Рик Янси
Меч королей

Rick Yancey

THE EXTRAORDINARY ADVENTURES OF ALFRED KROPP

Copyright © 2005 by Rick Yancey

All rights reserved


© И. Русакова, перевод, 2015

© В. Еклерис, иллюстрация на обложке, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается Сэнди.

И конечно же, ребятам – Джонатану, Джошуа и Джейкобу

Сестра молчаливая все укутает в белое и в синеву там, между тисами, позади сада Божьего, чья флейта затаила дыхание, ее голова преклонена, и дан знак, но не сказано слово.

Т. С. Элиот. Пепельная среда

1

Я никогда не думал, что спасу мир… или погибну, пытаясь его спасти. Не верил в ангелов или чудеса и уж точно не воображал себя героем. Вы нипочем бы не подумали, что я могу стать героем, если бы знали меня до того, как я завладел самым мощным оружием в мире и позволил ему оказаться в руках психопата. Может быть, когда вы узнаете мою историю, вам и в голову не придет считать меня героем, ведь большинство моих геройских поступков (если хотите, так их и называйте) – результаты моих промахов. Многие люди погибли из-за меня, включая меня самого, но, кажется, я забегаю вперед, лучше расскажу все по порядку.

Началось с того, что мой дядя Фаррел захотел стать богатым. У него и в молодости не бывало много денег, а когда появился мистер Артур Майерс с уникальным предложением заработать, дяде было сорок и ему до смерти надоела бедность. К ней нельзя привыкнуть, хоть всю жизнь проживи без гроша в кармане. И когда мистер Майерс помахал перед дядиным носом наличными, дядя не стал задавать лишних вопросов. Например, легальные ли это деньги. И конечно, дядя Фаррел не мог знать, кто такой на самом деле этот мистер Артур Майерс или что его и Артуром Майерсом-то не зовут.

Но я снова забегаю вперед. Наверное, лучше начать с себя.

Я родился в Салине, штат Огайо. Единственный ребенок Аннабель Кропп. Отца никогда не видел. Он ушел еще до моего рождения.

Беременность мамы была тяжелой и очень долгой, почти десять с половиной месяцев, и доктор в конце концов решил, что пора меня выкорчевать, пока я, точно какой-нибудь инопланетный эмбрион, не разорвал мамин живот.

Я родился большим и с каждым днем увеличивался в размерах. При рождении весил свыше двенадцати фунтов, а голова была размером с дыню. Ну, может, и не с обычную дыню, но точно не меньше канталупы[1], только южноамериканской, которая будет покрупнее, чем ваши калифорнийские.

К пяти годам я весил за девяносто фунтов, а рост имел четыре фута. К десяти годам набрал двести фунтов и вырос до шести футов. Мои показатели выбивались из педиатрической диаграммы роста. Маму это очень беспокоило. Она посадила меня на специальную диету и заставила заниматься физическими упражнениями.

Из-за того, что у меня была такая крупная голова, большие руки и ноги, а еще из-за моей стеснительности, многие считали меня умственно отсталым. Маму, видно, это тоже беспокоило – она решила проверить мой ай-кью. О результатах мне не рассказала. Когда я спросил, она ответила, что у меня точно все в порядке с мозгами.

– Просто ты большой мальчик, рожденный для великих дел, – сказала мама.

Я поверил. Не в великие дела, а в то, что я не тормоз. Я все равно не видел своих результатов, и это как раз тот случай, когда приходится верить родителям.

Мы жили в маленькой квартирке неподалеку от супермаркета, в котором мама работала помощником менеджера. Мама так и не вышла замуж, хотя ухажеры иногда появлялись. Она устроилась на вторую работу – вела бухгалтерский учет в двух семейных магазинчиках. Помню, обычно по вечерам я засыпал под щелчки калькулятора в кухне.

А потом, когда мне было двенадцать, мама умерла от рака.

Однажды утром она обнаружила у себя на левом виске болезненную точку, а спустя четыре месяца умерла, и я остался один.

Два года я жил то в одной приемной семье, то в другой, пока мамин брат, дядя Фаррел, не взял меня к себе в Ноксвилл, штат Теннесси. Мне тогда только-только исполнилось пятнадцать.

Дядю я видел редко: он работал ночным сторожем в офисном здании в центре города и спал большую часть дня. Он носил черную форму с золотым щитом на рукаве. Пистолета у дяди не было, но он ходил с полицейской дубинкой и считал, что выполняет очень важную работу.

Почти все время я проводил в своей комнате – слушал музыку или читал. Это беспокоило дядю Фаррела. Он каждую ночь по восемь часов сидел сиднем перед мониторами наблюдения и ничего не делал, но при этом считал себя человеком действия. В итоге он спросил, не хочу ли я поговорить о смерти мамы. Я ответил: нет. Я просто хотел, чтобы меня оставили в покое.

– Альфред, – сказал дядя, – оглядись вокруг. Посмотри на сильных мира сего. Ты думаешь, они смогли бы добиться своего положения, если бы целыми днями валялись, читали книжки и слушали рэп?

– Я не знаю, как они добились своего положения, – ответил я. – Так что думаю, смогли бы.

Дяде мой ответ не понравился, и он послал меня к школьному психологу, доктору Франсин Педдикот. Она была очень старая, и у нее был очень длинный и острый нос, а в кабинете у нее пахло ванилью. Доктору Педдикот нравилось задавать вопросы. Вообще-то, насколько я помню, если не считать «здравствуй, Альфред» и «до свидания, Альфред», она только и делала, что задавала вопросы.

– Скучаешь по маме? – спросила доктор Педдикот в нашу первую встречу, предварительно выяснив, как мне будет удобнее – сидеть или лежать на диване.

Я выбрал – сидеть.

– Конечно скучаю. Она же была моей мамой.

– О чем ты чаще всего думаешь, когда вспоминаешь маму?

– Она хорошо готовила.

– Правда? Ты больше всего скучаешь по приготовленным ею блюдам?

– Ну, не знаю. Вы спросили, а это первое, что мне пришло в голову. Может, дело в том, что сейчас обеденное время. И дядя Фаррел не умеет готовить. То есть готовить-то он готовит, но я бы и голодную собаку не стал кормить его стряпней. Мы в основном едим заморозку и консервы.

Доктор с минуту что-то писала в блокнотике.

– А твоя мама… готовила хорошо?

– Мама отлично готовила.

Доктор тяжело вздохнула. Наверное, ожидала, что я буду отвечать как-то по-другому.

– Бывает так, что ты ее ненавидишь?

– Ненавижу маму? За что?

– Ты ненавидишь ее за то, что она умерла?

– О господи! Она же в этом не виновата.

– Но ты злишься на нее иногда? За то, что оставила тебя?

– Я злюсь на рак за то, что убил ее. Злюсь на врачей и… Ну, понимаете, он веками убивает людей, а мы все никак не можем его победить. Это я про рак. Вот я и думаю: что, если бы деньжищи, которые мы тратим на разные правительственные проекты, направить на борьбу с раком? На всякие там исследования, понимаете?

– Как насчет твоего отца?

– А при чем тут отец?

– Ты его ненавидишь?

– Я его даже не знал.

– Ты ненавидишь его за то, что он бросил вас с мамой?

Мне от вопросов доктора Педдикот было не по себе. Она как будто добивалась, чтобы я невзлюбил отца, человека, которого я в глаза не видел. Казалось даже, что она заставляет меня злиться на покойную маму.

– Наверное, но я не знаю всех фактов.

– Мама тебе не рассказывала?

– Только то, что он не был готов связать себя обязательствами.

– И что ты тогда почувствовал?

– Я понял, что он не хотел ребенка.

– Какого именно?

– Меня, конечно. Какого же еще?

Мне стало интересно – кого следующего я должен, по ее мнению, возненавидеть?

– Тебе нравится ходить в школу?

– Терпеть не могу.

– Почему?

– Я там никого не знаю.

– У тебя нет друзей?

– Меня прозвали Франкенштейном.

– Кто?

– Ребята в школе. Ну, из-за того, что я большой. У меня здоровенная голова.

– А девочки? – спросила доктор Педдикот.

– Называют ли они меня Франкенштейном?

– Ты дружишь с какой-нибудь девочкой?

Вообще-то, была одна девочка. Ее звали Эми Пушар, она сидела через две парты от меня. У нее были длинные светлые волосы и очень темные глаза. Однажды, еще когда я проучился всего неделю, она как будто улыбнулась мне. Хотя Эми могла улыбаться парню, сидевшему слева от меня, или даже не улыбаться вовсе, а я просто вообразил улыбку на равнодушном лице.

– Девочки у меня нет, – сказал я.

После этого дядя Фаррел долго разговаривал с доктором Педдикот. Мне он сказал, что она направила меня к психиатру, который пропишет антидепрессанты, – она считает, что я глубоко подавлен. И еще доктор Педдикот рекомендовала мне чем-нибудь заняться, а не только смотреть телевизор и слушать музыку. Дядя Фаррел сразу предложил футбол. Это неудивительно, если учитывать мои размеры, но футбол – последнее, чем я хотел бы заниматься. В чем я ему и признался:

– Дядя Фаррел, я не хочу играть в футбол.

– Ты представляешь опасность, Эл, – очень серьезно сказал дядя. – Все факторы риска налицо. Первое: нет отца. Второе: нет матери. Третье: твой опекун постоянно занят. Ты живешь в незнакомом городе, без друзей – и это четвертое. Было там еще что-то… Ах да, пятое: тебе пятнадцать лет.

