видимо, несколько понизило социальную температуру Европы и позволило направить стихию преобразований в единое русло.


В зеркале прошлого

Вывод напрашивается сам собой. Главным признаком, свидетельствующим о завершении определенной фазы исторического развития, о завершении периода целостности, периода устойчивости цивилизации, является возникновение мощных спонтанных трендов, принципиально несовместимых с существующими базисными структурами. Инсталляция таких трендов в реальность означает системную катастрофу: тотальную онтологическую деконструкцию, формирование нового цивилизационного состояния.

Очевидно, что все эти характеристики применимы и к нынешней ситуации.

В настоящее время можно выделить сразу два мощных тренда, которые обеспечивают переход нашей цивилизации на новый системный уровень.

Во-первых, это революция в информатике, позволяющая оперировать громадными массивами знаний и выдвигающая на подиум экономики не товарное (индустриальное), а интеллектуальное (информационное) производство. Технологии «мгновенных контактов», поддерживаемые Интернетом, вызывают к жизни, с одной стороны, такое явление как глобализация (тотальная унификация мира), а с другой стороны — возможность управлять «большими процессами» в реальном времени. Это, в свою очередь, приводит к непрерывным преобразованиям многих цивилизационных структур и «почти мгновенной», с точки зрения обыденного сознания, смене социальных и экономических конфигураций. Виртуализация мира, сопровождающая этот процесс, представляет собой основу для создания всеобщей «иллюзорной реальности».

А во-вторых, это революция в биологии, порождающая методами клонирования, культивирования и генной инженерии пластичность самого вида «человека разумного»: отрыв современного человека от некоторых присущих ему изначально биологических свойств и приобретение им ряда качеств «нечеловеческого» характера. Как следствие начинается размывание фундаментальных антропоморфных характеристик, поддерживавших до сего момента привычный цивилизационный формат. Меняется само представление о человеке. Вид homo sapiens, сложившийся в кроманьонские времена, еще, разумеется, остается «sapiens», но чем дальше, тем больше перестает быть собственно «homo».

Заметим, что обе лидирующие тенденции являются комплементарными: революция в биологии невозможна без прогрессивных информационных методик, позволяющих во всей полноте моделировать сверхсложные биологические процессы, а дальнейшее продвижение в области информатики, в свою очередь, оказывается затруднительным без соответствующего преобразования человека. Вид homo sapiens вынужден приспосабливаться к требованиям новой «информационной среды», которая требует от него принципиально иных биологических характеристик. В противном случае инфосфера, стремительно складывающаяся в последние десятилетия, приобретет автономность, на которую она в какой-то мере претендует уже сейчас, и образует недоступные для человеческого сознания области существования.

То есть, оба тренда представляют собой, по сути, единый процесс, от развертывания которого в текущей реальности зависит будущее.

Его можно назвать когнитивным трендом.

Когнитивный тренд однозначно свидетельствует о том, что индустриальная фаза развития завершена и мы вступаем в период ее спонтанного демонтажа.

Мы вступаем в период цивилизационного хаоса.

Это проявляется на всех уровнях индустриальной реальности. Метафизический хаос обнаруживает себя как появление в современности множества экзотических течений и сект — от религиозного «Белого братства» до движения антиглобалистов. Данная ситуация соответствует множественности религиозных течений, расплавлявших католицизм в позднем Средневековье. Социальный и экономический хаос представлен, согласно определению аналитиков, «областями демодернизации»16 — целыми регионами, где современность редуцируется до архаических, родоплеменных форм хозяйствования: Афганистан, Чечня, Ирак, Нигерия, Сомали. Это тоже вполне соответствует цивилизационной редукции, которую когда-то переживала Европа — и после крушения Римской империи, и во времена Реформации. Этнический хаос можно диагностировать по громадным антропотокам, перемещающим сейчас миллионы людей с континента на континент. Аналогии здесь — миграция первобытных племен в период неолитической революции, «великое переселение народов» при переходе от античности к Средневековью, экспансия в Новый свет при трансформации средневековой фазы в индустриальную.

Нынешний фазовый переход, как в зеркале, отражает фазовые переходы прошлого.

Более того, в связи с формированием техносферы, он отягощен еще и таким явлением как технологический хаос, который проявляет себя в нарастании динамики техногенных катастроф: увеличении их частоты, масштабности, количества жертв. Технохаос, спонтанная деструкция техносферы, становится сейчас одной из главных опасностей.

Собственно, ничего нового мы не утверждаем. Представления о том, что мир (космос, целостность, упорядоченная реальность) возникает из хаоса, существовали еще в глубокой древности. Они закреплены в мифах многих народов. Уже древнекитайская космогония рассматривает вселенское бытие как чередование двух антагонистических состояний, Инь и Ян, последовательно сменяющих друг друга. Примерно о таком же чередовании говорит и древнегреческая философия (Гераклит, Платон, Эмпедокл). Причем, в каждом цикле происходит обязательное пересотворение мира: переход через хаос от одной целостности к другой. Применительно же к европейской истории идею цикличности как чередования хаоса и порядка высказывал еще Джамбаттиста Вико на рубеже XVII–XVIII веков, разделивший генезис наций (цивилизации) на три грандиозных эпохи: эпоха богов, эпоха героев, эпоха обычных людей. Причем каждый цикл завершался всеобщим кризисом и распадом.

Что же касается современных представлений о развитии сложных систем, то здесь хаос рассматривается как обязательная составляющая системного онтогенеза.

Это, впрочем, понятно.

Чтобы «жить», система должна время от времени «умирать».

Другое дело, когда эти отвлеченные рассуждения о «периодах трансформации», о «системных кризисах», о «прохождении через хаос» неожиданно проецируются на современность. Тогда вдруг оказывается, что выщербленные песками древнеегипетские пирамиды, развалины Акрополя и Парфенона, разглядываемые туристами, средневековые замки, сквозь камни которых прорастает трава, имеют к нам самое непосредственное отношение.

Это то настоящее, которое не задумывалось о будущем и потому навсегда превратилось в окаменевшее прошлое.

Зеркала истории, где в амальгаме тысячелетий отражены туманные знаки грядущего.

Правда, их еще надо прочесть.


За секунду до полночи

Глобальные цивилизационные кризисы, переходящие в катастрофы, сотрясали бытие человечества, в течение всего его долгого восхождения по ступеням прогресса.

Уже крушение Римской империи воспринималось современниками как конец света. Точно также воспринималось ими крушение Византии, распад Католического единства или внезапное, будто по волшебству, исчезновение с карты мира СССР.

Личное сознание, впрочем, как и сознание коллективное, всегда рассматривает завершение определенного исторического периода в качестве конца света.

Обычно в таких случаях провозглашаются «смерть бога» и «конец истории».

Сгущается тьма. Горизонт затягивается тучами надвигающегося урагана.

Сколько времени остается нам на часах бытия? Без четверти, без десяти минут, без пяти? Может быть, без одной секунды?

Кажется, что спасения нет.

Однако бог умирает далеко не для всех, и история заканчивается лишь для того, впрочем, весьма значительного большинства современников, которые, будучи поглощены настоящим, беспомощно, точно в трясину, погружаются в прошлое.

Так, видимо, будет и в этот раз.

Индустриальный мир распадается. Он исчезает, и никакими силами невозможно продлить его дальнейшее существование.

Для нас, живущих сейчас, это, наверное, означает конец света.

Но для истории это значит, что наступает будущее.

2. О ТОМ, ЧЕГО НЕТ

В девятнадцатом веке

мало кто ожидал,

что наступит двадцатый.

Станислав Ежи Лец

Монстр по имени «будущее»

Когда в мае 1940 года немецкие войска обошли с севера глубоко эшелонированную «линию Мажино», которая, по замыслу военных стратегов, должна была защитить Францию от нападения, и, не встречая организованного сопротивления, двинулись в глубь территории, один из офицеров французского генерального штаба в сердцах сказал, что «Франция всегда готова к предыдущей войне».

