Джордж подошёл к сестре и взглянул туда, куда она указывала. У далёкой черты, соединяющей небо и море, толпились сияющей белой грядой лёгкие облака.
— Было бы очень увлекательно, если бы мы попали в бурю, — высказался Джордж и отстранился от окна. — Я был бы героем и спасал бы всех вас.
— Не думаю, что буря — это то, о чём следует мечтать, мистер Джордж, — остановила его Мэри, — существует множество способов стать героем, не подвергая опасности ничьи жизни.
— Что же это за способы, мисс Джеймс? — с усмешкой поинтересовался Джордж, подбоченившись.
Мэри пожала плечами.
— Герои спасают людей в мирное время, например, таковы врачи, — сказала она, — или же героями можно назвать тех, кто совершает удивительные открытия, развивая науку, ведя всех нас к лучшему светлому будущему.
В глазах Джорджа отразилось искреннее презрение, он сложил руки на груди и фыркнул.
— Те занятия, которые вы перечисляете, мисс Джеймс, не подобают джентльмену, к сожалению.
— Значит, — сказала Мэри, — героем может быть не только джентльмен.
Джордж раздражённо стал отряхиваться, как будто на него вдруг уселось противнейшее насекомое.
— Это немыслимо, — сказал он, — у каждого есть своё место в мире, и стать героем может лишь тот, кто обладает благородством. А благородны только джентльмены и леди.
— Вы путаете разные виды благородства, — заметила Мэри.
Отойдя от салона, они спокойным шагом направились к крытому променаду. Это был длинный широкий коридор, тянущийся вдоль борта и застеклённый, чтобы гуляющих не мучили ветер и холод. Когда Мэри и дети спустились к променаду, по нему неспешно расхаживал только один человек. Приблизившись, Мэри сразу поняла, кто это — её давний знакомый, представившийся главным конструктором «Титаника», Томас Эндрюс. И Мэри бросило в жар, стоило ей понять, что именно Эндрюс держит в руках с беспечным изяществом — её аккуратно сложенную шаль.
— Разве у благородства бывают виды, мисс Джеймс? — вдруг поинтересовался Джордж. Если ему что-либо не терпелось узнать, он, как и его отец, мог быть чрезмерно, до неприличия, навязчив.
Мэри судорожно вздохнула.
— Д-да, — запнувшись, промолвила она, — это так. Благородство бывает внешнее — это ваши титулы, ваши знаки отличия, — но это всё лишь слова и знаки, которыми одаривают судьба и удача. Внутреннее благородство, мистер Джордж, — нечто истинное, что не измеряется в фунтах, что не передаётся по наследству, что невозможно поставить над внутренним благородством человека, повесив на одного и на другого ордена разных ступеней. И если внешнее благородство может быть недоступным человеку, спасающему жизни, сражающемуся с мраком и страхами нашей невежественной жизни без жалости к себе, то благородство внутреннее никто не в силах отнять у него, даже смерть. Внутреннее благородство живёт в уважении и любви к нам тех людей, которым мы в своё время оказали помощь. Внутреннее благородство не умирает вместе с человеком, оно живёт, пока жив хотя бы один из тех, кто помнит его достоинство и самоотверженность. Внешнее же стирается из памяти, когда из жизни стирается его обладатель. Титул и богатство передаются по наследству, валюта обесценивается, мода меняется, и тот, кого сто лет назад назвали бы денди и джентльменом, сегодня уже кажется странным. Что уж говорить о тех, кто жил за двести, за триста лет до нас, мистер Джордж! Всё, что подчиняется диктату внешнего, умирает и меняется порой прежде, чем умираем мы сами.
Джордж замедлил шаг. Через пару секунд он и вовсе остановился. Хмурое небо, висевшее над морем, вдруг выпустило нитку шафранных солнечных лучей. Джордж очертил кончиком ботинка светлый круг.
— То, о чём вы говорите, мисс Джеймс, — сказал он, — называется памятью.
— Возможно, — кивнула Мэри, — но память бывает и дурной, и доброй. И лишь от самого человека зависит, какой эта память будет. Разве не считаете вы, мистер Джордж, что именно благородство помогает запечатлеть ваш образ со всем возможным уважением и хранить его, даже если вас уже рядом нет?
Джордж повесил голову и закусил губу.
— Я не знаю, — сказал он, — я не люблю разбираться в таких вещах. Моя дорога прямая и ясная. Что вы ни говорили бы, мисс Джеймс, а я считаю себя джентльменом и не буду считать им своего дворецкого даже через двадцать и через сорок лет.
— Мир изменчив, мистер Джордж, — только и сказала Мэри. — Мир изменчив. И сейчас вы говорили о внешнем. Я же говорила о внутреннем благородстве.
— Внутреннее, — Джордж резко взмахнул рукой, — должно прилагаться к внешнему, иначе как можно считать себя джентльменом! А вот простолюдину нужно постараться, чтобы доказать, что он чего-то стоит…