— Ты дочь Смерти. Судьбы. Это я должен извиняться.
— О, нет. Не нужно. — Я подняла руки ладонями вперед. — Эм, простите, что помешала.
Я развернулась и сбежала, благодарная за возможность уйти от густой неловкости между ними двумя. Успокаивая нервы, я надеялась, что в Демонических архивах найдется какой-нибудь совет для демона, который не знает, как вызвать наружу хоть какие-то из своих сил.
29
БРЭМ
Мои кулаки сжались по бокам, и хаос закипал в венах.
Как она, блядь, посмела подойти сюда и извиниться передо мной после того, как ее отец сожрал кусок моей гребаной души? Кем она себя возомнила? Она хотела, чтобы я снял с нее вину? Она вообще чувствовала вину или это было представление для моего брата?
Наверняка она его узнала. В конце концов, он был гребаным Хавоком. Одним из последних чистокровных родов демонов хаоса.
Я не знал, в какую игру она играет, но я на это не куплюсь.
Ярость дергала мою челюсть, пока солнце безжалостно палило сверху, раскаляя песок под ногами. Кажется, в какой-то момент на занятии я потерял ботинок, но я, блядь, даже не был уверен, когда именно. Так что одна нога была обута, а другая покрыта горячими песчинками. Хотя это все равно не имело значения; жара была лишь мелким раздражителем по сравнению с адским пламенем моей злости — особенно теперь, когда я был, блядь, трезв. Ну, настолько близко к трезвости, насколько не был уже много лет.
Запах сухой земли смешивался с приторным ароматом маргариток, которым был пропитан Слейтер, — еще одно напоминание о его благородстве, будто прилипшее к воздуху, вонь, от которой меня выворачивало.
Группа благородных и чертова соседка Грейвсенд бесцельно бродили вокруг нас, их смех и беспечность скребли по нервам. Я чувствовал вкус пыли, которую поднимали их беззаботные шаги.
— Проклятые благородные, — пробормотал я ядовитым шипением.
— Брэм, хватит! — тон Слейтера рассек воздух, и он провел обеими руками по своим коротким рыжим волосам, будто я его довел. Его благородное происхождение читалось в осанке, в манерах, во всем, что я ненавидел. — Ты просто грубый и злой, Брэм, особенно по отношению к той девушке, Пандоре, — отчитал Слейтер. — Она не сделала ничего, чтобы заслужить твою злость.
— Ничего, кроме того, что существует, — огрызнулся я, встав с ним нос к носу. — Хотя, думаю, у вас двоих это дерьмо общее — вы оба гребаные благородные.
Слейтер запрокинул голову и застонал.
— Это не имеет никакого отношения к благородству, Брэм. Речь о том, чтобы быть нормальной гребаной душой. Ты этого не видишь?
— Блядь, чувак, ты целиком и полностью связан с благородством. И знаешь что? Я прожил без благородства столько лет, — прорычал я, отворачиваясь от пронизывающего взгляда Слейтера. — Оно мне не нужно и сейчас, а ты мне уж точно не нужен.
Судьбы, что за хрень с ним творилась?
В меня вбивали, что я никогда ничего не добьюсь, и мой отец был прав — все, на что я годился, это пить.
А потом, из ниоткуда, Мелинда Хавок, бывшая партнерша моего отца, говорит своему сыну, что я, блядь, существую, и он… что? Хочет стать заботливым старшим братом? Хочет сделать из меня то, чем я не являюсь? Нет. К черту это, и к черту их.
Мне не нужен никто, кто будет указывать, как мне жить, особенно Хавоки.
Слейтер мог не знать обо мне, но я-то, черт возьми, знал о нем. Отец постоянно сравнивал меня с этим ублюдком, рассказывал, насколько Слейтер лучше и как бесполезно мне тягаться с гребаным благородным.
В конце концов, именно из-за меня его изгнали из благородных. Хотя это он был тем, кто заделал ребенка моей матери.
Да плевать. Мне уже, блядь, было все равно.
Когда я рванул прочь от него, знакомый, сводящий с ума сладкий запах дразняще коснулся моего носа — карамель. Тот самый запах, который лип к Пандоре.
Я ненавидел, что любил его, ненавидел, что он напоминал мне карамельные конфеты — детскую слабость, в которой я ни за что никому не признался бы.
Карамельные конфеты напоминали мне о дедушке, единственном благородном, которого я вообще мог выносить. В основном потому, что он был единственным демоном, который хоть как-то интересовался мной в детстве, и он всегда угощал меня карамельными конфетами. Он рассказывал мне истории о предначертанных Парах и чистой любви, безусловной внутри связи Пар. Я был очарован и молился Судьбам, чтобы они дали мне такую, но, очевидно, они тоже не считали меня хоть чего-то стоящим. Когда-то я думал, что благородные не могут быть такими уж плохими, раз дедушка был благородным… но я жестоко ошибался. Он умер, когда мне было семь, и после этого я, по сути, остался в этом мире один.