Эти слова с полным правом можно отнести и к нашей готовности встретить будущее. К прошлому мы готовы всегда. Мы прекрасно знаем, какие действия следовало бы предпринять в любую из прошедших эпох: какие решения тогда были правильные, какие — ошибочные, какие — привели к колоссальным просчетам, расплачиваться за которые пришлось всему человечеству. Мы уверены, что этих ошибок не допустили бы.

Мы также, правда уже значительно хуже, подготовлены к настоящему. Довольно часто нам удается быстро и должным образом решать возникающие в нем проблемы. Мы даже иногда впадаем в иллюзию — будто полностью контролируем существующую реальность. Настоящее — то, что принадлежит нам по праву. Однако эта иллюзия развеивается под сокрушительными ударами будущего.

К будущему мы не готовы практически никогда.

Оно как подлинный агрессор вторгается неизвестно откуда — именно в тот момент, когда его ждут меньше всего — и переворачивает нашу реальность с ног на голову.

Мы вдруг оказываемся в мире, о котором раньше даже не подозревали.

Нам чужд этот мир, нам непонятны его законы, мы боимся его, поскольку не представляем, как в нем можно существовать. И тем не менее, мы не состоянии вырваться из него, потому что иного нам не дано. Мы попали в окружение будущего, и возврат к настоящему, которое внезапно превратилось в прошлое, уже невозможен.

Самое поразительное, что мы догадываемся об этом не сразу.

Для нас будущее наступило 11 сентября 2001 года, когда под ударами террористов обрушились небоскребы Всемирного торгового центра в Нью-Йорке.

Погибли три тысячи человек.

В действительности же будущее начиналось гораздо раньше — просачиваясь в нашу реальность и незаметно создавая в нем свои опорные пункты. Оно пропитывало собой атмосферу нашего бытия и, растворяясь в крови, изменяло наше сознание.

Правда, мы этого не замечали.

Или — с достоинством страусов пряча головы в настоящем — старались не замечать.

Никому не хочется признавать, что окружающая действительность ненадежна и может быть сокрушена одним махом.

И только когда на месте двух гигантских, набитых офисами деловых зданий взметнулись к небу апокалипсические столбы дыма и пыли, когда земля дрогнула от обрушившегося на нее металла и камня, мы начали понимать, что мир стал иным.

Только тогда мы начали подозревать, что оказались в будущем.

Жаль, что это прозрение опоздало.

Оползень времени уже двинулся вниз и почва эпохи заколебалась. Мы изумленно взираем на контуры проступающего ландшафта.

Лишь одно может служить нам некоторым оправданием.

Монстр по имени «будущее», к сожалению, не укротим.


Совершенно иное

Человечество не всегда жило в страхе перед этим ненасытным чудовищем. Большую часть своей истории оно спокойно обходилось без будущего. Первобытные люди, собиратели и охотники, кочевавшие по необъятным просторам Евразии, а потом — скотоводы и земледельцы, начавшие образовывать первые устойчивые племена, о существовании будущего даже не подозревали. Время они воспринимали как самовоспроизводящийся годовой цикл: весна, лето, осень зима, повторяющийся из века в век и не приносящий в их жизнь ничего принципиально нового. Изменения, прежде всего, конечно, в виде технического прогресса, накапливались слишком медленно, чтобы быть замеченными на протяжении одного или даже нескольких поколений.

Эхом этого непрерывного круговорота является знаменитое место в книге Екклесиаста: «Род проходит, и род приходит… Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит… Идет ветер к югу, и переходит к северу… и возвращается ветер на круги свои… Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем» (Ек I: 4, 5, 6, 9)

Философское обобщение, заключенное в этой цитате, разумеется, содержит в себе значительно больший смысл, нежели простую метафоризацию повторяемости событий. Речь здесь идет о тщетности самой жизни. И вместе с тем оно свидетельствует о том, что в древнем сознании, даже в эпоху возникновения первых трансцендентных понятий: первых богов, первых магических ритуалов, предназначенных именно для воздействие на грядущее, время воспринималось не как совокупность соприкасающихся будущего и прошлого, образующих фактуру реальности, а лишь как тотальное, непрекращающееся настоящее — не имеющее границ и простирающееся из вечности в вечность.

У будущего тогда было другое название — «неизвестность». Теснимое врагами, истощением угодий, пастбищ, земли, пригодной для сельскохозяйственного оборота, наконец — фатальным изменением климата, что в истории человечества случалось не раз, племя вынуждено было покидать обжитые несколькими поколениями территории и уходить на новые земли — часто за сотни и тысячи километров от прежних. Под новым небом его ждали новые опасности, с которыми никто еще не умел бороться, новые боги, новые демоны, требующие жертв для умиротворения. Покинутый дом, где все было привычно, представлялся в этих условиях райской обителью. Так постепенно складывались легенды о Золотом Веке. И так же постепенно, из поколения в поколение, внедрялась в подсознание человечества мысль о том, что будущее, то есть пугающая неизвестность, всегда, при всех обстоятельствах хуже, чем изученное настоящее. Этот страх перед будущим, этот «ностратический архетип» потом еще не раз обнаружит себя в философии и религии, породив концепции «нисходящей ветви развития», говоря иными словами — регресса, ужасающей деградации человечества от мифической Совершенной Эпохи к убожеству современности.

Потрясающее открытие сделали древние греки. Помимо демократического правления, опробованного Клисфеном еще в VI веке до нашей эры, помимо начатков либерализма, проклюнувшихся в реформах Солона (та же «эпоха пророков»), помимо всех видов республик и деспотий, наук, искусств, философий, ремесел, то есть всего, что в дальнейшем составило суть европейской цивилизации, они, пожалуй, впервые за многие тысячи лет обнаружили, что у человечества есть история.

Конечно, достаточно подробные Хроники Царств, повествующие о победах и поражениях, о великих деяниях и катастрофах, об образовании государств и их внезапном распаде, существовали и в Древнем Шумере, и в Древнем Египте, и в Древнем Вавилоне, и в Древнем Китае. Такая форма сохранения прошлого была у древних народов весьма популярной. Однако хроники эти (точнее — анналы, краткие записи тех или иных экстраординарных событий) еще не представляли собой целостного изложения. Они не могли охватить всю предшествовавшую пустоту. Это была лишь горсть тусклых фонариков в сумерках тысячелетий. Древние греки отважно ринулись на исследование этого океана. Они впервые начали сопоставлять факты минувшего между собой, проверять их на достоверность, заполнять имеющиеся пробелы, впервые начали связывать национальное с мировым, создавая тем самым непрерывность потока времени. Последовательность событий предполагала их взаимную обусловленность, а отсюда было уже недалеко до осознания неких закономерностей бытия. Прошлое перестало быть набором окаменелых случайностей и превратилось в движение сил, порождающих настоящее. Говоря иными словами, оно стало историей, и появление специальной музы, Клио, ей покровительствующей, засвидетельствовало это первое разделение времени.

Оставалось сделать всего один шаг. Требовалось пробить незримый «барьер настоящего», ограничивающий обзор, осознать, что время — это не только то, что «было» и «есть», но и то, чего еще нет, но что, тем не менее, возникает с пугающей неизбежностью.

Древние греки этого шага не сделали. Идея «совершенного Космоса», которая лежала в основе всего античного мировоззрения, предполагала, что мир в его главных структурных признаках уже создан, он абсолютен, и никакая его принципиальная трансформация невозможна. Те же изменения реальности, которые все-таки происходят, представляют собой лишь выявление на поверхности бытия скрытых потенций. Ничего нового к уже существующему они добавить не могут.

Такое представление о Вселенной, с одной стороны, породило мощную логику, умение делать правильное заключение на основе имеющихся предпосылок, то есть выявлять «скрытое знание», которое Лейбниц позже назовет «истинным для всех возможных миров», но с другой стороны, пресекало время уровнем «текущих событий», не имеющих направленности и поэтому исключающих наступление будущего.