– Я хочу получить права, – сказал я.

– Какие еще права?

– Водительские права. Я хочу получить ученические.

– Я говорю о том, что ты в любой момент можешь слететь с катушек, а тебе понадобились ученические права?

– Я вспомнил про них, когда ты сказал, что мне уже пятнадцать.

– Доктор Педдикот считает, что это здравая мысль, – сказал дядя.

– Ученические права?

– Нет! Поступить в футбольную команду. Во-первых, тебе необходима физическая активность. Во-вторых, это отличный способ обрести уверенность в себе и обзавестись друзьями. И в‑третьих, посмотри на себя! Господи, ты же такой здоровяк! Любой тренер будет счастлив принять тебя в команду.

– Не люблю футбол, – повторил я.

– Не любишь футбол? Как можно не любить футбол? И кто же ты после этого? Как американский парень может не любить футбол? Сейчас еще заявишь, что хочешь учиться танцам!

– Я не хочу учиться танцам.

– Вот это хорошо, Эл. Правда хорошо. Если бы ты сказал, что хочешь учиться танцам, я бы не знаю, что сделал. Со скалы бы бросился или еще что-нибудь с собою сотворил.

– Я не люблю боль.

– Ой, перестань. Ребята будут отскакивать от тебя, как мелочь пузатая! Или мошкара. Точно комарики!

– Дядя Фаррел, я плачу, когда занозу посажу. От вида крови в обморок падаю. Чуть ушибусь – обязательно синяк.

Но мой опекун не принимал ответа «нет». Все закончилось подкупом. Дядя сказал, что позволит мне получить ученические права, только если я поступлю в футбольную команду. И еще пообещал: если не поступлю в футбольную команду, он подсадит меня на такие антидепрессанты, что я забуду штаны снимать, прежде чем садиться на унитаз. Дядя Фаррел мог быть и грубым, когда считал это нужным.

Мне в самом деле хотелось получить права, а вот чего не хотелось, так это справлять нужду в штаны. Поэтому я согласился играть в футбол.

2

Меня приняли в команду запасным правым защитником – тренажером для основных.

Тренер Харви оказался невысоким толстяком, живот выпирал над ремнем, а икры были размером с мою голову. Башка у меня, как я уже говорил, немаленькая. Подобно многим тренерам, Харви любил кричать. Особенно на меня.

Однажды, примерно за месяц до того, как дядя Фаррел заключил сделку с главным агентом тьмы, я получил возможность услышать, как громко он способен орать. Я всего-то позволил полузащитнику промчаться мимо и сбить с ног стартового квотербека, самого популярного в школе парня – Барри Ланкастера. Я не нарочно, просто мне было трудно запомнить схему игры. Она казалась слишком сложной, особенно если учесть, что этот документ был составлен для амбалов, большинство из которых едва умели читать. Короче, я подумал, что Барри крикнул «правый дог», а на самом деле он имел в виду «правый хог»[2]. Одна-единственная буква все изменила и послала Барри на поле, где он теперь лежал и корчился от боли.

Тренер Харви рванул к нам со скамейки запасных, сжимая губищами серебряный свисток и чередуя трели с истеричными воплями.

– Кропп! – (Чик-чирик!) – Кропп! – (Чик-чирик!) – Кропп!

– Простите, тренер, – сказал я ему. – Я услышал «дог», а не «хог».

– Дог вместо хог? – Тренер глянул на корчившегося Барри, но корпусом остался развернутым ко мне. – Ланкастер! Ты цел?

– Я в порядке, тренер, – задыхаясь, ответил Барри.

Но по-моему, он был совсем не в порядке – лицо у него стало белым, как метки на поле.

– Какая была команда, Кропп? – гавкнул тренер Харви.

– Э-э… правый дог?

– Дог! Дог! Ты решил, что хог – это дог? Как дог может быть хогом, Кропп? Ну? Отвечай!

К этому моменту нас окружила вся команда. Ребята стояли, как зеваки на месте страшной аварии.

Тренер Харви размахнулся и хлопнул меня ладонью по шлему.

– Ты что, малой?

Он хлопнул снова и дальше сопровождал плюхами каждый вопрос.

– Ты тупой?

Плюха.

– Ты тупой, Кропп?

Плюха.

– Ты тормоз, Кропп? В этом все дело?

Две плюхи.

– Нет, сэр, я не такой.

– Какой – «не такой»?

– Я не тупой, сэр.

– Ты уверен, что не тупой, Кропп? Потому что ты ведешь себя как тупой. Играешь как тупой. Ты даже говоришь как тупой. Так ты точно уверен, что не тупой?

Плюха, плюха, плюха.

– Да, сэр, я знаю, что не тупой!

Тренер снова заехал мне по шлему.

Я взвыл:

– Моя мама проверила мой ай-кью, и я не тупой! Сэр!

Тут ребята взорвались от смеха. И они смеялись надо мной еще три недели подряд. Я постоянно слышал: «Мама проверила мой ай-кью, и я не тупой!» И это звучало не только в раздевалке, а разошлось по всей школе. Незнакомые пацаны проходили мимо меня в коридоре и, кривляясь, пищали: «Мама проверила мой ай-кью, и я не тупой!» Это был кошмар.

Вечером после той тренировки дядя Фаррел спросил, как все прошло.

– Я больше не хочу играть в футбол, – сказал я.

– Ты будешь играть в футбол, Альфред.

– Дело не только во мне, дядя Фаррел. Другие тоже могут пострадать.

– Ты будешь играть в футбол, – повторил дядя. – Иначе не получишь права.

– Я не вижу в этом никакого смысла, – возразил я. – Что ужасного, если я не буду играть в футбол? По-моему, глупо думать, что раз я большой, то должен играть в футбол.

– Ладно, Альфред, – произнес дядя, – тогда сам скажи, чем ты хочешь заниматься. Может быть, пойдешь в духовой оркестр?

– Я не играю ни на одном музыкальном инструменте.

– Это оркестр средней школы, Альфред, а не Нью-Йоркский филармонический.

– И все-таки мне кажется, для этого нужно хоть что-то знать, разбираться в нотах и все такое прочее.

– Нет, ты не будешь днями валяться дома, слушать музыку и витать в облаках. Я устал предлагать, скажи сам – что ты умеешь? Чем хочешь заниматься?

– Лежать дома и слушать музыку.

– Я говорю о способностях, мистер Умник, о талантах, об особенностях, которые выделяют тебя из середнячков.

Я постарался припомнить хоть один свой талант, но у меня ничего не вышло.

– Боже ж ты мой, Эл, у всех есть какой-нибудь дар.

– А что плохого в середнячках? Ведь их большинство?

– Вот оно что! Вот как ты представляешь свое будущее!

Лицо дяди Фаррела побагровело. Я приготовился к тому, что он заведет свою песню о сильных мира сего или о том, что при капле везения и правильном настрое успеха добьется любой.

Но дядя не стал читать мораль. Вместо этого он велел мне сесть в машину и повез меня в центр города.

– Куда мы едем? – спросил я.

– Везу тебя в волшебное путешествие, Альфред.

– В волшебное путешествие? Это куда?

– В будущее.

Мы переехали через мост, и я увидел возвышающееся над округой огромное стеклянное здание. Оконные стекла были тонированные, и небоскреб напоминал блестящий черный большой палец, наставленный в ночные небеса.

– Знаешь, что это за дом? – спросил дядя Фаррел. – Здесь я работаю, Альфред. Сэмсон-Тауэрс. Тридцать три этажа в высоту и три квартала в ширину. Хорошенько посмотри на него, Альфред.

– Дядя Фаррел, я уже видел большие дома.

Дядя на это промолчал. На его худощавом лице застыла злость. В свои сорок лет он был настолько же маленьким и костлявым, насколько я – большим и мясистым. Правда, с такой же большой головой. Когда дядя надевал свою форму, он смахивал на Барни Файфа из старого шоу Энди Гриффина. Или, скорее, из-за крупной головы и щуплого тела – леденец на палочке с головой Барни Файфа. Мне было совестно сравнивать дядю с таким придурком, но я ничего не мог с этим поделать. Он даже губошлепом был – вылитый Барни.

Дядя подъехал к подземной стоянке и сунул в автомат пластиковую карточку. Ворота медленно отворились. Стоянка была почти пуста.

– Кому принадлежит Сэмсон-Тауэрс, Альфред? – спросил дядя.

– Какому-то Сэмсону? – попробовал угадать я.

– Не какому-то, а Бернарду Сэмсону, – сказал дядя. – Ты о нем ничего не знаешь, но я тебе расскажу. Бернард Сэмсон – миллионер, который сделал себя сам. Он приехал в Ноксвилл в шестнадцать лет без гроша, а сейчас – один из богатейших людей в Америке. Хочешь узнать, как он этого добился?

– Изобрел айпод?

– Он много работал, Альфред. И у него было то, чего так не хватает тебе: сила духа, бесстрашие, дальновидность и энтузиазм. Позволь, я тебе кое-что скажу: мир достается не самым умным и не самым талантливым. В нем полно умных и талантливых неудачников. А знаешь, кому он принадлежит, Альфред?

– «Майкрософту»?

– Давай-давай, всезнайка, шути. Нет, не «Майкрософту». Мир принадлежит тем, кто не сдается. Тем, кого посылают в нокдаун, а они встают и готовы получить еще.

– Хорошо, дядя Фаррел, – согласился я. – Я тебя понял. А что там про будущее?

– Именно, – сказал дядя. – Будущее! Идем, Альфред. В этом гараже ты будущего не найдешь.

