— Мистер Уайльд, — просипела Мэри. Обеими руками она по-прежнему стискивала его безвольную ладонь. — Вы меня слышите?
Мраморные губы разомкнулись.
— Да, — тихо сказал Уайльд и сухо закашлялся.
Слёзы по-прежнему текли у Мэри из глаз. Она, как безумная, прижимала к лицу руку Уайльда, оглаживала его безвольными, судорожно сжатыми пальцами свою заледеневшую щёку и твердила:
— Смотрите на меня, пожалуйста, смотрите на меня! Не закрывайте глаза!
— Я… я и не думаю их закрывать, мисс Джеймс, — отозвался Уайльд едва слышно, — спасибо… спасибо, что следите за мной.
Мэри отчаянно затрясла головой. Холод уже совсем не чувствовался, как не чувствовалось и тело. Она висела на сундуке, точно сломанная игрушка, напротив неё в воде дрожал Уайльд, а позади них уже не кричали люди, только тускло светились чёрное небо и чёрная же вода. Вдалеке в такт волнам покачивались неуклюжие тела в огромных белых нагрудниках — отсюда они казались светляками, неосторожно прилетевшими на огонь. Мэри прошептала одними губами:
— Скоро за нами вернутся…
Глаза её смыкались. Она не могла больше держать веки открытыми, и мысли в голове у неё не могли шевелиться: внутри черепа расширялся горячий, страшный металлический обруч, и он отчаянно давил на виски — голова её была готова разлететься на кусочки.
— Мисс Джеймс… — уловила она слабый шёпот Уайльда.
— Да…
— Не спите…
Мэри усмехнулась и устроила руку Уайльда у себя под подбородком.
— Я не сплю.
Её веки сомкнулись. Так хорошо, тепло и радостно ей не было ещё никогда. Усталость накатила тяжёлой необоримой волной, и Мэри глубоко вздохнула. Теперь, в этой благословенной темноте, она могла дышать спокойно, и её сердце уже не колотилось, точно умирающее.
— Вы спите, — слабо настаивал издалека Уайльд. — Вы легли на мою руку.
— Разве вам неудобно? — прошептала Мэри лениво.
— Вовсе нет, так теплее.
— Тогда почему вы говорите, что я сплю? — она едва шевелила губами.
Уайльд сурово отрезал:
— Потому что у вас закрыты глаза.
— А у вас? — спросила Мэри без особенного интереса, и Уайльд, помолчав, глухо ответил:
— У меня тоже. Хотя бы говорите со мной, мисс Джеймс, чтобы я знал, что вы не спите. Вам нельзя сейчас спать!
— И вам нельзя, — Мэри с радостью бы зевнула, но и на зевок у неё тоже не осталось сил. Мысли вязли, спутывались, и реальность уходила у неё из-под ног.
Она не могла бы с уверенностью сказать, что по-прежнему висит на своём сундуке. Наверное, если бы она упала в воду, она этого даже не заметила бы. В теле её не осталось больше чувствительности, которая спасла бы от пугающего холода, её разум не желал больше сражаться с усталостью. Мэри висела на сундуке, как будто в невесомости, и она могла быть уверена лишь в одном своём ощущении — в том, что мистер Уайльд не отнимает руки.
— Не спите, — пробормотала Мэри. Туман сгущался кругом неё, наползал на последний отчаянно трепещущий огонёк сознания. — Не спите, мистер Уайльд…
Снова наступила тишина. Перед глазами у Мэри сплетались кроваво-красные и оранжевые круги. Вдалеке содрогнулся от жалобного стона равнодушный воздух.
— Я не сплю, — неразборчиво проклацал из воды Уайльд.
Они снова притихли. Величественное молчание ночи неспешно накатывало на них, как ночной прибой, отнимало бодрость и погружало в сон. Мэри неловко подтолкнула застывшую руку Уайльда скрюченными пальцами и устроила на ней голову, как на подушке.
— Мистер Уайльд, — снова сказала она безразлично, — вы спите?
Тревога даже краем крыла не коснулась её, хотя Уайльд слишком долго молчал, прежде чем ответить.
— Нет, — наконец, сказал он. Его сиплый голос снизошёл до едва различимого шёпота.
— Я вас люблю, — легко сообщила ему Мэри. — Удивительно?
Уайльд снова долго молчал. Наконец, он пробормотал:
— Я знал.
Мэри опять притихла. Окоченевшая скрюченная рука Уайльда под её щекой не двигалась, и это было лучшим ответом, нежели самые пространные словоизлияния, нежели романтичные поступки и безумства, на которые способны только отчаянные юноши.
— Мисс Джеймс, — скрипнули из воды, — вы спите?
— Нет, — солгала Мэри. Перед глазами у неё крутилась бесконечная галерея из образов: люди, что были ей близки, люди, которые были ей дороги, люди, которых она боялась, люди, которые были ей безразличны, но неожиданно вспоминались сейчас, во всполохах света и искр. — А вы?