Этот барьер «наличного бытия» преодолело лишь христианство. Переход от политеизма, то есть от многополюсной трансценденции, от пространства истории, где действует несколько разнонаправленных центров силы, к монотеизму, к трансценденции универсальной, к единому богу, объемлющему собой все и вся, превратило историю, по крайней мере в европейском ее восприятии, из Хаоса в Космос, из борьбы непредсказуемых и непостижимых стихий, в стройный план, развертывание которого обусловлено божественным предначертанием. История обрела не только начало, «сотворение мира», что, впрочем, не является исключительно христианским открытием, но и его завершение, «конец всех эпох», ту точку на оси времени, куда устремляется настоящее.

Провиденциализм христианства открыл человечеству будущее. Время (а вместе с ним и сам человек) перестало необратимо умирать в настоящем. Оно устремилось вперед, образовав измерение, которое тут же начало заполняться «воображаемым существованием».

Трансляция «сюжетного времени» из метафизики христианства в область естественно-научного знания, в свою очередь, породило, как мы уже говорили, представление о прогрессе, то есть о сознательном, целенаправленном переустройстве текущей реальности, а трансляция христианского идеала будущего, Царства Божьего, «где несть ни печали, ни воздыхания», в область социальных наук позволило представить грядущее в виде конкретного и, как казалось тогда, вполне достижимого образа.

Европейская онтология обрела зримый смысл.

Правда, произошло это не сразу. Потребовалось почти полторы тысячи лет, чтобы идея времени, устремленного через настоящее из прошлого в будущее, времени, материализованного сменой последовательных форм бытия, утвердилась в европейском сознании. Только после появления космологии Коперника — Галилея — Дж. Бруно, сделавшей Землю не центром Вселенной, а частью необозримого мироздания, после появления теории эволюции, точно также сделавшей человека лишь частью всеобщего биогенеза (развития жизни), после появления механики, паровых двигателей, электричества, то есть с того момента, когда наука обрела статус структурной (производительной) силы, на повестку дня встал вопрос о конструировании истории.

Собственно почти вся европейская философия с периода Просвещения и до второй половины XX века — это философия будущего. Прагматическая ее составляющая была необыкновенна проста. Как настоящее, согласно законам природы, вырастает из прошлого, так будущее, согласно тем же законам, вырастает из настоящего. Познав эти законы и научившись применять их на практике, используя науку и технику в качестве инструмента, воздействующего на реальность, мы можем достичь того будущего, которое станет благодеянием для всего человечества.

Под знаком этого романтического прагматизма прошел весь XIX век. Он вызвал к жизни не только особый класс «носителей будущего» — молодежь (эхом чего явятся «студенческие революции» 1960-х годов), но и концепцию социализма — пожалуй, первую научную технологию построения будущего. Казалось, реализуется давний призыв: «Прошлое и настоящее — наши средства, только будущее — наша цель» (Блез Паскаль).

Правда, и тогда уже раздавались голоса, предупреждавшие об опасности. В частности, Николай Бердяев еще в 1923 г. писал, что «учение о прогрессе есть, прежде всего, совершенно ложное, не оправданное ни с научной, ни с философской, ни с моральной точки зрения обоготворение будущего за счет настоящего и прошлого… Прогресс превращает каждое человеческое поколение, каждое лицо человеческое, каждую эпоху истории в средство и орудие для окончательной цели- совершенства, могущества и блаженства грядущего человечества, в котором никто из нас не будет иметь удела… Никакое грядущее совершенство не может искупить всех мучений предшествующих поколений…Прогресс оказывается не вечной жизнью, не воскресением, а вечной смертью, вечным истреблением прошлого будущим, предшествующего поколения последующим»1. Были и другие предостережения, из которых наибольшую известность приобрело пророчество О. Шпенглера о «Закате Европы». Однако по-настоящему они услышаны не были. Европейское, как впрочем и атлантическое, сознание их игнорировало. В полном соответствии с представлениями о линейном прогрессе будущее рассматривалось как закономерный идеал настоящего, как земной рай, как панацея от всех бед современности. Предполагалось, что жертвы, которых оно начало требовать уже тогда, — явление сугубо временное и обусловлено нынешним несовершенством мира. Отражением этих воззрений стал глобальный Европейский проект — постепенное распространение принципов европейского мироустройства на все человечество.

Возникала иллюзия, что будущее совсем рядом, что оно доступно и подвластно рассудку, что осуществится оно в уже известных координатах гуманизма и просвещения.

Эта иллюзия была развеяна двумя мировыми войнами первой половины XX века. Фактически, это была одна война, возобновившаяся после краткого перерыва. И для сознания просвещенной Европы они явилась подлинной катастрофой. Никто не мог понять, «каким образом прочный европейский мир в двадцать четыре часа взлетел на воздух и почему гуманная европейская цивилизация… оказалась карточным домиком (уж, кажется, выдумали книгопечатание и электричество, и даже радий, а настал час, — и под накрахмаленной рубашкой объявился все тот же звероподобный, волосатый человечище с дубиной)… Все разумные рассуждения тонули в океане крови, льющейся на огромной полосе в три тысячи верст, опоясавшей Европу. Никакой разум не мог объяснить, почему железом, динамитом и голодом человечество упрямо уничтожает само себя. Изливались какие-то вековые гнойники. Переживалось наследие прошлого… Так в несколько месяцев война завершила работу целого века»2.

За какие-нибудь тридцать лет, с 1914 по 1945 год, человечество опять вернулось к тому, с чего начинало. Будущее, по крайней мере в пределах западной, евро-атлантической цивилизации, из предполагаемого благоденствия вновь превратилось в проклятие, в чудовищные жернова, неумолимо перемалывающие настоящее. Страх перед грядущим усилился в период «холодной войны», когда единственной зримой версией будущего представлялась картина всеобщего ядерного уничтожения. Будущего не хотел никто. Все хотели лишь настоящего, пусть даже самого мрачного и несправедливого.

Не внес ничего нового и короткий период надежд, вызванный распадом СССР. Уже через десять лет стало ясно, что крушение мировой системы социализма (обвал социалистического проекта, конкурировавшего с демократическим проектом Европы) не привело к объединению коммунистической (коллективистской) и либеральной (индивидуалистической) страт европейской цивилизации. Более того, добившись распада биполярного мира и решения в свою пользу «векового конфликта», который, как теперь очевидно, стабилизировал послевоенное существование, победители не смогли предложить человечеству внятный сценарий прогресса. Концепция «продолженного настоящего», то есть удержания любой ценой существующей ситуации, возобладавшая ныне в странах западного ареала, накапливает энергию «отсроченных изменений» и ведет к новому цивилизационному взрыву.

Это сейчас ощущают все.

И, возможно, единственным средством преодолеть новый страх перед будущим является его сознательная демифологизация. Будущее — это не божество, несущее человечеству исключительно благоденствие, но это и не голодный демон, не монстр, не дракон, готовый пожрать цивилизацию и культуру.

Будущее — это нечто совершенно иное.


Погружение в Хаос

Сначала обратимся к метафорам.

Будущее довольно часто сравнивают с тем местом реки, которое неумолимо приближается к водопаду. Затем колоссальная масса воды рушится вниз и после пены и бурных водоворотов, образующих современность, переходит в спокойное течение прошлого. При этом подчеркивается принципиальная разница между прошлым и будущим: прошлое мы знаем, но изменить не можем; будущее, напротив, скорее всего поддается воздействию, но зато ничего определенного о нем сказать нельзя3. Будущее также иногда сравнивают с пушкой, которая, оглушительно выстрелив в нас событием, сама — силой отдачи — откатывается назад и поэтому вечно недостижима4. Здесь следует обратить внимание именно на недостижимость будущего. Оно всегда ускользает от нас, пребывая где-то за линией горизонта. Можно также вспомнить классическую китайскую стратагему «Извлечь нечто из ничего», на наш взгляд, вполне приложимую и к нарицанию будущего.