Мы поднялись на лифте в холл. Дядя привел меня на свое рабочее место – изогнутый в форме подковы стол напротив двухъярусного атриума. Примерно на полпути между столом службы охраны и парадными дверями был фонтан – вода падала на огромные камни, которые, как сказал дядя, за немалые деньги вытащили из Пиджн-ривер в Смоки[3].

– Самая забавная штука в жизни – это то, что никогда не знаешь, куда она тебя заведет, – произнес дядя Фаррел. – Я работал в автосервисе, и однажды туда зашел Бернард Сэмсон. Он заговорил со мной, и уже на следующий день я оказался здесь и начал получать в два раза больше, чем раньше. И это за то, что сижу на месте. Ни за что! Ничего не делаешь и получаешь вдвое больше! Просто потому, что богатейший человек Ноксвилла решил дать мне работу!

На столе было много мониторов для наблюдения за всеми уголками и закоулками Сэмсон-Тауэрс.

– Эта самая современная система, Альфред. Сэмсон-Тауэрс охраняется надежнее, чем Форт-Нокс. Лазерные сенсоры, звуковые детекторы – все, что угодно.

– Это очень круто, дядя Фаррел.

– Очень круто, – эхом отозвался дядя. – Кто бы спорил. И тут я просиживаю по восемь часов шесть ночей в неделю. Сижу перед этими мониторами и смотрю. Как ты думаешь, Альфред, на что?

– Разве ты только что не сказал, что смотришь на мониторы?

– Я смотрю в никуда, Альфред. По восемь часов, шесть ночей в неделю, я сижу здесь, в этом креслице, и смотрю в никуда.

Дядя придвинулся ближе. Так близко, что я почувствовал запах у него изо рта, а пахло не очень приятно.

– Это – будущее, Альфред. Твое, если не поймешь, в чем твоя страсть и зачем ты пришел в этот мир. Ты всю жизнь будешь смотреть в никуда.

3

Я усердно готовился к экзамену на права, но все равно завалил. Тогда я предпринял вторую попытку с тем же успехом, но в этот раз у меня было больше правильных ответов, так что я, по крайней мере, улучшил отрицательный результат. Дядя Фаррел сказал, что мои баллы – доказательство неспособности добиться даже такой элементарной вещи, как ученические права.

В школе дела шли не лучше. Выяснилось, что Барри Ланкастер на той тренировке серьезно растянул запястье, а это означало, что он стал таким же запасным игроком, как я. Барри это ничуть не обрадовало. Он всем расписывал, как «доберется до этого Кроппа», и я постоянно оглядывался через плечо в ожидании, когда Барри начнет выполнять свою угрозу. Я стал нервным и вздрагивал от любого громкого звука. Например, был готов намочить штаны, когда хлопала дверца шкафчика в раздевалке.

В начале весны я пришел однажды домой и обнаружил, что дядя Фаррел уже проснулся.

– Что-то случилось?

– А что?

– Почему ты не спишь?

– Да ты король «Двадцати вопросов»[4].

– Я задал только два вопроса, дядя Фаррел, и они вроде как связаны, так что сойдут и за полтора.

– Знаешь, Альфред, люди, которые считают себя остроумными, редко бывают такими на самом деле.

– А я и не считаю себя остроумным. По-моему, я слишком высокий и толстый, слишком медлительный и слишком часто попадаю впросак, но вряд ли остроумный. Почему ты встал, дядя Фаррел?

– У нас будут гости, – сказал дядя и облизнул толстые губы.

– Да? – У нас никогда не было гостей. – А кто?

– Кое-кто очень важный. Альфред, надень что-нибудь чистое и ступай на кухню. Сегодня поедим пораньше.

Я переоделся и, войдя в кухню, обнаружил, что мой замороженный солсбери-стейк уже приготовлен в микроволновке и ждет меня на столе. Дядя Фаррел пил пиво – странно. Он никогда не пил пива за обедом.

– Альфред, как ты посмотришь на переезд из этой дыры в Секвойя-Хиллс, где большие особняки?

– Чего?

– Ну, туда, где живут богачи?

Я подумал.

– Это было бы здорово, дядя Фаррел. Но когда мы успели стать богачами?

– Мы и не стали, но можем разбогатеть. Когда-нибудь. – Дядя жевал свой стейк и загадочно улыбался. – А на следующей неделе ты снова сдаешь экзамен на права. Хочешь, чтобы твоей первой машиной был «феррари-энзо»?

– Ух ты! Это было бы здорово, дядя Фаррел, – сказал я.

На него иногда находило такое. Ни для кого не секрет, что быть бедным паршиво. Но есть бедные и есть нищие, а мы не были нищими. Я хочу сказать, что никогда не ложился спать голодным и свет у нас всегда был включен, то есть на электричестве мы не экономили, но работать ночным охранником на первого богача Ноксвилла – это, по-моему, нелегко. И еще дядя в последнее время мало спал, а от недосыпа можно чуточку оторваться от реальности.

– Но я, пожалуй, предпочту «хаммер».

– Ладно, пусть будет «хаммер». Как скажешь. Марка машины не имеет значения, Альфред. Этот парень, который придет к нам сегодня, он очень богатый человек и хочет нам кое-что предложить… В общем, я надеюсь, что, если все получится, мы больше никогда не будем волноваться о деньгах.

– По правде, дядя Фаррел, я и не знал, что мы волнуемся о деньгах.

– Его зовут Артур Майерс, и он владеет «Тинтагель интернэшнл»[5]. Ты когда-нибудь слышал о «Тинтагель интернэшнл»?

– Нет, не слышал.

– Это один из крупнейших международных конгломератов – может быть, даже больше «Сэмсон индастриз».

– Понятно.

– Короче, дела обстоят так, Альфред. Однажды на дежурстве, которое ничем не отличалось от других, то есть я сидел в одиночестве и ничего не делал, вдруг зазвонил телефон. Угадай, кто был на проводе?

– Мистер Майерс?

– Точно.

– А что такое конгломерат?

– Это бизнес, который владеет другими бизнесами. Или что-то вроде того. Суть не в этом. Альфред, перестань меня перебивать и постарайся немного сосредоточиться, лады?

– Я постараюсь, дядя Фаррел.

– Итак, мистер Артур Майерс сказал, что у него есть для меня деловое предложение.

– У владельца крупнейшего конгломерата возникло деловое предложение к тебе? – переспросил я.

– Бред!

– Да уж точно.

– Я тоже так подумал! – Дядя Фаррел пристукнул вилкой по тарелке и затараторил: – Кто я такой? Всего лишь маленький, неприметный ночной охранник. Но я встретился с ним, и оказалось, что он настоящий и ему нужна моя помощь. Наша помощь, Альфред.

– Наша помощь?

Чем больше дядя говорил об этом странном деле, тем сильнее я недоумевал.

– Понимаешь, у Майерса и Бернарда Сэмсона есть что-то общее. Может, дружили когда-нибудь, или земляки, или не знаю что. В общем, Майерс убедил Сэмсона вложиться в одно крупное дело. Я не знаю деталей, но, видимо, сумма была немалая, а дело не заладилось. То есть все пошло из рук вон плохо. Сэмсон потерял кучу денег и обвинил в этом Майерса.

– Почему он обвинил Майерса?

– Не знаю. Альфред, ты слушай и не перебивай. У нас мало времени.

– Почему у нас мало времени?

– Я к этому и веду.

– К чему?

– К тому, почему у нас мало времени!

Дядя тяжело вздохнул.

– Мистер Сэмсон обвинил мистера Майерса в том, что дело накрылось. Он, то есть Сэмсон, очень плохо это воспринял и совершил ужасный поступок.

– Что он сделал?

– Он кое-что украл.

– У мистера Майерса?

– Нет, из Лувра в Париже. Естественно, у Майерса! Сэмсон украл это и запер в своем офисе.

До меня постепенно начало доходить.

– Из его офиса в Сэмсон-Тауэрс?

– Вот именно. Наконец-то ты уловил суть. Из офиса в Сэмсон-Тауэрс, где ночным охранником работает твой покорный слуга.

– И Майерс хочет, чтобы ты вернул ему эту вещь?

– Правильно. Так и есть, и…

– Что это?

– Ты о чем?

– О вещи, которую украл Сэмсон.

– А, о ней. Я не знаю.

– Ты не знаешь?

Дядя Фаррел медленно покачал головой:

– Понятия не имею.

– Дядя Фаррел, как ты собираешься забрать эту вещь из офиса Сэмсона, если не знаешь, что это такое?

– Это детали, Альфред. Пустяк. Вся суть в том…

– По мне, так это очень серьезная деталь.

– Ты хочешь узнать, в чем суть?

– Конечно.

Дядя зашевелил губами, но я ни слова не услышал.

– Ты меня перебил, и все мысли вылетели! Со свистом! Прямо в окно! На чем я остановился?

– Ты собирался объяснить, в чем суть.

– Суть? О да! Суть в том, что, если я достану для него эту вещь, он заплатит мне миллион долларов.

У меня глаза полезли на лоб.

– Ты сказал – миллион долларов?

– Ну не песо же!

Я немного подумал над этим.

– Это незаконно.

– Нет, законно.

– Но если мистер Сэмсон украл эту вещь, то почему мистер Майерс не обратится в полицию?

Дядя Фаррел облизнул толстые губы.

– Он сказал, что не хочет, чтобы в это дело вмешивалась полиция.

– Это почему же?

