Поезд надвигался.
Поезд надвигался, визжа колёсами, хотя рельсы под ним оставались неподвижными. Мирен вскочил, сердце стучало в горле. Он понял: если останется — раздавит. Но куда бежать?
Слева — чёрная стена тумана. Справа — заржавевшие опоры моста, обросшие чем-то похожим на мясо. Прямо — только железо и свет фар.
Он рванул в сторону. Нога заскользила по камням, и в этот миг чья-то рука выстрелила из тумана, хватая его за запястье. Пальцы были ледяные, как металл, и одновременно мягкие, как глина.
Мирен вскинул клинок и рубанул. Рука разлетелась облаком чёрных осколков, и тут же с ревом вырвалась целая стая теней. Их глаза горели, как лампы в темноте, а движения были резкими, дёргаными, будто их дёргали невидимые нити.
Поезд уже почти врезался в него.
Мирен метнулся вперёд, и в последнюю секунду успел прыгнуть на подножку. Клинок ударил по железу, высек искру, и тени завыли так, будто их обожгло.
Он вцепился в поручень. Ветер рвал лицо, но вагоны двигались неестественно — то вытягивались, как резина, то сжимались, словно дыхание чудовища. Через окна он снова видел себя: версию с седыми волосами, версию в школьной форме, версию с пустыми глазами, уставившуюся прямо на него.
Один из двойников вдруг повернул голову. Прямо к нему. Улыбка разрезала лицо, и стекло между ними треснуло.
Мирен понял: сейчас это «он» выйдет наружу.
И в тот же момент поезд резко дёрнулся. Мирен не удержался и влетел в следующий вагон через разбитое окно. Стекло рассекло кожу на плече, и боль оказалась настоящей — горячей, жгучей.
Он перекатился по полу и вскочил. В вагоне стояли сиденья, но они были повернуты лицом друг к другу, как в зале суда. На каждом сидели люди. Все — версии его самого. Они смотрели на него, не моргая.
— Это невозможно… — прошептал он.
Один из двойников поднялся. В руке у него был такой же клинок, как у Мирена. Он шагнул вперёд, и остальные начали вставать следом.
Поезд завыл, будто сам был живым. Двери захлопнулись. Мирен оказался заперт с самим собой.
Первый двойник шагнул к нему. Лицо было абсолютно его, но глаза — пустые, без радужки, лишь белёсая пелена. Мирен вскинул клинок, но рука дрогнула: как можно ударить самого себя?
Двойник не колебался. Лезвие ударило сверху вниз. Мирен едва успел парировать, и гул прокатился по вагону, будто ударили колокол. Остальные копии синхронно поднялись с мест, двигаясь как марионетки.
Он отступил, между рядами сидений было тесно. Второй двойник бросился с боковым ударом, третий пошёл сзади. Мирен нырнул в сторону, перекатился по полу и вскочил, чувствуя, как горячая кровь стекает по плечу.
— Это ловушка, — пронёсся в голове голос. Но чей? Не фигуры в плаще, нет. Более знакомый, более родной. Как будто он сам говорил себе.
Первый ударил снова, и Мирен на этот раз не удержался. Лезвие рассекло кожу на щеке. Боль пронзила, и на миг всё вокруг задрожало. Вагон потускнел, сиденья превратились в каменные плиты, окна исчезли.
— Это не копии… — понял он, тяжело дыша. — Это мои выборы.
Второй двойник шагнул ближе. Теперь он видел: у того на руках мозоли, как у человека, всю жизнь работавшего руками. Третий был в костюме, с портфелем, лицо напряжённое, измученное. Четвёртый — старик, в глазах которого горела тоска.
Каждый — жизнь, которую он мог прожить.
И каждый хотел уничтожить его.
Они пошли в атаку разом. Мирен взревел и ударил первым. Лезвие вошло в грудь «рабочему», тот рассыпался в чёрный пепел. Но вместо облегчения пришёл удар в спину. Он обернулся и увидел — старик, его собственное будущее, занёс клинок.
Вагон тряхнуло. За окнами вновь мелькали огни, но теперь поезд мчался не по рельсам, а по бескрайнему морю огня. Окна раскалились, и воздух стал густым.
И тогда один из двойников не пошёл на него. Наоборот — встал рядом. Молодой, едва старше подростка, с глазами полными надежды.
— Беги! — крикнул он. — Это ещё не твой конец!
И, развернувшись, ударил клинком по другим версиям.