Метафоры, как всегда, говорят одновременно и слишком много, и слишком мало. Они хорошо отражают суть будущего — его вещественную неуловимость, но они не в состоянии объяснить нам механизм этой неуловимости. Попытка же перейти от знания художественного, опирающегося на образ и эмоции, к знанию рациональному, основанному на логике и рассуждениях, приводит к общеизвестному парадоксу: будущее — это то, чего нет и чего даже в принципе быть не может. Пока будущее не наступило, оно просто не существует, представляя собой условность, не обладающую никакими реальными характеристиками. Когда же будущее наступает, что, кстати, удается зафиксировать далеко не всегда, оно мгновенно превращается в настоящее и тем самым выходит за рамки собственного определения.

Если требуется еще одно образное сравнение, то будущее — это мираж, который рассеивается, как только к нему приближаешься.

Правда, в той же логической парадигме не существует и настоящее. Оно, подобно будущему, умирает практически в самый момент своего рождения. И потому настоящее представляет собою не длительность, имеющую самостоятельное физическое значение, а лишь тот «срез» временного потока, где будущее превращается в прошлое. Настоящее одномоментно. Линейной размерности по оси времени у него нет.

То есть, мы не способны определить данные категории «в чистом виде». Это связано, вероятно, с тем, что собственно время как характеристика бытия не определимо в координатах современной науки. Оно является одной из главных онтологических аксиом, связующих мироздание, и поэтому не поддается аналитической формалистике. Мы вынуждены определять категории времени исключительно через косвенные параметры — там, где время выражено, например, в последовательных формах развития.

Здесь, правда, следует уточнить, что мы будем понимать под развитием. Под развитием мы, в полном соответствии с классическими представлениями, сложившимися к настоящему времени, будем понимать необратимое, направленное и, в целом, закономерное изменение сложной системы, выводящее ее в итоге к некоему новому состоянию. Причем, неважно, что в данном случае является источником изменений: движение материи в бесконечность, порожденное Большим взрывом, который, в свою очередь, привел к образованию нашей Вселенной, или деятельность самого человека, как это имеет место в развитии культуры и техносферы. Важно лишь то, что подобные изменения вообще происходят.

Очевидно, что для характеристики такого процесса необходимы все три указанных фактора. Обратимость изменений предполагает не развитие, а только функционирование: система, претерпев ряд трансформаций, возвращается к исходному состоянию. Без направленности изменений они не могут накапливаться, а это значит, что процесс лишается необходимой «сюжетности». Отсутствие же закономерности изменений свидетельствует об их хаотическом, случайном характере.

Очевидно также, что время — это «среда» развития, вне времени, вне регистрации изменений, осуществляемых человеком, развитие не существует, и, пытаясь выразить категории времени через формы развития, мы тем самым определяем «время через время».

Этот порочный круг может быть разорван лишь тем способом, который уже не раз использовался в гносеологии: введением первичных понятий, введением аксиом — того, что воспринимается просто как данность и не подлежит дальнейшему уточнению.

Именно такой шаг мы и делаем.

Мы определим будущее как такое структурное состояние развивающейся системы, которое принципиально, до полной несовместимости отличается от предшествующего.

Если говорить о развитии глобальной человеческой цивилизации, например, то ее индустриальная фаза, где в экономике господствует машинное производство, наглядно отличается как от сельскохозяйственной фазы, так и от фазы средневековой, производственная деятельность которых основана почти исключительно на ручном труде. Они соотносятся между собой как абсолютное будущее и абсолютное прошлое; структурные (социально-экономические) параметры их несовместимы. Квантовая физика, построившая в XX веке принципиально иную картину мира, основанную не на «конечных», а на вероятностных локализациях (и состояниях) микрочастиц, является, в свою очередь, будущим по отношению к классической физике, основанной на законах Ньютона. Это пример будущего в науке. А, скажем, абстрактная живопись, отказавшаяся от конкретных зрительных форм, представляет собой будущее по сравнению с живописью предметной.

Причем, мы вовсе не даем какую-либо оценку этих явлений. Мы не пытаемся выяснить, что лучше — «золотая античность» или «железный» XIX век. Что нам ближе — пленэры импрессионизма или хаотичные, бессмысленные, на первый взгляд, мазки и пятна В. В. Кандинского. Мы просто говорим, о том, что эти системные состояния — в истории или в живописи — принципиально отличаются друг от друга.

Тогда настоящее, в свою очередь, мы можем определить как такое состояние развивающейся системы, при котором принципиальных структурных изменений не происходит. Настоящее в этом случае будет представлять собой интервал, куда входят и близкое будущее, и недавнее прошлое. Все это в совокупности можно рассматривать в качестве продолженного настоящего, и теперь оно обретает физическую размерность на оси времени.

И вот здесь сразу же проступает одна из главных футурологических характеристик, о которой мы уже говорили. Переход от настоящего к будущему всегда является глубоким структурным преобразованием. Он всегда представляет собой системную катастрофу, и масштаб такой катастрофы зависит только от масштаба самой системы.

Мы говорим о наступлении личного будущего, если принципиальные изменения ограничены жизнью отдельного человека. Смерть человека, несомненно, является катастрофой для него самого, но на жизнь государства и общества влияния, как правило, не оказывает.

Мы говорим об историческом будущем, если структурные изменения, даже очень существенные, все-таки ограничены отдельным социумом или государством. Октябрьская революция 1917 г., например, несомненно была абсолютным будущим для России, но она не привела к каким-либо трансформациям тогдашнего цивилизационного статуса.

И, наконец, глобальным будущим, которое интересует нас в первую очередь, мы называем будущее, принципиально меняющее основы всего существования человечества. Таким будущим, например, стала производящая экономика (земледелие и скотоводство) аграрной фазы развития по сравнению с присваивающей экономикой (собирательство и охота) более ранней архаической фазы.

Подчеркнем еще раз: глубокие структурные преобразования при наступлении будущего — это, вероятно, универсальный закон любого развития. Он проявляет себя на всех онтологических уровнях мироздания и выражает, по-видимому, фундаментальную общность нашего бытия. Об этом мы тоже уже говорили в предыдущей главе. Законы, истинные для Вселенной, должны быть истинными и для человека. Тем более они должны быть истинными для динамики социально-экономических фаз, последовательность которых образует историю.

Подчеркнем также, что, конечно, не каждая историческая катастрофа обязательно является сменой цивилизационных фаз. Она может быть вызвана и другими причинами. Однако каждая смена фаз, то есть наступление глобального будущего, непременно является катастрофой. Во всяком случае, именно так происходило на протяжении тысячелетий. Тоффлер насчитывает в истории человечества три таких катастрофы, другие исследователи, в частности Назаретян, — несколько больше5, но неизбежность, повторяемость катастроф признается практически всеми.

Иными словами, будущее вырастает из хаоса.

Собственно, осознано это было очень давно. Уже древние космогонии рассматривали становление Мира как преодоление Хаоса. «Орфей говорит, что сначала был вечный, беспредельный, нерожденный Хаос, из которого возникло все. Этот Хаос, по его словам, не тьма и не свет, не влажное и не сухое, не теплое и не холодное, но все вместе смешанное; он был вечно, единый и бесформенный»6. То есть, «Хаос — то первичное состояние мира, которое предшествовало упорядочению, созданию Космоса. Хаос темен и ужасен, он всегда враждебен богам и людям… Подвиг героя, создателя Космоса, — в победе над Хаосом. Так, в древнейшей космогонии месопотамского мира «Энума Элиш» («Когда наверху») порядок представляет верховный вавилонский бог Мардук, побеждающий чудовище праокеана Тиамат и создающий мир из смешения его останков. В древнееврейском мифе бог Яхве создал Вселенную победив первое чудовище Рахав. В древнем Египте фараон приравнивался к богу Ра — победителю мифического дракона Апопа, в то время как его враги идентифицировались с тем драконом… Однако ужасающий Хаос не исчезает совершенно в этой борьбе. Он остается в виде хтонического мрака, царства смерти и выступает, в частности, в античной мифологии в образах Тартара, Аида, Стикса, Леты. Подземный мир заселен существами, не выходившими из «утробного» мира, которые не смогли преодолеть своей хтонической эмбриональности, хотя и развились в некие «протоформы», которые окостенели в промежуточном состоянии… И поскольку всякая мироструктура когда-то возникла (была сотворена), она уже поэтому содержит в себе элемент нестабильности (Хаоса), т. е. имеет тенденцию к распаду и поэтому должна поддерживаться и, когда это необходимо пересотворяться, по выражению Мирча Элиаде. Таким образом, победа над Хаосом — процесс не окончательный, но на время «отложенный»… Путь такого «пересотворения» — возвращение к первоначальному состоянию хаоса через ритуал, который строго контролирует и регламентирует соприкосновение с деструктивными элементами мироздания. Такое возвращение осуществляется, в частности, через ритуальную оргию как процесс временной (но не произвольной!) дезинтеграции социальных структур во имя возобновления мирового цикла, циркулирования священной космической энергии. Празднование Нового года у всех народов мира и регулярные карнавалы есть ежегодное повторение космогоний»7.