– Он заявил, что не желает огласки. Он не будет выдвигать обвинение, потому что газеты и телевидение вцепятся в эту историю, а ему это не нужно.

– А может, эта вещь принадлежит мистеру Сэмсону, а мистер Майерс все врет. Может, он просто использует тебя, потому что у тебя есть ключ.

– Ну да, у меня есть ключ, и поэтому я ему нужен. Но я не вор, Эл. Послушай, я затеял этот разговор не для того, чтобы получить у тебя разрешение. Я прошу о помощи.

– Меня? О помощи?

– Именно, – сказал дядя Фаррел. – Мне не справиться в одиночку, Эл. И я прикинул, что лучше тебя в этом деле помощника не найти, тем более что и ты выиграешь. Миллион долларов! Ты только подумай об этом, Эл. Тебе всего пятнадцать, ты еще мало живешь на свете – не то что я, а такой шанс выпадает только раз в жизни!

– Мне надо это обдумать, – сказал я.

Дядя перестал жевать свой стейк из микроволновки, у него немного отвисла челюсть, и я разглядел пережеванное мясо.

– Что значит – тебе надо это обдумать? Что тут обдумывать? Я твой дядя. После того как твой никудышный отец бросил вас, а мама умерла от рака, упокой господи ее душу, я – вся твоя родня. Это самое выгодное дельце в твоей жизни. Один миллион долларов за час работы, и ты говоришь, что тебе надо это обдумать?

– Тут много пищи для размышлений, дядя Фаррел.

Дядя презрительно фыркнул:

– Ну, так думай быстрее, Альфред, потому что…

В дверь позвонили. Дядя Фаррел подскочил на стуле и напряженно улыбнулся. У дяди были очень крупные зубы.

– Это он. Пришел.

– Кто пришел?

– Майерс! Я же говорил, что у нас мало времени.

– Мистер Майерс уже пришел?

– Знаешь, что я тебе скажу, Альфред? С такой большой головой ты мог бы соображать и побыстрее. Убери посуду и ступай к нам в гостиную. Нельзя заставлять ждать такого человека, как Артур Майерс.

Дядя поспешил вон из кухни. Я услышал, как открылась входная дверь, после чего донеслось:

– Здравствуйте, мистер Майерс! Как раз вовремя. Проходите, располагайтесь, чувствуйте себя как дома. Альфред! Альфред – это паренек, о котором я вам рассказывал.

Я слышал голоса, но говорили тихо, и слов было не разобрать. Я сложил тарелки в раковину и вытер кухонный стол.

Потом я услышал, как дядя спросил:

– Не желаете чего-нибудь выпить, мистер Майерс?

Затем он крикнул:

– Альфред! Сделаешь нам кофе, хорошо?

Так что я поставил кофе вариться, а сам обосновался возле раковины и принялся грызть ноготь на большом пальце. Я знал, что дядя хочет, чтобы я вышел к ним и познакомился с этим мистером Майерсом, но мне почему-то было страшно. Вся эта затея казалась мутной. Зачем такому богатому и могущественному человеку, как мистер Майерс, отдавать дяде Фаррелу миллион за то, чтобы тот вернул ему украденную вещь? Что там, в Сэмсон-Тауэрс, такого ценного?

Но больше всего меня волновал вот какой вопрос: что будет со мной, если дядю Фаррела поймают, когда он проникнет в офис Бернарда Сэмсона? Если его посадят в тюрьму, меня снова отправят в приемную семью.

Я подождал, пока сварится кофе, разлил его в две чашки и понес в гостиную.

Дядя Фаррел устроился на краешке дивана, подавшись в сторону кресла, в котором сидел мистер Майерс. На полу рядом с креслом я заметил большую кожаную сумку с золотыми застежками.

Артур Майерс оказался худым мужчиной с длинными каштановыми волосами, которые он затянул в хвост, доходивший аж до середины спины. На нем был шелковый костюм странного цвета – можно сказать, разноцветный: когда мистер Майерс поворачивался, свет играл на ткани и она вся переливалась, сначала становилась синей, потом белой, а после – красной. Но больше всего в Майерсе выделялись глубоко посаженные глаза под выпуклым лбом. Они были темно-карими, почти черными. И когда он впервые взглянул на меня, я испытал озноб, как будто в могилу заглянул.

– Альфред! – бодро сказал дядя. – Кофе! Великолепно! Вы какой предпочитаете, мистер Майерс?

– Черный, спасибо, – поблагодарил тот и взял у меня чашку.

У него был акцент, похожий на французский, но другой, не могу сказать точно – я не очень хорошо различаю акценты.

– Значит, ты и есть Альфред Кропп, – произнес мистер Майерс. – Твой дядя о тебе высокого мнения.

– Неужели? Сливки и две ложки сахара, – сказал я дяде и передал ему чашку.

– Это правда, – подтвердил мистер Майерс. – Но он забыл упомянуть о твоих впечатляющих… пропорциях. Ты играешь в школьной футбольной команде?

– Я оттуда ушел. Был запасным правым защитником. Тренер редко выпускал меня на поле, потому что я не мог запомнить схему игры. Но когда мы выходили вперед на двадцать очков – выпускал. Однажды на тренировке я вступил в игру, и наш лучший квотербек получил травму. Кажется, я лишил его единственного шанса поступить в колледж, и он, по-моему, собрался меня убить.

– Подойди сюда, Эл, и присядь, – сказал дядя Фаррел и похлопал по дивану. Затем он облизнулся и повернулся к мистеру Майерсу. – Я посвятил Альфреда почти во все детали операции.

– Как я говорил, у меня есть свои условия, – сказал мистер Майерс. – Но я сознаю, что без сообщника в этом деле не обойтись. Если только ему можно доверять.

– О, за это не переживайте, – заверил его дядя Фаррел.

– А я не уверен, что гожусь, – возразил я, и дядя с мистером Майерсом удивленно посмотрели на меня. – Я хочу сказать, что не очень-то быстро соображаю, даже схему игры не могу запомнить, и вся эта затея кажется мне подозрительной.

Артур Майерс скрестил ноги, уперся локтями в колени и сложил свои длинные пальцы домиком.

– И что же вам кажется подозрительным, мистер Кропп?

– Ну, во‑первых, мистер Майерс, то, что вы употребили слово «сообщник». Судя по нему, вы подбиваете дядю Фаррела на что-то нехорошее.

– Я просто неудачно выразился. Как тебе «партнер»? Это устраивает?

– Отличное слово! – поспешил вставить дядя Фаррел.

– Во-вторых, – продолжил я, – откуда нам знать, что эта вещь в офисе мистера Сэмсона действительно ваша? Может, она принадлежит мистеру Сэмсону, а вы все придумали, чтобы мы ее для вас украли.

– Альфред! – воскликнул дядя Фаррел и одними губами добавил: – Немедленно прекрати.

Мистер Майерс поднял руку:

– Все нормально, мистер Кропп. У мальчика есть чувство собственного достоинства, а это не так плохо, особенно в столь юном возрасте. – Потом он посмотрел на меня в упор своими темными глазами, и мое сердце сжалось так сильно, словно его стиснула огромная лапа. – Каких гарантий вы хотите, мистер Альфред Кропп? Рекомендательных писем? Показаний очевидцев? Сертификата подлинности или чека, как от коробки с хлопьями? Это фамильная ценность, реликвия, которая передавалась из поколения в поколение. Бернард Сэмсон забрал ее у меня из-за того, что бизнес оказался убыточным – увы, но в этом не было моей вины. Если вы знаете, что это за человек, то вам должно быть понятно, почему он так поступил.

– Я о нем ничего не знаю, – ответил я. – Я его даже ни разу не видел. Так почему он забрал у вас эту вещь?

– Из мести.

– А вы не просили ее вернуть, эту непонятную штуковину?

Мистер Майерс молча посмотрел на меня, а дядя Фаррел заметил:

– Да, это здравая мысль, мистер Майерс. То есть я хочу спросить, а что именно вы хотите вернуть?

– Вот это.

Не сводя с меня глаз, мистер Майерс достал из кармана длинный манильский конверт и протянул его дяде.

– Я просто подумал, что вам, быть может, вообще не нужно выкладывать миллион долларов, чтобы вернуть вашу реликвию, – сказал я. – Может, вам с мистером Сэмсоном стоит помириться, и тогда он сам ее вернет.

– Вы так считаете, мистер Кропп? – улыбнулся он.

Щеки у меня вспыхнули, но я уже не мог остановиться.

– Я не претендую на то, что знаю, как делаются дела в мире большого бизнеса и конгломератов. Но если бы я поссорился с другом или он одолжил бы у меня что-нибудь и не захотел отдавать, я бы пригласил его потусоваться, поиграть в видеоигры – вы бы, наверное, в этом случае выпили по мартини, а мы бы потрепались немного, а потом я попросил бы вернуть эту штуку. Я бы сказал: «Слушай, Берни (или Бернард, или как вы его зовете), я знаю, ты сердишься, но вещь, которую ты взял, очень много для меня значит. Она передавалась в моей семье из поколения в поколение. Может, мы попробуем как-то решить это сами, потому что мне очень не хочется привлекать к этому делу полицию». Ну или что-то в этом роде. Вы обдумывали такой вариант?

– Вы правы, мистер Кропп, – сказал мистер Майерс со своей приклеенной улыбкой. – Вы не знаете, как делаются дела в конгломератах. Итак, вы с дядей отказываетесь от работы? Время не ждет.

– Почему? – спросил я.

