День третий
Его девушку он нашел в их парке, на той самой скамейке у пруда, где они впервые поцеловались. Она сидела, сжимая в руках его фотографию - ту самую, что сделала в день, как они 4 года встречаются. Ее глаза были красными от слез, макияж размазан, губы дрожали. Время от времени она проводила пальцами по его изображению, словно пытаясь стереть границу между фотобумагой и реальностью.
— Прости... — шептала она, и голос ее дрожал, как лист на ветру. — Я не заметила... не помогла... Я думала, это просто очередная твоя депрессия... Ты же всегда так... Я думала все наладится, все будет хорошо... Я думала что все делаю правильно...
Он опустился рядом, попытался обнять ее - руки прошли сквозь, оставив лишь легкий холод. Она вздрогнула, оглянулась, но увидела лишь пустоту. На мгновение в ее глазах мелькнула надежда, сразу же сменившаяся новым приступом отчаяния.
— Ты здесь? — прошептала она, и в ее голосе была такая тоска, что что-то внутри него сжалось, хотя у него уже не было сердца, которое могло бы болеть. — Если ты здесь... если можешь меня слышать... Прости меня. Пожалуйста. Я виновата.
Но ответить он не мог. Только смотрел, как слезы капают на их общую фотографию, размывая их улыбки, стирая последние следы того счастья, которое когда-то было таким настоящим.
День седьмой
Дождь. Мелкий, противный, ледяной, как слезы самого неба. Горстка людей под черными зонтами - формальность, соблюденная для приличия. Мать рыдала, прижимая к груди его детскую фотографию, отец стоял с каменным лицом, но в глазах его читалось что-то странное - не то раскаяние, не то злость. И она. Его девушка. Вдалеке от всех, вся в черном, сжимая в руках их последнее совместное фото, сделанное всего за неделю до того, как все закончилось.
Когда гроб начали опускать в землю, она вдруг закричала, и этот крик разорвал притворную тишину церемонии:
— Почему?! Почему никто не помог ему?!
Люди переглянулись, кто-то зашикал. Один из соседей, толстый мужчина в дешевом костюме, буркнул:
— Сам виноват. Нечего было ныть. Надо было собраться, как мужчине.
Она упала на колени в грязь, рыдания сотрясали ее тело, руки вцепились в мокрую землю, как будто она пыталась докопаться до него, вернуть его обратно. А он стоял рядом и смеялся. Беззвучно. Безумно. Потому что теперь он знал правду. Потому что теперь он понимал, что все эти слезы, все эти слова - слишком поздно. Навсегда поздно.
День десятый
Ночь. Он стоял на той самой крыше, где все началось. Но теперь он был не человеком. Не призраком. Теперь он был чем-то большим. Чем-то страшным. Его тело, если это можно было назвать телом, состояло из сгустков тьмы, постоянно движущихся, перетекающих друг в друга, как черное масло, смешанное с дымом. Глаза горели холодным, мертвенным светом, в котором отражались все его боль, все его страдания, все те моменты, когда он просил о помощи, но никто не услышал.
Первым умер тот, кто смеялся на похоронах. Парень шел домой пьяный, напевая какую-то глупую песенку, даже не подозревая, что за ним следят. Когда он свернул в темный переулок, его охватил ступор. Появилась паранойя, появилась тревога. Глаза забегали, в поисках чего-то. Обернувшись, он увидел облик, который станет последним, что видел он, в своей глупой жизни. Его нашли с вспоротым брюхом и горлом. Его глаза и другие остатки его тела, находили на соседних улицах.
Учительница, всегда говорившая ему "не выдумывай", умерла в своем классе. Она проверяла тетради, когда в комнате вдруг стало холодно. Подняла голову - и увидела его в окне. Настоящего. Плотного. С горящими глазами, в которых отражались все те моменты, когда она отмахивалась от его проблем, когда называла его жалобщиком, когда смеялась вместе с другими над его слабостью. Она попыталась встать, убежать, но ноги не слушались. Она покосилась и упала на пол, моля о пощаде. Она была вся раздета. Ее кишки украшали кабинет как гирлянды. Они висели на свисающих лампах в кабинете. Ее рот был разрезан поперек, а на ее груди было вырезано "Месть", а шейные позвонки не тела, были разбросаны по всему кабинету.
Родители... Они сопротивлялись дольше всех. Отец не верил в "эти детские страшилки", пока однажды ночью не проснулся от холода. Его сын стоял у кровати, капая мокрым асфальтом на чистый ковер, глаза - два уголька в темноте.