То есть, древним сознанием Хаос воспринимался как, возможно, зловещая, но необходимая часть мироздания, которая присутствует в нем изначально и не может быть полностью устранена. Несколько позже, уже в период античности, возникает представление о двойственной (диалектической) природе Хаоса: Хаос не только все нивелирует, поглощает, являясь хранилищем смерти (небытия), но одновременно все раскрывает, освобождает, и предстает как источник жизнетворения. Более того, периодическое погружение в Хаос имеет и позитивную сторону. Оно способствует обновлению (пересотворению) мира, пробуждению в нем творческих, созидательных сил7. Мир возникает как результат борьбы Хаоса и Порядка.

Европейское Просвещение нарушило этот экзистенциальный баланс. «Детский период» научного творчества, базирующийся в основном на механике Ньютона, привел к тому, что мир стал рассматриваться как очень сложный, но все-таки конечный в своей сложности механизм, нечто вроде механизма часов, который вполне доступен настройке и регулированию. В подходе к закономерностям бытия возобладал линейный детерминизм, построенный в логике «если… то…». Если мы совершаем такие-то действия, то неизбежно получаем такой-то результат. Это породило иллюзию тотальной проектности, иллюзию управляемости развитием, которое может быть осуществлено в рамках простого арифметического конструирования. Считалось, что просчитать (предусмотреть) можно все, отклонения, аномалии, сбои объяснялись лишь недостаточной глубиной расчета. В таком мире, разумеется, не было места хаосу. Он был объявлен патологией социального бытия и вытеснялся из жизни всеми возможными методами.

«Кризис аналитичности» разразился в ХХ веке. Сначала квантовая революция присоединила к удобному и простому миру ньютоновских законов онтологическую неопределенность мира микрочастиц, и оказалось, что многие «аномалии», считавшиеся явлением временным, вырастают оттуда, то есть они принципиально не устранимы, затем Вторая мировая война продемонстрировала преимущества «логики хаоса», логики «опрокинутых ситуаций» над позиционной, медленной логикой строго аналитического планирования8, и, наконец, крушение гигантского социалистического проекта, пытавшегося выстроить полностью регламентированную реальность, то есть уничтожить хаос как факт, убедительно доказало, что подобная реальность нежизнеспособна.

Права хаоса начала восстанавливать синергетика9. Опираясь на теорию неравновесных систем, разработанную нобелевским лауреатом Ильей Пригожиным, синергетика утверждает, что хаос — это не патология, а норма развития, он присутствует в любой развивающейся системе и как раз накопление хаоса (неопределенности) переводит ее в неравновесное состояние. Далее следует структурная трансформация и переход системы на новый онтологический уровень. То есть то, о чем мы говорили в предыдущей главе. В этих координатах история представляет собой чередование порядка и хаоса, периодов целостности и периодов цивилизационной деструкции. Погружение в хаос есть закономерный этап развития.

Более того, синергетика утверждает, что трансформация предыдущей целостности в последующую не есть процесс произвольный. Поскольку исходная целостность обладает определенной структурой, то и преобразовываться она способна лишь в определенный набор состояний. Такие состояния синергетика называет аттракторами. Одни аттракторы имеют большую вероятность реализации, другие — меньшую, но в совокупности они составляют будущее системы. Будущее таким образом оказывается множественным. А если еще учесть, что траектория перехода к тому или иному аттрактору, согласно синергетическим представлениям, зависит от случайных причин, то будущее расплывается в неопределенности, где невозможно установить никакие координаты.

Вывод напрашивается неутешительный. Если мы действительно находимся в периоде завершения индустриальной фазы, а целый ряд типологических признаков свидетельствуют, что это именно так, если начинается новый фазовый переход, который затронет, по-видимому, всю существующую цивилизацию, то погружение в хаос, в данном случае исторически неизбежное, может приобрести глобальный характер.

Мы подошли к самому краю времени, которое называется «настоящее». Дальше распахивается неизвестность, носящее имя «будущее». Оно накатывается на нас, как цунами, вырастая от мелкой, почти незаметной волны до гигантского гребня, скрывающего половину неба.

Можно ли заглянуть в сердце бури? Можно ли различить хоть что-нибудь за надвигающейся пеленой неизвестности? Можно ли, наконец, хоть что-нибудь предпринять, чтобы последствия апокалипсического урагана были менее сокрушительными?

От ответа на эти вопросы зависит сейчас очень многое.


Великое икс

Из определения будущего как фазы развития, принципиально отличающейся от предшествующей, следует одно важное качество этого состояния времени, которое отсекает от него сразу целую область умозрительных спекуляций. Сформулировать его можно так: будущее предсказать нельзя. Идея будущего — это идея, абсолютно противоречащая настоящему. Это «безумная идея», если вспомнить известное высказывание Гейзенберга. Будущее — это некая принципиальная новизна. Оно всегда не такое, как мы его себе представляем. Если будущее предсказать возможно, если удается сделать подробный и точный прогноз каких-либо предстоящих событий, значит мы имеем дело не с будущим, а с продолженным настоящим, само же будущее от прогностического обобщения ускользнуло, оно осталось вне поля нашего зрения и вскоре проявит себя самым неожиданным образом.

Собственно, об этом свидетельствует вся история человечества. Вряд ли первобытные люди, охотники и собиратели плодов и корней, могли представить себе, что будут когда-нибудь вскапывать землю, бросать в нее семена растений, скопленных с громадным трудом, а потом много месяцев ждать, чтобы собрать урожай. Это показалось бы им неимоверной глупостью. Зачем закапывать в землю то, что можно съесть прямо сейчас? Сельское хозяйство, ныне кажущееся обыденным, пришло к нам из будущего. Точно также древние римляне, несмотря на высочайший для той эпохи уровень развития науки и техники, не могли даже вообразить, что основную физическую работу будут когда-нибудь осуществлять не рабы, «говорящие орудия производства», а железные механизмы, дышащие огнем и дымом, хотя шар Герона, прообраз паровой машины, был изобретен еще в I веке нашей эры.

Средневековье не могло представить себе промышленного электричества, девятнадцатый век — авиации и транспорта с двигателями внутреннего сгорания, а зачинатели вычислительной техники в середине двадцатого века даже не догадывались о том, что порождают «компьютерную революцию», «экономику знаний», «всемирную паутину», «информационное общество».

В свое время один из российских фантастов сформулировал эту проблему так. Существуют три вида будущего: будущее, в котором хочется жить (здесь речь, конечно, идет об утопиях, хотя стоит ли жить в утопиях — вопрос достаточно спорный), будущее, в котором жить не хочется (здесь имеются в виду уже антиутопии), и будущее, о котором мы ничего не знаем. Так вот, если первые два вида будущего представляют собой типичное «продолженное настоящее»: они образуются экстраполяцией, «переносом вперед» главных проблем (надежд) современности, то третий вид будущего, «о котором мы ничего не знаем», это и есть реальное будущее, новый непостижимый мир, непрерывно вторгающийся в настоящее и преобразующий его в нечто совершенно иное.