– Ого! Мистер Кропп, – сказал мистер Майерс, обращаясь к дяде Фаррелу, – вы, должно быть, очень гордитесь этим мальчиком. Такой откровенный! Такой вдумчивый. Такой… любознательный.

– У него никого нет, кроме меня, и он постоянно один, – начал оправдываться дядя. – Днем я сплю, а ночью меня не бывает дома. По мне, так это чудо, что он еще не в колонии.

Дядя уже успел вытащить из конверта глянцевую фотографию восемь на десять и теперь протягивал ее мне.

Я посмотрел на фото.

– Это меч.

– Да. – Мистер Майерс почему-то рассмеялся. – А пирамида Хеопса – камень.

Меч лежал в стеклянном ящике, как музейный экспонат. Он был тусклого серебряного цвета, с очень красивой ручкой. Только «ручка» – неправильное слово, у меча это называется по-другому. Я закусил губу и попытался вспомнить. На клинке было что-то написано, но, может, и нарисовано, не разглядеть.

– Я сделал эту фотографию много лет назад, – продолжил мистер Майерс, пока я разглядывал меч. – Для страховки. Сэмсон, как только увидел нашу семейную реликвию, сразу захотел ее приобрести. Он предлагал за нее фантастическую сумму, но я, естественно, отказал. Меч не стоит тех денег, что предлагал Сэмсон, но его сентиментальная ценность – астрономическая.

– Я знаю, как это бывает, – встрял дядя Фаррел. – У меня был бейсбольный мяч с Кубка тридцать второго года, он…

– Я просил Сэмсона вернуть меч. – Мистер Майерс не стал его слушать. – Я даже предлагал ему деньги. Все бесполезно. И мне остается только одно – выкрасть.

– Говорю же – старый хрыч сам напросился, – сказал дядя Фаррел.

– Естественно, я не могу сделать это сам. И я понимаю, что твой дядя рискует потерять работу. Вот почему я предлагаю столь щедрое вознаграждение. Кстати, о деньгах… – Мистер Майерс толкнул ногой сумку в сторону дяди. – Это аванс. Вторую половину получите, когда у меня будет меч.

Дядя Фаррел дрожащими пальцами расстегнул золотые застежки. В сумке лежали пачки двадцатидолларовых банкнот.

– О, моя милая тетушка Матильда! – прошептал дядя Фаррел.

– Пятьсот тысяч долларов, – спокойно пояснил мистер Майерс. – Пересчитайте, если хотите.

– О нет, мистер Майерс, я вам верю! – воскликнул дядя. – Альфред, ты только посмотри!

Но я глядел не на деньги, я изучал фотографию меча в стеклянном ящике. Сто вопросов пронеслось у меня в голове, но они промелькнули так быстро, что я не успел сформулировать ни одного.

А потом мистер Майерс сказал:

– Мистер Кропп, как я уже говорил вашему дяде, мне нужен человек, который вернет мне этот меч. Человек ловкий и осмотрительный. Неподкупный и стойкий к соблазнам зла. Он должен быть упорным. Он не опустит руки и не дрогнет, когда обстоятельства будут против него. Одним словом, мне нужен тот, кто жизнь положит, чтобы вернуть украденное сокровище, цену которого не назовет ни один смертный.

– Жизнь положит? – переспросил я. – Дядя Фаррел! Он говорит, что тебе, возможно, придется положить жизнь.

– Альфред, мистер Майерс просто хочет все разложить по полочкам. Некоторые люди склонны к преувеличениям, когда пытаются донести свою мысль. Мы не положим жизни буквально. А, мистер Майерс? Ведь так? Это в переносном смысле слова?

Мистер Майерс ничего не ответил. Тогда дядя Фаррел облизнулся и снова обратился ко мне:

– Тебе следует слушать мистера Майерса. Ты многому научишься у такого человека.

– Я мог бы обратиться к более… крутым людям. Я знаком с такими, но я им не доверяю. Они ненадежны именно из-за тех качеств, которые делают их крутыми. Мне нужен тот, кому я смогу доверять. Тот, кто меня не предаст.

– Вы обратились по адресу, мистер Майерс! – поспешно вставил дядя Фаррел. – Нам можно доверять. Считайте, что ваш чудесный меч уже у вас.

– Превосходно, – сказал мистер Майерс. – Как я уже заметил, в этом деле важно время. Сегодня вечером Сэмсон улетает в Европу. А через два дня он вернется.

– Мы все сделаем сегодня ночью, – уверенно пообещал дядя Фаррел. – Или завтра. Сегодня или завтра, одно из двух, я не знаю – может, Элу надо сделать уроки. – Он посмотрел на меня. – В любом случае в ближайшее время, в эти две ночи. Сегодня или завтра, да, Эл?

– Откуда вы знаете, что меч у него в офисе? – спросил я мистера Майерса.

– Я не знаю этого наверняка, но он точно не дома.

– Нам не обязательно знать, откуда вы это знаете, – сказал дядя Фаррел. – Да, Альфред?

– А вдруг его там нет? – спросил я. – Тогда нам придется вернуть вам эти пятьсот тысяч?

– Эй, это очень хороший вопрос! – сказал дядя Фаррел и прижал сумку к груди, будто боялся, что мистер Майерс ее отберет.

– Конечно же, они ваши, – ответил мистер Майерс. – Это плата за беспокойство, остальное – за меч.

После ухода мистера Майерса мы с дядей крупно поспорили. Сумка осталась на диване, и деньги, найдем мы меч или нет, были нашими, но мне все равно не хотелось ввязываться в это странное дело. Было в нем что-то гнилое. Может, мистер Сэмсон и правда забрал себе этот меч и спрятал его в своем офисе, но это вовсе не значило, что теперь будет правильно украсть меч у него.

– Он ведь не просит нас прикончить кого-нибудь и натворить настоящих бед. И, Альфред, это же целый миллион долларов! Мы сможем делать все, что захотим, будем жить, где захотим, у нас будет все, что мы захотим!

Никакие мои доводы на дядю Фаррела не подействовали, деньги затмили все.

Он даже заявил:

– Поступай, как знаешь, Эл, но мне, возможно, придется пересмотреть нашу жизнь… Я хочу сказать, что мне тебя не потянуть… Может, мне следует вернуть тебя в приемную семью…

На этом наш спор закончился. Дядя знал, что я не хочу возвращаться в приемную семью.

4

На следующий день математик сообщил, что я завалил тест. Это было нехорошо, потому что теперь ко мне прикрепили репетитора, но не так уж плохо, потому что им оказалась Эми Пушар.

Мы встретились после уроков на полчаса. Только я, Альфред Кропп, и Эми Пушар, та самая темноглазая златовласка. Сидя рядом, я чувствовал запах ее духов.

– Смешной у тебя выговор. Ты откуда? – спросила меня Эми со своим восточнотеннессийским акцентом.

– Из Огайо.

– Ты из проблемных?

Проблемный – это значит, что ты либо умственно отсталый, либо биография сильно подкачала, либо то и другое – как в моем случае, по мнению некоторых.

– Нет, я только по математике отстаю.

– Стоп, – сказала Эми. – Кропп! Ты же тот парень, который проходил тест на ай-кью!

– Вроде того.

– И ты сломал запястье Барри Ланкастеру.

– Оно не сломалось, и сделал это не я, а другой игрок, но все произошло из-за меня, так что, наверно, без разницы.

– Ненавижу репетиторство, – сказала Эми.

– Тогда зачем берешься?

– Затем, что мне поставят зачет.

– Понятно. Я тебе правда очень благодарен. Мне тяжело это дается, я имею в виду – математика. И трудно привыкать к новому месту, к новой школе и всему такому.

Эми забросила в рот жвачку, и к запаху духов примешался аромат мяты.

– Я хожу к психиатру, – признался я и сам не понял, зачем вдруг разоткровенничался. – Не то чтобы я хочу, но мой дядя настаивает. Она старая-престарая и хочет знать, есть ли у меня подружка.

Эми чавкнула жвачкой и уставилась на меня. Ее это, мягко выразиться, не интересовало. Она постукивала кончиком карандаша по столу и воплощала само безразличие.

– Ну, я и сказал ей, что нет… что у меня нет подружки. Потому что, когда ты новенький, трудно… в смысле, сложно встречаться с ними. С девочками. А еще я застенчивый и отлично знаю свои габариты.

– Да, ты здоровый, – сказала Эми, продолжая жевать. – Может, лучше порешаем задачки?

– Ага. Мне типа интересно. – Тут у меня во рту так пересохло, что я готов был отобрать у нее жвачку. – Как по-твоему, можно встречаться с таким бугаем?

– У меня есть парень.

– Я просто хотел узнать вообще, честно.

– Барри Ланкастер.

– Барри Ланкастер – твой парень?

Эми откинула волосы за правое плечо и кивнула, а жвачка все пощелкивала у нее во рту.

– Есть же везучие, – сказал я, имея в виду Барри Ланкастера, а в переносном смысле – себя.

В тот день из-за дополнительных занятий я пропустил автобус, и дядя заехал за мной в школу. Мы сразу покатили в пункт, где сдают на права. На этот раз тест я прошел – сделал четыре ошибки, на одну меньше допустимого максимума. Чтобы отметить такое событие, я отвез дядю пообедать в «Айхоп»[6]. Себе заказал «рутти тути фрэш»[7]. Дядя взял «пэтти мелт»[8]. Он был в своей форме и чаще, чем обычно, облизывал губы.

– Ну, Альфред, что ты решил?

– О чем?

– О нашей операции для мистера Майерса.

