Мэри растерянно прижала руки к лицу.
«Ведь я не знаю, как мне вернуться!» — в ужасе подумала она. Стюарда она сама же и отпустила, и сейчас, когда она стояла одна в молчащем коридоре, ей казалось, будто она — несчастная девушка из древнегреческих легенд, заброшенная в лабиринт к ненасытному Минотавру.
Мэри вздохнула поглубже, набралась смелости и зашагала следом за офицером. Догонять его она отнюдь не намеревалась: в её планы входило лишь следовать за ним на более чем приличном расстоянии, пока он не выведет её к знакомым местам. Однако, чем дальше заходил моряк, тем меньше у Мэри оставалось уверенности в том, что они движутся в правильном направлении. Ни один из многочисленных коридоров, по которым они прошли, не сбавляя скорости, не походил на коридоры, которыми шагали она и стюард чуть раньше.
К слову, стюардов они вскоре стали встречать немало. С обычной деликатной суетливостью те сновали по коридорам в самых различных направлениях, останавливались, обменивались улыбками и приветствиями, передавали поручения.
— Джейк, пожалуйста, спустись к Оскару, ты ему очень нужен…
— Опять то же самое? — закатил глаза молодой человек с бравыми общипанными усиками.
— Ещё хуже, — мрачно подтвердил его высокий, плотный собеседник с огромной квадратной нижней челюстью, — срочно нужно привести там всё в порядок.
— Ах, эти итальянцы! — бессильно воскликнул молодой стюард. — Никакого уважения!
Мэри могла бы остановить любого из этого шумного человеческого водоворота, но она продолжала идти следом за молчаливым моряком, не теряя его из виду, как будто бы её приковали к нему невидимой ледяной цепью. Мэри сосредоточила взгляд на его спине, не поднимаясь выше, как ни было бы сильно искушение. Она не могла позволить себе снова разбудить ожившую боль.
Когда-то Мэри Джеймс не была гувернанткой, что сейчас ей самой казалось изумительным. Когда-то Мэри Джеймс и не помышляла о том, чтобы работать и отрываться от семьи. Когда-то Мэри Джеймс влюблёнными глазами смотрела на молодого человека из хорошей семьи и с наилучшими принципами, которого ей прочила в женихи даже требовательная и разборчивая матушка.
Мэри Джеймс когда-то умела сгорать от любви. Этот пожар пожирал её: кусочек за кусочком, — она чувствовала, слышала, видела внутренним взором, как рушатся храмы и домишки — часть отрадного уголка в её душе. Она даже могла уловить прогорклый удушливый запах горения. И, когда это невыносимое жжение взмыло до своего пика, благонравие и порядочность изменили Мэри Джеймс в первый, и, как она надеялась, в последний раз. Мэри Джеймс подкараулила прекрасного юношу из хорошей семьи, взяла его руки в свои и рассказала обо всех тех страданиях, что пережила за два последних года, описала в ярчайших красках глубину своей любви и преданности, попросила прощения за дерзость… и получила отказ.
Мать Мэри Джеймс не была провидицей, она была обычной женщиной. Конечно же, все люди ошибаются. Ошиблась и миссис Джеймс, когда из тщеславия поверила сама, что Оливер Хаксли действительно любит её дочь, а затем убедила в этом Мэри. Но Оливер Хаксли, если и проявлял к кому-либо симпатию, то только к Джанет Роу, одной из самых близких подруг Мэри Джеймс. Ей же он и сделал предложение руки и сердца, и они поженились двадцать девятого июня тысяча девятьсот девятого года. Джанет не догадывалась о чувствах Мэри, так что ей хватило такта и благоразумия пригласить близкую подругу на свадьбу. Мэри отказалась со степенностью и выдержкой девушки из хорошей семьи (пускай времена для Джеймсов выдались тяжёлые), и с тех пор она о Джанет Хаксли ничего не слышала. Кажется, Оливер подался в армию, а, быть может, ничего такого он не сделал, поскольку в списке его достоинств храбрость не значилась в пятёрке первых: языки сплетников склонны были не только к преувеличению, но и к откровенному вранью. Джанет в мае тысяча девятьсот десятого родила прелестную дочурку: ради такого случая она даже вспомнила о безмужней и работающей Мэри, которая сама взвалила на себя гувернантские обязанности, и в письме пригласила Мэри на крестины. Мэри и тут нашла способ отказаться. Поскольку на крестинах ей неминуемо пришлось бы столкнуться со статным, плечистым, пышущим здоровьем и счастьем мистером Хаксли, который, конечно, не смог бы из вежливости скрывать от неё свершившийся факт своей женитьбы, Мэри предпочла сделать вид, будто вообще не получала и не читала это письмо. С тех пор её связи с благодушным семейством Хаксли оборвались окончательно, и Мэри сумела посвятить себя работе. Время проходило незаметно и, кажется, действительно лечило. Во всяком случае, Мэри не думала о прекрасном юном Хаксли достаточно долго — пока не натолкнулась возле почтового отделения на бесстрастного моряка с «Титаника». Мэри не покидала жуткая уверенность: лет через двадцать Оливер Хаксли стал бы заметно похож на незнакомца. Только у Оливера Хаксли глаза были живые, быстрые, весёлые, а у безымянного моряка — отстранённые, холодные, как снег на вершинах гор, и подёрнутые чуть заметной туманной пеленой.