Теперь определим, что мы понимаем под предсказанием. Под предсказанием мы, исходя из наших представлений о механике бытия, понимаем вовсе не любое высказывание о будущем, пусть даже сделанное в самой яркой литературной форме, а лишь такое, которое соответствует определенным параметрам. Как в классической трагедии для соответствия жанру необходимо было соблюдение «трех единств»: единства времени, единства места и единства действия, так и предсказание будущего может рассматриваться в качестве такового, только если оно отвечает на три вопроса: что именно произойдет, как это произойдет и когда это произойдет.

Очевидно, что под данное определения прежде всего не попадают пророчества. Классические пророчества, из которых в европейской культуре наиболее известны Апокалипсис Иоанна Богослова и книга «Центурии» Нострадамуса, строго говоря, вообще не обладают каким-либо прогностическим содержанием. Это скорее специфический философский вокабулярий: набор метафор, образов, сюжетов, языковых конструкций, предназначенный для мистического истолкование текущей реальности. Метафора, которая лежит в основе любого пророчества, позволяет применить его также почти к любому историческому периоду. Выходящую из дыма «железную саранчу», упоминаемую в Апокалипсисе, можно уподобить и тяжелой пехоте, опустошавшей Европу во времена религиозных войн, и авиации, появившейся на четыре столетия позже, и даже межконтинентальным ракетам, принятым на вооружение в период «холодной войны». А если возникнут когда-нибудь боевые роботы, показанные в фильмах о «Терминаторе» (что, впрочем, кажется маловероятным уже сейчас), то и это будет полностью соответствовать видениям Иоанна из Патмоса.

Единственное назначение всех пророчеств — напоминать человечеству о хрупкости земного существования, о том, что технологическое могущество цивилизации обманчиво и что человек по-прежнему беспомощен перед законами вселенского бытия.

Фактически, пророчества, кем бы и когда бы они ни были созданы, возвещают о том, о чем пытаемся, правда на другом языке, сказать и мы: будущее для нас — это пугающая неизвестность, и наступление его, как правило, оборачивается неисчислимыми бедствиями.

Кстати, когда Мишель Нострадамус, пожалуй, самый известный пророк в европейской истории, попытался от метафорических иносказаний перейти в конкретной прогностике, то результаты этого шага оказались весьма плачевными. Ничем не ознаменовался 1580 год, в котором Нострадамусом было предсказано начало «странного времени»; в 1607 году, опять-таки вопреки предсказанному, не начались гонения на астрологов; в том же 1607 году ничего трагическому не случилось с королем Марокко; и, главное, в 1609 году Папа Римский не умер, как Нострадамус ему предрекал, и послы европейских держав напрасно держали наготове коней, чтобы сообщить своим правительствам эту скорбную весть10.

Так же из сферы подлинных предсказаний следует исключить совпадения или «предсказания задним числом». Механика подобных предсказаний проста. Ежегодно только в Соединенных Штатах Америки, не считая Европы, Китая, Японии и России, выпускается около 900 книг в жанре фантастики. Причем, здесь учитываются лишь новые произведения, не считая весьма обширного спектра переизданий. В значительной части этого материала высказываются различные версии будущего, и если какое-либо знаменательное событие в дальнейшем произойдет, ему не так уж трудно будет подобрать литературное соответствие.

В качестве классического примера тут можно привести строки Андрея Белого, написанные еще в 1921 году: «Мир — рвался в опытах Кюри / Атомной, лопнувшею бомбой / На электронные струи / Невоплощенной гекатомбой»11. Нет никаких сомнений, что в момент создания они представляли собой сугубо поэтическую метафору и прогностическое содержание обрели только после возникновения в середине сороковых годов прошлого века ядерного оружия.

Следует, правда, признать, что именно с литературными предвидениями грядущего, которые в силу особенностей беллетристики, как правило, оказываются на виду, дело обстоит не так просто.

Конечно, «технологические предсказания» будущего, содержащиеся в произведениях знаменитых фантастов, на которые обычно ссылаются, говоря о прогностических функциях литературы, как, по-видимому, уже понятно, настоящими предсказаниями не являются. Они представляют собой все то же «вечное настоящее» — механическое продолжение в завтра имеющихся тенденций развития. Ничего нового они в картину мира не вносят. Если существует артиллерия, а во времена Жюль Верна она уже играла в военном деле первостепенную роль, значит можно построить гигантскую пушку и отправить из нее людей на Луну. Если существуют аэростаты, а в эпоху Уэллса этот способ воздухоплавания переживал короткий период расцвета, значит скоро появятся гигантские управляемые дирижабли, и как раз они превратятся в основной транспорт будущего. Если человек вышел в космос, значит заселение планет Солнечной системы — дело ближайших десятилетий. При этом ортогональных, «перпендикулярных» решений проблем современности фантасты, как правило, не замечают. Жюль Верн не догадывался о перспективах ракетного движения, ставшего главным средством в последующем освоении космического пространства, Уэллс предрекал развитие дирижаблей всего за несколько лет до появления авиации — летательных аппаратов тяжелее воздуха, а фантастам 1950–1980 годов в голову не приходило, что экспансия человечества будет направлена не в космос, а в виртуал.

Никто так не промахивается с предсказаниями грядущего, как авторы научной фантастики.

Аналогичную судьбу имеют и литературные пророчества. Не осуществились ни мрачные картины антиутопий, описанные в романах «Мы», «Прекрасный новый мир», «1984», «Времена негодяев», «451 градус по Фаренгейту», ни картины «светлого будущего», созданные советскими фантастами, в том числе Аркадием и Борисом Стругацкими. Причем несовпадение литературного будущего с будущим реальным оказалось настолько разительным, что один из знаменитых фантастов вынужден был заявить: «Мы не предсказываем будущее, мы предотвращаем его», имея в виду, что написанное на бумаге никогда не станет реальностью.

Однако история литературы знает и другие примеры. В 1898 году американский писатель Морган Робертсон в романе с показательным названием «Тщетность», кстати в момент публикации оставшемся практически незамеченным, описал гибель гигантского корабля «Титан», в первом же своем рейсе через океан столкнувшегося с айсбергом. А в 1912 году точно так же, в первом же своем рабочем рейсе через Атлантику столкнулся с айсбергом и затонул реальный «Титаник». Повторилось все, вплоть до деталей: имена кораблей, их гигантские по тому времени размеры, невероятная шумиха в прессе, поднятая перед спуском на воду, присутствие на борту множества знаменитостей, нехватка спасательных средств, и так далее.

Более того, в марте 1944 года, в разгар Второй мировой войны, другой американский писатель Клив Картмилл напечатал в журнале «Эстаундинг» рассказ «Линия смерти», повествовавший о том, что в глубокой тайне, в секретных лабораториях США создается невиданная доселе бомба, разрушительная сила которой основывается на распаде атомного ядра. Аналогии с реальными сверхсекретными разработками, проводившимися в то время в Лос Аламосе, где действительно создавалось американское ядерное оружие, были настолько прозрачными (упоминались, в частности, цепная реакция и уран-235), что ФБР заподозрило утечку стратегической информации. Автору произведения пришлось доказывать, что никакого отношения к «атомному проекту» он не имеет, а все события, в том числе и подробности научных открытий, — плод творческого воображения.

И примерно в эти же годы в нацистской Германии был снят с проката фильм гения немого кино Фрица Ланга «Женщина на Луне». Причем, причиной запрета здесь послужило то, что в Третьем Рейхе в ту пору «полным ходом шли работы над сверхсекретным «оружием возмездия» — управляемыми реактивными снарядами «фау». А макеты ракет в фильме Ланга, по убеждению Вернера фон Брауна, слишком напоминали реальные очертания того, что создавалось под его руководством на полигоне в Пенемюнде…»12.