– По-моему, очень нечестно грозить мне приемной семьей, если я не соглашусь.

– Забудь ты об этих честно-нечестно. А честно, что ты не хочешь помочь своему единственному кровному родственнику?

– Ты только что велел забыть про честно-нечестно и сразу спрашиваешь, честно ли я поступаю.

– И что?

– Это нечестно.

– Что-то мне подсказывает, Альфред, что ты со мной шутки шутишь, а это наглость для сопляка в твоем положении. Итак, выбор за тобой, спрашиваю в последний раз: ты поможешь мне сегодня ночью?

– Сегодня? Ты собираешься сделать это сегодня?

Дядя кивнул. Он пил уже третью, наверно, чашку кофе и поэтому кивал быстро и резко, как китайский болванчик.

– Придется. Сэмсон уехал из города, а Майерс хочет вернуть свой меч как можно быстрее. Сейчас или никогда. Четвертая четверть[9], последние десять секунд.

– Значит, ты все равно это сделаешь, и неважно, помогу я тебе или нет?

– Я дал слово, Альфред. Я пообещал, – сказал дядя, причем так многозначительно, словно хотел напомнить, что и я должен сдержать свое, хотя никакого слова я не давал. – Так что остался только один вопрос… Ты мне поможешь?

Я замешкался с ответом, и тогда дядя пригнулся ко мне и зашептал:

– По-твоему, я этого не сделаю? Думаешь, не отправлю тебя обратно в приемную семью?

Я вытер щеку салфеткой, но та была в сиропе, и щека у меня стала липкой.

– А я возьму и расскажу полиции, что ты украл меч.

– Не ори так, ладно? Говори тише. Я не вор. Я собираюсь вернуть украденное хозяину. Я, Эл, делаю доброе дело. А теперь спрашиваю в последний раз: ты мне поможешь?

Я снова утерся липкой салфеткой и почему-то подумал об Эми и о том, что Барри Ланкастер, если узнает про наши занятия, вероятно, захочет меня убить. А еще я вспомнил о маме, которая умерла от рака, и о папе, которого никогда не видел. Последний родной человек сидел напротив, накачивался кофе, нервно облизывался и барабанил пальцами по столу.

– Ладно, – сказал я. – Но я несовершеннолетний, и, что бы там ни случилось, во всем обвинят тебя.

– Что бы там ни случилось, – ответил дядя, – это навсегда изменит нашу жизнь.

Я еще вспомню эти слова дяди Фаррела, когда он повернется ко мне и прошепчет мое имя. За секунду до смерти.

5

Уже в машине, на пути к Сэмсон-Тауэрс, я спросил:

– Дядя Фаррел, а ты придумал, как это сделаешь?

– Что сделаю?

– Как меч раздобудешь. Там же камеры наблюдения.

– Мы вырубим электричество.

– Во всем здании?

– Нет, только в системе безопасности. У нас часто бывают перебои.

– И нет дублирующей системы?

– Ее тоже можно отключить. Правда, если она будет отключена больше десяти минут, автоматически поступит сигнал в полицию.

Я немного подумал.

– Значит, у нас есть десять минут с момента, когда ты отключишь систему, иначе сигнал поступит в полицию.

– Ага. Но до ее приезда будет еще минут пять-десять.

– А ты откуда знаешь?

– Альфред, у нас уже бывали учения.

Дядя вздохнул, а его голова снова закачалась, как у болванчика.

– Хорошо, – сказал я. – Значит, окно возможности не больше пятнадцати минут.

– «Окно возможности»? Альфред, ты смотришь слишком много кино.

– А вдруг, пока мы будем в офисе мистера Сэмсона, внизу кто-нибудь появится?

– Пока ты будешь в офисе мистера Сэмсона.

– Я?

– Я же не могу туда пойти, Альфред. А зачем еще ты нужен? Я буду прикрывать тебя внизу. Проведу в офис, ты заберешь меч, и мы смоемся. Потом я позвоню мистеру Майерсу, и мы обменяем этот меч на вторую половину нашего миллиончика.

Какое-то время мы ехали молча. Впереди на фоне ночного неба маячил Сэмсон-Тауэрс.

– Значит, так, Альфред, – произнес дядя Фаррел, въехав на подземную автостоянку. – Сиди в машине и жди. Сразу после пересменки я вернусь и заберу тебя.

Короче, он ушел, а я остался сидеть, сгорбившись на пассажирском месте. На моих часах было десять сорок пять. Признаться, я испытывал некоторый азарт, хотя дело казалось очень сомнительным. Как в кино про шпионов, только мы с дядей не были шпионами и это было никакое не кино. То есть это не было кино про шпионов, а просто пятнадцатилетний пацан и его дядя пытались выкрасть меч, который то ли принадлежал, то ли не принадлежал типу, заплатившему за это кучу денег.

Вернулся дядя Фаррел, и я вылез из машины.

– Все чисто, – шепнул дядя. – Шевелись, Альфред! Я уже отключил питание.

После этого он открыл багажник и вытащил оттуда потрепанный брезентовый вещмешок.

– А это зачем? – тоже шепотом спросил я.

В гараже никого не было, так что я сам не знаю, зачем шептал.

– Ты же не хочешь, чтобы все видели, как ты тащишь в нашу квартиру здоровенный меч? На, держи. – Дядя вручил мне мешок.

Мы поднялись в лифте на первый этаж. Там было тихо, только журчал и булькал фонтан, и наши шаги жутковато звучали в просторном пустом холле.

Мы дошли до пункта охраны. Все мониторы были темны. У дяди на лбу выступили капельки пота.

– Отлично, Альфред, приступаем, – сказал он.

Мы вошли в лифт, и дядя Фаррел достал из кармана ключи от отдела администрации. К этому моменту он уже очень сильно вспотел. И я тоже весь взмок, а еще у меня язык так распух, что едва помещался во рту. Мы не разговаривали. Втайне я надеялся, что наш квест закончится ничем. Тогда мы скажем мистеру Майерсу, что не нашли меч, и разбогатеем на целых полмиллиона, не украв того, что не принадлежало нам и, возможно, даже ему.

Двери лифта открылись. Мы вышли. Сердце так колотилось, что даже дышать было больно. Чтобы как-то облегчить боль, я старался вдыхать по чуть-чуть и неглубоко.

Двойные двери в офис мистера Сэмсона были прямо напротив лифта. Дядя Фаррел глянул на часы. Я со своими уже сверился.

– Так, минус четыре минуты, полет нормальный, – шепнул дядя.

После этого он вставил ключ в замок, и двери беззвучно открылись. Я пошарил рукой по стенке в поиске выключателя.

– Никакого света, – прошипел дядя Фаррел и вытащил из-за ремня фонарь.

– Свет от фонаря тоже могут заметить, – сказал я.

– Надо же, Альфред, а я, как нарочно, забыл инфракрасные очки. Так что, думаю, выбора у нас нет.

Дядя включил фонарь, и луч света заплясал на секретарском столе из красного дерева.

– И где он? – спросил я.

– Не знаю.

– Ты не знаешь?

– Не знаю, но думаю, что где-то здесь.

Дядя достал из кармана пару резиновых перчаток.

– Это же для мытья посуды?

– Взял их в шкафчике уборщика. Давай надевай.

– А твои где?

– Эл, я здесь работаю, – напомнил дядя. – Мои отпечатки ничего не доказывают.

– Но разве полицейских не заинтересует, почему ты залапал всю мебель в офисе мистера Сэмсона?

Дядя пару секунд молча таращился на меня, а потом сказал:

– У нас только одна пара.

Я стянул левую перчатку и передал ее дяде.

– Я правша, – возразил он.

– И я тоже.

Мы посмотрели друг другу в глаза.

– И что? – спросил дядя. – Я же не мог все предусмотреть.

Я вздохнул и снова надел перчатку. Дядя повел фонарем влево и осветил позолоченную ручку двери. Кабинет Сэмсона.

– Если меч где-то в офисе, – с придыханием произнес дядя Фаррел, – то он должен быть там. Держи фонарь, Эл.

Дядя дрожащими пальцами перебирал ключи на связке, а я ему светил и одновременно пытался следить за часами, но у меня ничего не получалось: было слишком темно, а я не мог отвести фонарь от ключей.

Дядя выбрал нужный, как ему показалось, ключ, но ошибся; он выругался и возобновил поиски.

Попробовал следующий. Этот подошел, и мы шагнули в кабинет мистера Сэмсона. Прямо напротив двери стоял массивный стол; рядом с ним, вдоль стены, – кожаный диван, а по трем сторонам кабинета – книжные шкафы. Кабинет был просто огромный, раза в два больше, чем вся квартира дяди Фаррела. Слева от стола у дальней стены была еще одна дверь.

– Отлично, – сказал дядя Фаррел. – И где же он может быть?

Я поразмыслил.

– Ну, это же меч, он явно не маленький, его не спрячешь, где попало.

– Может, какой-нибудь шкаф и не шкаф вовсе, а дверь в потайную комнату? – предположил дядя Фаррел. – Я видел такое в «Скуби-Ду».

– Ты смотришь «Скуби-Ду»?

– Смотрел, когда был маленьким. Эл, это шоу крутят целую вечность.

– В «Скуби-Ду» ты был бы злодеем, – заметил я. – Злодеи всегда уборщики или ночные охранники.

– Какое облегчение, что мы не в «Скуби-Ду», Эл.

