После кончины писателя ситуация изменилась. Достоевский занял без преувеличения уникальное место в мировой культуре как философ и психолог, раскрывающий глубочайшие проблемы и противоречия человеческого бытия. Как сказал И. Анненский: «Говорят, что поэзия Достоевского воспитывает в нас веру в людей. Может быть. Но в ней-то самой было несомненно уж слишком много боли, так что наше воспитание обошлось не дешево». М. Бахтин писал: «Достоевский сделал дух, то есть последнюю смысловую позицию личности, предметом эстетического созерцания», и даже Ф. Ницше признавал, что Достоевский единственный, кто сумел ему объяснить, что такое человеческая психология.
Многие писатели XX века в России и на Западе причисляли себя к ученикам и последователям Достоевского. Его идеи о существовании «с Богом» и «без Бога» оказали огромное влияние на проблематику русской философии (в том числе теософии), и почти все крупнейшие мыслители считали своим долгом писать книги о нем. Популярные западные философские и эстетические течения представляли Достоевского как своего предтечу или единомышленника.
Вообще, на оценку творчества Достоевского всегда влияли господствующие идеологические установки. Особенно ярко это видно на примере романа «Бесы», в котором Достоевский давал свое видение сущности социализма и социалистов. В советский период христианский взгляд на человека, лежащий в основе романа, игнорировался, а писателя упрекали в «ошибках», «предвзятости», «противоречивости», «реакционности» и т. д. Фактически прижизненная травля писателя в России повторилась через много лет после его смерти.
В. И. Ленин называл «Бесы» «реакционной гадостью» и бесполезной «дрянью». Нарком просвещения А. Луначарский объявил, что любить Достоевского как своего писателя может только та часть интеллигенции, которая не приемлет революцию и «судорожно мечется перед наступающим социализмом»: «Никак нам нельзя учиться у Достоевского. Нельзя сочувствовать его переживаниям, нельзя подражать его манере. Тот, кто поступает так, то есть кто учится у Достоевского, не может явиться пособником строительства, – он выразитель отсталой, разлагающейся общественной среды. Для нового человека, рожденного революцией и способствующего ее победе, пожалуй, почти неприлично не знать такого великана, как Достоевский, но было бы совсем стыдно и, так сказать, общественно негигиенично подпасть под его влияние». В то же время, если верить анекдоту, тот же Луначарский предложил сделать на постаменте памятника писателю надпись «Достоевскому от благодарных бесов».
Появился термин «достоевщина», а «социально вредного», по определению М. Горького, автора «прорабатывали» на 1-м съезде советских писателей: «Мы могли бы его судить как наследники человечества, как люди, которые судят изменника». И. Ильф и Е. Петров издевательски вывели Ф. М. Достоевского в качестве отца Федора Вострикова, одного их персонажей «Двенадцати стульев».
В учебниках о Достоевском писали как о «лживом апологете самодержавия», «фарисейском проповеднике религиозной морали» и – одновременно – «глашатае человеконенавистничества». Критики недоумевали: «Как могло такое мировоззрение, столь беспомощное в оценке действительных процессов истории и современности, сочетаться с таким значительным по своему содержанию искусством?»
На Западе ситуация была не намного лучше. Достоевский провозглашался то предшественником модернизма, то глашатаем своеволия и бунта, то поборником индивидуализма и сильной личности – в зависимости от идеологической направленности того или иного течения. Экзистенциалисты считали его, наряду с Кьеркегором и Ницше, своим родоначальником. Фрейдисты и структуралисты подвергали его творчество произвольным и усеченным интерпретациям, выводя одних героев (Раскольников, Ставрогин, Иван Карамазов) на передний план, и «забывая» о существовании других (Мышкин, Зосима, Алеша Карамазов).
А ведь Достоевский впервые в литературе столкнул великое и ничтожное в человеческой душе и поступках, показал, что они составляют неразрывное единство, ибо «атмосфера души человека состоит из слияния неба с землею». Его мысли об иерархии ценностей, о связи тайных движений души с результатами внешней деятельности, об иллюзорности социальных условностей и репутаций, об опасности пропаганды и рационалистического познания мира стали исходными пунктами для многих психологических школ и философских течений XX века. Однако, по мнению Ф. Тарасова, большинство философских и эстетических течений XX века, несмотря на большие различия, «одинаково оказываются в плену предвзятых схем и укороченных подходов к творчеству Достоевского, «вчитывают» в его произведения собственные представления о мире и человеке». Как справедливо заметил С. Рассадин: «Достоевского никто не может вычеркнуть из культурной памяти, обогнуть, но он – мешает. Даже тем, кто пытается ему подражать».