Простым совпадением (предсказанием задним числом) подобные факты не объяснить. Остается предположить, что будущее в каком-то виде «уже существует» и что есть люди, способные прозревать если и не целостную картину грядущего, то по крайней мере некоторые ее реалии.

В известной степени это так. Правда, не в том обывательском смысле, который обычно вкладывается в предсказания будущего. Просто существует логика исторического развития, логика развития техносферы, то есть сцепленного появления разного рода технических инноваций, логика функционирования социума, логика отношений людей, логика поведения их в тех или иных ситуациях. Интегрирование всего этого материала, иными словами, сведение его в единый сценарный вектор, обладающий потенциалом развития, может породить картину будущего, имеющую весьма высокую вероятность осуществления. В рамках классической аналитики подобная задача неразрешима: перебор параметров средствами двузначной «компьютерной логики» потребовал бы времени большего, чем время существования всей нашей Вселенной. Однако такое интегрирование возможно осуществить методами эвристики, главным из которых является «творческое прозрение». И вот здесь писатели, умеющие производить «сценирование реальности», то есть интуитивно сводить бесчисленные ее параметры в единый сюжет, оказываются в более выгодном положении, чем аналитики.

Литературное предвидение — это, вероятно, единственный метод, способный в какой-то мере прозревать будущее. Это своего рода «гадание на аттракторах», которыми оперирует синергетика. Ведь аттракторы, по сути представляющие собой «вероятное будущее», тоже являются интеграторами текущей реальности. Художественный прогноз обретает таким образом научный фундамент.

Правда, у данного метода имеется существенный недостаток. В момент предсказания, находясь «внутри настоящего», невозможно определить, какое высказывание о будущем является истинным, а какое ложным, какое осуществится, а какое так и останется фантазией автора. Это становится ясным лишь в момент реализации предсказания, то есть тогда, когда его прогностическое значение равно нулю.

Литературные предвидения поэтому могут служить лишь самыми общими реперами потока времени.

Что же касается профессиональных «предсказателей будущего»: астрологов, ясновидящих, магов, прорицателей, экстрасенсов, то следует констатировать, что несмотря на обилие исторических доказательств удачных пророчеств (скажем, волхвов князю Олегу: «И примешь ты смерть от коня своего»), статистика однозначно свидетельствует против них.

Даже если взять короткий период с середины XX века до наших дней, то, например, конец света за это время предсказывался великое множество раз: 20 декабря 1954 г. (Ч. Лаугхед), 14 июля 1960 г. в 13 час. 45 мин. (Э. Бланко), 2 февраля 1962 г. между 12.05 и 12.15 час. (индийские астрологи), 25 декабря 1967 г. (Д. Йенсен), 31 декабря 1970 г. в 24.00 (церковь Истинного Света), 1975 г. (Ч. Рассел), 2 октября 1978 г. (Д. Стронг), 29 апреля 1980 г. (бахаистская секта), 2 октября 1982 г. (Ч. Рассел), 11–13 сентября 1988 г. (Э. Визенант), 31 декабря 1989 г. (Э. Клэр), 1992 г. (В. Мегре, Анастасия), 28 октября 1992 г. (Л. Лим), 14–24 ноября 1993 г. (Белое братство), 17 декабря 1996 г. (Шелдон Нидл), 1997 г. (гуру Джан Аватара Муни), сентябрь — октябрь 1998 г. (Э. Бикташев), 19 июля 1999 г. (А. Прийма), август 1999 г. (Х. Чен), 6 августа 1999 г. (С. Проскуряков), 11 августа 1999 г. в 11.11 час. (Н. Баринов), сентябрь 1999 г. (С. Полас), сентябрь 1999 г. (Секу Асахара), 6 декабря 1999 г. около 18 час. вечера (южнокорейцы Че и Пак), 2000 г. (более трехсот предсказаний), начало 2000 г. (В. Соболев), середина 2000 г. (С. Ковалевский), 2002 г. (индейцы-приадаматы), 2002 г. (Аватара Муни), 2002 г. (Ридер), 7 июля 2002 г. в 03.00 ночи (А. Прийма)13

Кто-нибудь заметил этот гигантский катаклизм? Кто-нибудь обратил внимание на занавес вселенской трагедии? Или все же прав был польский афорист Станислав Ежи Лец, в свое время предупреждавший: «Только не ждите слишком многого от конца света»?

Научные предвидения, впрочем, не лучше. Если «короткие прогнозы» в пределах своей специальности ученые делают достаточно хорошо, то в области «фундаментальной прогностики» промахиваются не реже, чем астрологи и экстрасенсы. Согласно таблице прогнозов, опубликованной в 1960-х гг. и основывавшейся на самых точных расчетах, уже в 1988 году все домашние работы должны были выполняться роботами, к 1990 году должны были быть синтезированы пищевые белки в объемах достаточных, чтобы накормить шесть миллиардов людей, еще в 1970 г. мы должны были получить полный контроль над погодой, в 1975 г. — ракету с ядерным двигателем, в 1985 г. — высадиться на Марсе, а к 1990 г. — организовать на Луне промышленное производство. Это не считая анабиоза (2006 г.) и трансляции необходимой человеку информации прямо в мозг (1998 г.)14.

Опять-таки спросим: где все эти необыкновенные чудеса?

Следует, вероятно, согласиться с С. Франком, который как-то сказал: «Мы не знаем о будущем решительно ничего. Будущее есть всегда великое x нашей жизни — неведомая, непроницаемая тайна»15.

Таковым в значительной мере оно пребывает и в настоящее время.


Из настоящего

Другим фундаментальным свойством будущего, характеризующим внутреннюю механику смены эпох, является неравномерность его появления в настоящем. Будущее никогда не наступает сразу. Оно не образует границу, перейдя которую мы могли бы сказать, что очутились в будущем. Напротив, первоначально оно проявляет себя в виде весьма компактных инновационных образований, которые лишь постепенно преобразуются в принципиально иную историческую реальность. Эти образования можно назвать локусами будущего. Именно локусы (качественные инновации), а не простое количественное накопление уже существующих материальных и знаковых форм, считающихся обязательными для данной фазы цивилизации, являются двигателями преобразований и трансформируют настоящее в будущее.

Каждому локусу, в свою очередь, соответствует теоретически ожидаемый образ будущего, могущий при определенных условиях воплотиться в реальность. Подобное развитие локуса не может, разумеется, происходить в «чистом виде», само по себе, при игнорировании всех остальных внутрисистемных взаимодействий, и потому действительное воплощение каждого локуса отличается от теоретически ожидаемого. Так Венгерская революция 1956 года, «Пражская весна» в 1968 году и события в Польше — забастовочное движение начала 1980-х годов, являвшиеся локусами распада мировой системы социализма, действительно были реализованы, хотя и не совсем в той форме, как ожидалось. С другой стороны, Карибский кризис 1962 года, начавшийся с попытки СССР ввести ракеты на Кубу и представлявший собой локус третьей (ракетно-ядерной) мировой войны, не был реализован вовсе, соответствующий ему образ будущего не возник. Также не был реализован локус Февральской революции в России, который мог бы, по-видимому, привести к образованию демократического государства европейского типа.

Вот примеры еще некоторых локусов, известных истории. Эопил Герона Александрийского как локус паровых турбин и машинной цивилизации вообще. Махолет Леонардо да Винчи как локус будущей авиации. Борьба за инвеституру (право назначения духовных лиц) как локус Реформации и протестантизма. Балканские войны 1912–1913 гг. как локус Первой мировой войны. ЭНИАК (электронно-вычислительная машина, сконструированная в 1946 г.) как локус персональных компьютеров и компьютерной революции.

Вообще, локусов можно назвать неисчислимое множество. Они образуются непрерывно, представляя собой материальную фактуру развития. Конечно, не все локусы обретают немедленное воплощение, однако само их наличие неуклонно расслаивает, «разрыхляет» действительность.