Дальняя стена была вся из стекла, из нее открывался вид на деловой центр города. Света через нее поступало достаточно, так что дядя Фаррел выключил фонарь, и все равно было видно. Дядя прошел вглубь кабинета и скрылся за второй дверью. Через секунду я услышал, как он выдохнул:

– Святая Луиза! – Дядя вернулся в кабинет Сэмсона и сообщил: – Ванная. Похоже, там краны из чистого золота.

Я глянул на часы.

– Окно – девять минут. Надо поторопиться.

Мне было никак не понять, где в этом огромном кабинете скрывается меч. Стенные книжные шкафы со всякими безделушками, картины, пальма в горшке, диван, кофейный столик, стол и кресло – вот и ройся. Я попытался выдвинуть ящик стола, но он оказался заперт. Мистер Сэмсон, конечно, не стал бы засовывать меч в ящик стола. Возможно, дядя Фаррел был прав и нам следовало поискать потайную комнату. Может, за большой акварелью над диваном у Сэмсона был сейф. Как в кино. Дядя стоял у двери в приемную, растеряв всякую крутость.

– Чего ты там стоишь, как столб? – зло спросил он.

– Я не знаю, где искать, – признался я. – Может, мистер Майерс ошибался. Может, его здесь нет.

– Он здесь, – убежденно сказал дядя.

– Откуда ты знаешь?

– Ниоткуда. Просто знаю, и все.

– Ты не знаешь, но просто знаешь?

– Заткнись, Альфред. Я пытаюсь думать.

Я сел в кожаное кресло мистера Сэмсона. В жизни не сидел в таком удобном кресле. Казалось, что оно обнимает. Мне стало интересно, сколько стоит такое.

– А сейчас ты что делаешь? – спросил дядя.

– Думаю, – ответил я.

– Альфред, у нас нет на это времени.

Бернард Сэмсон содержал свой стол в идеальном порядке. Блоттер[10] был чист. На углу столешницы стояла фотография в рамке. На ней был мужчина с большой белой собакой, похожей на помесь волка и сенбернара. Я подумал, что этот мужчина может быть мистером Сэмсоном и собака у него такая, потому что его зовут Бернард. Кроме фотографии, на столе еще были подставка для ручки и табличка с фамилией на случай, если входящий забудет, кто сидит в этом огромном, обнимающем кожаном кресле. Я снова посмотрел на фотографию. Мужчина был широкоплечий, с большой головой и густой золотисто-каштановой шевелюрой. Волосы он зачесал назад, и прическа напоминала львиную гриву.

Я приподнял блоттер на пару дюймов, что было не так-то легко в резиновых перчатках «плэйтекс». Бывает же, что под блоттером что-нибудь прячут.

– Дядя Фаррел, а если бы у тебя был такой бесценный меч, где бы ты его спрятал?

– В своей бесценной заднице.

Дядя заглянул в соседний офис. Он как будто ждал, что в любую секунду нагрянут полицейские, и уже не на шутку разнервничался.

– Может, он за той картиной над диваном, – предположил я.

– Может, он за той картиной над диваном, – передразнил дядя, но все-таки встал на колени на центральную подушку дивана и аккуратно приподнял картину.

Ответ я знал еще до того, как он сообщил:

– Пусто.

Дядя Фаррел плюхнулся на диван и потер лоб.

Я придвинул кресло ближе к столу и поставил локти на блоттер.

– По-моему, меча здесь нет.

– Заткнись, Эл. Я пытаюсь думать.

– Или он был здесь, а мистер Сэмсон его куда-то перенес.

– Зачем ему это делать?

– Может, кто-то рассказал ему, что замышляет мистер Майерс.

– Может, может, может. Будь твои «может» съедобными, мы бы уже устроили пикник.

– Может, он для нас слишком умный, – предположил я, имея в виду мистера Сэмсона.

– Умный?

Дядя Фаррел вскинул голову и зло посмотрел на меня.

– Помнишь, что я тебе про это говорил? – спросил он. – Быть умником не так важно, как кажется большинству. Хочешь знать, что важнее, чем быть умным? Упрямство. Упрямство и натиск, Альфред, вот путь на вершину.

Дядя опустился на колени и посветил фонариком под диван. Я посмотрел на часы. Окно возможности закрылось.

– Дядя Фаррел, нам надо уходить.

– Я не уйду.

– Нас поймают.

– Я не брошу полмиллиона долларов!

Я попытался рывком подняться из кресла, но пряжка моего ремня каким-то образом зацепилась за край стола и потянула за собой столешницу. Та приподнялась на полдюйма. Пряжка отцепилась, и столешница хлопнулась обратно.

Дядя Фаррел, так и стоявший на коленях возле дивана, посмотрел на меня круглыми глазами и прошептал:

– Вот это да, будь я проклят!

6

– Тяжелая. Возьми с этой стороны, – сказал я дяде, а сам переставил все, что было на столе, на книжную полку у меня за спиной.

– Святая Луиза, и правда тяжелая, – выдохнул дядя, когда мы взялись за столешницу. – А теперь пошевеливайся, Альфред. Я должен спуститься и встретить копов. Ты посидишь здесь, пока они не уйдут.

Тут я занервничал, мне не хотелось оставаться одному в темном кабинете, но я не придумал, как отвертеться.

Столешница крепилась на петли с передней стороны стола, как крышка огромной шкатулки. Дядя Фаррел сделал глубокий вдох, и мы заглянули под нее.

– Святые угодники, чтоб их! – выдохнул дядя. – Глазам не верю.

Внутри стола была встроена серебряная клавиатура, похожая на кнопочную панель банкомата или калькулятора.

– Это кодовый замок, – сказал я. – Набираешь код, и что-то открывается.

– И какой же код? – спросил дядя с видом, будто вот-вот расплачется.

– Не знаю.

– Естественно, ты не знаешь, Альфред! Я бы не спросил, если бы думал, что ты знаешь.

Дядя взглянул на часы и закусил свою толстую губу.

– Ладно, Альфред, все нормально, – произнес он тем фальшивым жизнерадостным тоном, которым взрослые иногда разговаривают с детьми. – Я иду вниз и встречаю копов, а ты остаешься здесь.

– Остаюсь здесь, а дальше?

– Взламываешь код.

Дядя ободряюще похлопал меня по спине и пошел к двери.

– Дядя Фаррел! – позвал я, но он меня проигнорировал.

Звякнул звонок лифта, и наступила самая оглушающая тишина в моей жизни.

Я посмотрел на кнопочную панель. Пин-кодом могла быть дата рождения мистера Сэмсона, или год, когда он основал свою компанию, или вообще случайный набор цифр, которые ни с чем не связаны. Ни одной нужной даты я не знал и начал наугад нажимать на клавиши. Никакого результата. Мне подумалось, что я могу тыкать пальцем до второго пришествия и все без толку.

Бросив это занятие, я снова сел в кресло и глянул на часы. Вдруг копы захотят осмотреть офис мистера Сэмсона и потребуют, чтобы дядя провел их сюда? Нам стоило запастись уоки-токи.

Нервничать и одновременно маяться от безделья – необычное сочетание. Я не мог сидеть сложа руки, а потому наклонился и стал разглядывать потайное отделение. Тихий голос в голове прошептал: «Телефон». Потом снова: «Телефон». И я задумался: почему он так настойчиво нашептывает это слово?

И тут до меня дошло.

– Буквы, – прошептал я.

Телефон мистера Сэмсона стоял на полу. Я поднял его и поставил себе на колени. Как и у всех телефонов, у этого каждой цифре соответствовали три буквы: например, цифре «два» – буквы «А», «В» и «С».

В общем, я начал набирать разные комбинации.

Семь-два-шесть-семь-шесть-шесть, что равно СЭМСОН. Ничего. Два-три-семь-шесть-два-семь-три равно БЕРНАРД. Ничего. А вдруг это кличка собаки с фотографии? Я интуитивно набрал: девять-шесть-пять-три (ВОЛК).

Ничего.

Вздохнув, я снова посмотрел на часы. Дядя Фаррел ушел пять минут назад. Он говорил, что быть умным не так уж важно, но мне показалось, что это качество могло пригодиться. Скорее от безысходности я набрал: два-пять-три-семь-три-три.

Внизу подо мной что-то загудело, и гул начал усиливаться, как будто мотор набирал обороты. Пол задрожал. Я тихо вскрикнул и оттолкнулся от стола, а тот оторвался от пола и завис в воздухе, как на спиритических сеансах.

Из-под ковра медленно вырастал массивный металлический столб. Он поднимался, пока столешница не оказалась в считаных дюймах от потолка.

В этом столбе, прямо напротив меня, было углубление, а в нем на двух серебряных шипах острием вниз висел меч.

Я принес с собой фотографию, чтобы не унести по ошибке какой-нибудь другой, но она не понадобилась, так как я сразу понял, что это тот самый меч. В окно проникал голубоватый свет городских огней, и клинок меча переливался, как озерная гладь в пасмурный день.

Я вздохнул поглубже и взялся за рукоять. Меч буквально выскочил из столба. Я даже не ожидал, что он окажется таким легким. Мне представлялось, что такой меч будет весить тонну, а он был не тяжелее шариковой ручки. Звучит, конечно, странно, но меч сразу как будто стал частью меня, этаким продолжением руки длиной в пять футов. Улыбаясь, как играющий в пиратов малолетка, я несколько раз взмахнул мечом. Он со свистом рассекал воздух. Я направил его в сторону уличных огней и повернул так, что на клинке заиграл отраженный свет.

