Хотя я скорее проглотил бы собственный гребаный язык, чем признал, что меня это задело.
Скел сидел рядом, вцепившись в свою трубку так, будто это была единственная вещь, удерживающая его от полного распада. Радужный дым клубился вокруг его лица, но даже сквозь кайф он выглядел так, будто его выворачивало изнутри.
— На ней было столько крови, — пробормотал он уже, сука, в пятый раз. Его голос был пустым, сломанным. — Столько гребаной крови…
— Заткнись нахуй, — рявкнул я, хотя сам видел ее. Видел, как кровь стекала по ее коже. Видел, как она пыталась говорить, но не могла. Видел, как ее пальцы дрожали у горла.
И теперь эта картина застряла у меня под черепом.
— Нет, — Скел дернул головой, будто пытался вытряхнуть из нее воспоминание. — Ты не понимаешь. Она была вся в крови, Брэм. Вся. Блядь, я видел много дерьма, но это… — Его голос сорвался, и он затянулся трубкой так глубоко, будто хотел сжечь себе легкие. — Это было не просто избиение. Это было… они хотели, чтобы она не встала.
— Тот, кто это сделал, хотел ее убить, — взорвался Декс.
Его тени закружились по комнате, бешеные, рваные, срываясь с него, как живые лезвия. Что-то на стороне моего соседа с грохотом полетело на пол, когда Декс вскочил.
— Я, блядь, оторву им руки. Нет. Сначала пальцы. По одному. Потом руки. Потом я заставлю их умолять, чтобы я закончил быстрее. Они тронули Пандору. Эти уёбки, блядь, тронули ее.
Его серые глаза светились серебром, и на секунду он выглядел не просто безумным. Он выглядел так, будто весь мир стал для него мишенью.
Никс резко подскочил со сна, будто напряжение в комнате ударило его прямо в грудь. Волосы растрепаны, глаза широко раскрыты, лицо еще сонное, но страх в нем проснулся мгновенно.
— Пандора? — Его голос треснул. — Что случилось?
Я повернул к нему голову, и ненависть к ситуации, к себе, ко всему этому гребаному миру вспыхнула еще сильнее.
— Кто-то избил ее до полусмерти, — выплюнул я.
Лицо Никса побелело.
— Что?
— Она не сказала нам, кто это сделал, — Скел снова затянулся трубкой, но его рука дрожала. — Мы отвели ее к Солнечному камню. Она была в плохом состоянии. Очень плохом.
— Насколько плохом? — прошептал Никс.
Никто не ответил сразу.
И это, кажется, было ответом.
Декс повернулся к нему, тени извивались вокруг его плеч.
— Мы выясним, кто это сделал. И я лично заставлю их страдать так же, как страдала она. Нет. Хуже. Намного, блядь, хуже.
Никс ничего не сказал.
Он просто вскочил на ноги и рванул к двери, даже не потрудившись надеть обувь. Дверь с грохотом ударилась о стену, а потом захлопнулась за ним так сильно, что по комнате прошла вибрация.
Он умчался отсюда так, будто за ним гнались драконы.
Я уставился на дверь.
Они были близки. Я знал это. Видел, как он смотрел на нее, как она смотрела на него.
Но я не ожидал, что его так перекосит.
Не ожидал, что эта паника будет такой очевидной.
И, блядь, ненавидел то, что понимал ее.
Я поднес бутылку к губам и сделал большой глоток. Жидкий огонь прожег горло, ударил в желудок, но даже виски не смог выжечь картину Пандоры, стоящей перед нами с кровью на лице и сломанным голосом, которого у нее почти не осталось.
— И как мы собираемся это сделать? — спросил я Декса.
Но Декса уже не было.
Конечно, блядь, его уже не было.
Наверняка пошел искать следы, угрозы, запахи, тени, хоть что-нибудь. Этот псих мог быть полным ебанутым хаосом, но когда он зацикливался на ком-то, кому хотел причинить боль, он становился пугающе эффективным.
А сейчас он хотел причинить боль тем, кто тронул Пандору.
Скел остался рядом со мной, почти полностью провалившись в свой кайф. Он курил с такой яростью, с какой я пил. Это было даже впечатляюще — два идиота, пытающиеся утопить один и тот же ужас разными способами.
Дым и алкоголь.
Наши личные способы сбежать от реальности, которую мы не могли контролировать.
Только сегодня они ни хрена не работали.
— Я не могу это выносить, — пробормотал я и с такой силой хлопнул бутылкой по тумбочке, что стекло треснуло. — Почему она нам не сказала?
Скел молчал.
Его глаза были остекленевшими, но плечи напряжены, а пальцы сжимались и разжимались, будто он представлял, как ломает кому-то кости.
— Может, потому что мы были с ней мудаками, — наконец сказал он хрипло.
Я резко повернул к нему голову.
— Что?
Он выдохнул дым, но в его голосе не было привычной ленивой насмешки.
— Мы были с ней мудаками, Брэм. Ты. Я. Декс. Все мы. Мы пугали ее, давили, лезли, издевались. А потом она лежит вся в крови, и мы такие: «Скажи нам имена, принцесса». — Он горько усмехнулся. — Может, она просто не верит, что мы не сделаем ей еще хуже.