А отсюда следует важный вывод. Настоящее — та реальность, в которой мы пребываем — неоднородно. В нем всегда присутствуют три «слоя времени», существенно отличающихся друг от друга.

Во-первых, это близкое прошлое, то есть прошлое, непосредственно примыкающее к настоящему. Оно образует «теневую реальность», имеющую тенденцию к возрождению и обладающую потому собственной творческой силой. В частности, для современной России такой «теневой реальностью» является социализм. Вероятность его возрождения, на наш взгляд, не слишком значительна, но все-таки она достаточно высока, чтобы обнаруживаться в текущей реальности и оказывать на нее влияние.

Во-вторых, это собственно настоящее, представляющее собой компромисс между прошлым и будущим. Компромисс между тем, что необратимо уходит, и тем, что грядет. Настоящее как реальность существует в состоянии устойчивого неравновесия и все время балансирует на грани созидания/разрушения.

И, в-третьих, это будущее, которое присутствует в настоящем в виде инновационных локусов. Выражены они в разной степени и имеют, конечно, разный цивилизационный потенциал, но от меры реализации их зависит конкретная картина грядущего.

Прошлое пытается законсервировать текущую реальность, придав ей статус абсолютной незыблемости, будущее пытается реальность преобразовать, настоящее с большим или меньшим успехом пытается согласовать эти разнонаправленные тенденции.

Говоря иными словами, мир каждое мгновение возникает, меняя облик, и каждое мгновение распадается, чтобы возникнуть заново. Баланс «трех времен», баланс «технологий существования» обеспечивает необходимую непрерывность реальности. Суть конструкционного подхода к истории заключается в том, чтобы, влияя на развитие локусов с помощью методов, которые зачастую сами являются локусными инновациями, воздействовать таким образом и на будущее, создавая определенные его конформации.

Собственно, на бессознательном, социально-рефлекторном уровне этот метод используется в истории уже давно.

Подавление Католической церковью в период Средневековья различных ересей: богомилов, вальденсов, катаров и многих других, которые являлись локусами будущей Реформации, точно так же, как подавление уже в советское время локусов генетики, кибернетики и социальных наук представляли собой именно попытки управления будущим. Выражались они, в соответствие с идеологиями этих эпох, исключительно в репрессивной реакции социума на угрожающие ему изменения, но тем не менее достигли определенных успехов: и в том, и в другом случае трансмутация социальных структур была задержана на достаточно долгое время.

Заметим в этой связи, что энергия «отсроченных изменений», накопленная в обоих случаях, тем не менее, освободилась, но — уже в форме глобального катаклизма. Сначала был «изнутри» разрушен Католический мир, впрочем частично выживший, а затем, аналогичным путем, — мир советского социализма.

Нарушение «баланса времен» всегда приводит к тотальному распаду реальности.

Сложность же операционной работы с локусами точно такая, как и с предсказаниями будущего. Пока, к сожалению, не существует методов гарантированного их выявления. Не существует способа, наподобие, скажем, «решетки Пеннета» для простых чисел, который позволил бы отделять от истинных локусов, еще не раскрывших свой цивилизационный потенциал, с одной стороны — простые «технические модификации», не имеющие значимой новизны, а с другой — «фантомную инноватику», особенно развитую сейчас, обладающую новизной формы, но не новизной содержания.

Это — вечная проблема. Будущее действительно появляется в настоящем сначала лишь в виде слабых, почти незаметных ростков, заслоненных, как правило, кипучими событиями повседневности. Мы его просто не замечаем. Мы можем определить будущее только задним числом, при ретроспективном анализе, когда для нас оно уже давно превратилось в прошлое.

Кто бы мог, например, при виде пророка, въезжающего на ослике в Иерусалим, одного из десятков, а, возможно, и сотен пророк, бродивших в то время по Иудее, предугадать, что начинается великая христианская эра, которая преобразует весь мир и просуществует более двух тысяч лет — до настоящего времени?

Для традиционного еврейского общества Иисус был только еретиком, разрушающим привычные устои существования.

Реакция социума была однозначной.

Возможно, что и сейчас, в эпоху истощения мистической традиции христианства, среди множества экзотических сект (само их количество, кстати, свидетельствует о трансцендентном распаде) уже существует такая, которая представляет собой локус новой глобальной религии. Однако ни выделить ее среди тысяч и тысяч разнообразных «версий», ни хотя бы определить ее характерологические особенности мы пока не способны. Мы можем только предполагать, что «новая трансценденция» будет так же принципиально отличаться от христианства, как само христианство, бывшее когда-то тоже экзотической сектой, отличалось от «местных» религий античного времени.

Уместно здесь будет вспомнить и легенду о том, как к Наполеону, обдумывавшему планы вторжения в Англию, пришел Роберт Фултон, считающийся изобретателем парохода, и предложил осуществить десантную операцию через Ла-Манш с помощью парового флота. Наполеон отверг идею как сумасшедшую. Вторжение в Англию не состоялось.

Это, разумеется, только легенда. Хотя Фултон действительно в 1803 г. демонстрировал в Париже на Сене первое паровое судно, которое двигалось со скоростью около 7.5 километров в час. И тем не менее, эта легенда высвечивает характерную черту многих локусов. Они возникают в таком обличье, что распознать под ним будущее не в состоянии даже гений. В данном случае — Наполеон. Будущее слишком необычно и потому в момент своего зарождения выглядит абсурдным и неосуществимым.

Назовем ряд локусов (инновационных образований), которые, на наш взгляд, уже присутствуют в настоящем.

Чернобыльская катастрофа, как, впрочем, и нарастание динамики катастроф вообще, свидетельствует о том, что современная цивилизация обременена избыточной сложностью. Многие процессы сейчас становятся неуправляемыми, и мы приближаемся к рубежу, за которым может начаться необратимый техногенный распад.

Появление многочисленных сетевых структур, чрезвычайно лабильных и не признающих никаких международных границ, предвещает кризис «стационарного государства». В свою очередь, появление структурированных мировых диаспор: еврейской, китайской, польской, русской, армянской свидетельствует о начале образования государств совершенно нового типа — представляющих собой не совокупность территорий, а совокупность граждан. Такие «государства-вселенные», «государства-миры», по-видимому, являются зарождением «фрактальных империй» будущего.

С другой стороны, появление мощных негосударственных образований, глобальных структур, заметно влияющих на мировую политику и экономику: транснациональных корпораций и банков, Международного валютного фонда, Азиатско-Тихоокеанского форума, а также организаций типа «Гринпис», «Врачи без границ» и многих других также свидетельствует о зарождении социумов нового цивилизационного статуса — основанных не на национальной, а на корпоративной общности.

Эволюция компьютерных игр, непрерывно совершенствующихся в параметрах изобразительной достоверности, скорее всего, приведет к тому, что возникнет так называемый «мир высокой виртуальности», то есть искусственная реальность, которую ни по каким критериям нельзя будет отличить от «объективной реальности». Это повлечет за собой изменение самых фундаментальных представлений о бытии.

Появление элитных воинских подразделений: «альфа», «бета», «гамма», «морских котиков», «львов», «черных», «зеленых», «крапчатых» и других «беретов», становящихся главной ударной силой современных боевых операций, свидетельствует о возникновении в скором будущем особых команд, личный состав которых будет обладать уже сугубо «нечеловеческими» характеристиками: способностью действовать в ином режиме времени, существовать в условиях, для обычного человека смертельных, считывать в окружающем мире параметры, не воспринимаемые нормальной физиологией. Фактически, речь идет о возникновении нового «технологического» вида людей.

И, наконец, легализация «гендерных маргиналов» (различных сексуальных меньшинств), получающих сейчас статус гражданства во многих странах, свидетельствует о проявлении в нашей реальности, по крайней мере, двух принципиально новых цивилизационных культур: «чисто маскулинной» (мужской) и «чисто феминной» (женской). Современному «натуральному» человечеству придется научиться сосуществовать наравне с отличающимися от него «голубыми» и ...

Конец ознакомительного фрагмента

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную версию.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.