Потом я провел большим пальцем вдоль лезвия, и сразу выступила тоненькая, как нитка, полоска крови. Я даже не почувствовал, что поранился. Но вид крови вернул меня в реальность. Я сунул меч в вещмешок, а палец – в рот. Мне не хотелось оставлять свою ДНК в кабинете мистера Сэмсона.

Подбежав к двери, я остановился. Вдруг копы вздумают осмотреть офис мистера Сэмсона? Может, мне лучше где-нибудь спрятаться и подождать дядю Фаррела? Я остановился в дверях, прижал к груди вещмешок и принялся нервно сосать палец. Как опускается стол, я не знал, а потому, поразмыслив, решил оставить все как есть и вышел в коридор.

Закрыв за собой дверь, я проверил замок и пошел прямиком к лифту, чтобы уже там подождать дядю Фаррела.

У лифта я привалился к стене. Сердце продолжало гулко биться о ребра, пот струился по груди и между лопатками, а вещмешок вдруг стал очень тяжелым. Я вынул палец изо рта. Кровь остановилась, но палец покалывало, как будто он онемел. На секунду меня охватила паника. Вдруг лезвие отравлено и я умру в полутемном коридоре?

Наконец я услышал, как поднимается лифт. Наверно, дяде было не просто избавиться от копов, подумал я, отлипая от стены. У меня все еще слегка кружилась голова, но вещмешок был уже не таким тяжелым.

Двери лифта плавно разъехались, и я произнес:

– Чего ты так долго, дядя Фаррел?

И тут из кабины выступили две большие бурые тени. Я попятился к двери пожарной лестницы. Тени оказались крупными мужчинами в коричневых, как у монахов, плащах. Их лица скрывали низко опущенные капюшоны.

Один встал перед другим и еле слышно проговорил:

– Мы не желаем тебе зла. Нам нужен только меч.

И он протянул ко мне руку.

Голос у него был такой приятный и звучал так убедительно, что я едва не отдал ему меч. Возможно, мне так и следовало поступить, но в этот момент второй, стоявший позади первого, утробно зарычал и бросился на меня. Его рука вынырнула из складок плаща, и в ней тоже был длинный меч с двусторонним клинком, черный и тонкий, как бильярдный кий.

Первый монах сделал движение, чтобы задержать второго, но не успел. Я не задумываясь выхватил из вещмешка меч. Атакующий замер от неожиданности, но только на долю секунды. Он был уже в шаге от меня, когда я почувствовал, как меч в моей руке просвистел у меня над головой – я даже не помню, чтобы поднял руку, – а потом увидел, как он прицельно обрушивается на голову монаха.

Тот вскрикнул и в последний миг воздел над головой клинок. В маленьком коридоре разлетелся лязг, от которого заложило уши, и я отступил на шаг.

Покалывание в пальце распространилось на всю руку. Первый монах отбросил все попытки договориться со мной и ринулся в атаку. У меня не было выхода, и я снова замахнулся мечом.

Его напарник отступил, сжимая запястье руки с мечом. Я тоже попятился. Высокий монах двигался гораздо медленнее, но это был такой разумный вид медлительности. Я сдавал назад, пока не уперся спиной в дверь, которая вела на лестницу.

– Отдай меч, – потребовал из-под коричневого капюшона высокий монах.

Он протянул ко мне бледную руку, а второй вскинул меч с черным острым клинком.

Я нащупал дверную ручку, резко опустил ее вниз и ударил в дверь пяткой. Одновременно мой меч просвистел, нацелившись на левое ухо монаха. Тот заблокировал удар своим черным клинком, а я схватил его за левое запястье и, сместившись чуть вправо, резко дернул на себя. Монах полетел на лестницу. Я слышал, как он кричал от боли, пока кувыркался по ступенькам.

Монах поменьше ростом очухался и снова бросился на меня. Он с такой скоростью размахивал своим оружием, что я видел перед собой только нечеткое темное пятно, но мой меч блокировал и отражал все удары, как будто умел соображать. Сам не пойму, как я бился с этим типом, который явно был мастером фехтования.

Казалось, что мой меч вообще невесом. Все стало похожим на замедленный танец во сне. Я мог оценить приближение меча нападавшего, как будто он летел на меня из далекого далека.

Монах сделал еще один отчаянный выпад.

Я с легкостью отвел его клинок и с силой ударил левым кулаком в висок. Монах повалился на колени.

– Извините, – сказал я. – Я никого не хочу покалечить. Я просто помогаю дяде, иначе он отправит меня в приемную семью. Вы кто?

Прежде чем он успел ответить, кто-то схватил меня за шиворот и вытащил на лестничную клетку. Это был высокий монах – тот, который заговорил первым. Он развернул меня и впечатал в стену, одновременно перехватив правое запястье. Мой клинок звякнул о бетон. Монах прижал острие меча к моему горлу.

– Хочешь жить – брось меч, – приказал он.

– Хорошо.

Я бросил меч. Секунду никто из нас не двигался. Думаю, мы оба удивились, что я с ним расстался. А потом, даже не обдумав свои действия, я со всей мочи ударил монаха коленом в пах. Тот сразу упал и больше не шевелился.

Я перепрыгнул через его тело, схватил меч и поднялся навстречу второму монаху, который уже выходил на лестницу. Он увидел своего упавшего напарника и коротко вскрикнул, а я ухватил его за плащ и рывком швырнул себе за спину.

– Останови его! – сдавленно крикнул главный с пола.

Я рванул по коридору со скоростью спринтера. Меч постукивал по ковровому покрытию.

Я нажал на кнопку вызова лифта. Если его никто не вызвал после прибытия моих преследователей, то он должен был ждать меня на этаже.

Двери плавно разошлись. Внутри стоял дядя Фаррел. А еще там был третий монах в коричневом плаще и с черным мечом, и меч он приставил к дядиному горлу.

7

– Альфред! – пискнул дядя Фаррел.

– Брось меч на пол, – сказал новый монах. – Брось меч, или он умрет.

– Мм, Альфред, – выдавил дядя, – ты лучше сделай, что он велит.

Я услышал, как у меня за спиной открылась дверь на лестницу, оглянулся и увидел, что ко мне направляются первые два монаха. Высокий, которому я засветил коленом в пах, хромал в нескольких шагах позади напарника.

– Тебе некуда бежать, – заявил высокий. – Если отдашь нам меч, то, может, останешься в живых.

– Если убьете моего дядю, – сказал я тому, что стоял в лифте, – я вас всех поубиваю.

Это прозвучало категорично, хотя особой решительности я не испытывал. Я никогда не смог бы убить человека, но монахи об этом не знали.

– Мы никому не хотим вреда, – ответил высокий монах. – Нам нужен только меч.

– Ну, Эл, отдай им меч, – взмолился дядя Фаррел. – Не тяни резину!

И тут монах, который был меньше ростом, потерял терпение. Он завопил дурным голосом, поднял меч над головой и бросился на меня.

– Нет! – крикнул ему высокий.

Я заблокировал удар апперкотом (если это подходящее слово, я не знаю фехтовального жаргона). Мой меч был больше. Металлический скрежет от соударения клинков был похож на звук столкновения двух машин.

Меньший клинок разлетелся в пыль. Я схватил монаха за руку и зашвырнул его в лифт. На головы нам сыпался сверкающий дождь из черных металлических крошек.

Монах врезался в дядю Фаррела с третьим монахом и сбил их с ног. Шагнув в лифт, я схватил дядю за руку и вытащил его наружу. Потом я проволок его пару шагов по коридору, но выход на лестницу все еще преграждал высокий монах.

– Клянусь честью, – произнес он, – нам нужен только меч. Прошу тебя. Ты сам не понимаешь, что творишь.

Монах протянул ко мне руку:

– Отдай меч, и вы не пострадаете. Даю слово.

– Прочь с дороги, – сказал я ему. – Мы уходим.

– Далеко вам уйти не удастся, – пообещал монах.

Готов поклясться, что я видел, как под капюшоном блестят его глаза, но они были не красными, как у какого-нибудь демона, а светились мягким голубоватым светом, как от ночника.

– Ты недолго будешь им владеть, – сказал он. – Мы знаем, кто ты.

А потом этот высокий монах сделал то, к чему я совершенно не был готов, – отошел в сторону.

Позади меня возмутился второй, но главный только поднял руку. Она была очень бледная, а пальцы изящные и тонкие, почти как у женщины.

– Нет, – тихо сказал он, а потом обратился ко мне: – Мы еще встретимся.

Мы с дядей побежали вниз по лестнице. Большая дверь громыхнула, как пистолетный выстрел.

8

Я бежал, перескакивая через ступеньку, и волок за собой дядю Фаррела. Спустившись так на два пролета, я остановился и прислушался. Тишина.

– Еще двадцать семь этажей, ты справишься? – спросил я.

– Грузовой лифт, – хватая ртом воздух, ответил дядя Фаррел. – Можем спуститься на нем.

Я толкнул дверь в темный коридор, который вел к грузовому лифту, а потом затолкнул туда дядю. Дядя перебирал трясущимися руками ключи и не переставая шипел на меня. С ума я, что ли, сошел? Сцепился с бандой монахов. Он сказал, что я все запорол и его жизнь тоже. А я думал о брезентовом вещмешке, который оставил в коридоре возле офиса Сэмсона. Мне казалось, что я где-то читал, будто копы умеют снимать отпечатки пальцев с ткани.

Дядя Фаррел был прав, я все испортил – и его жизнь, и свою.

Наконец он нашел нужный ключ, и, когда двери ...

Конец ознакомительного фрагмента

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную версию.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.