К браку Толстой всегда относился очень серьезно, почти благоговейно. Еще в 1854 году он писал брату Сергею из Севастополя: «Одно беспокоит меня: я четвертый год живу без женского общества, и могу совсем загрубеть и не быть способным к семейной жизни, которую я так люблю». В 1856 году он писал одной девушке, которая некоторое время была почти что его невестой: «От этого-то я так боюсь брака, что слишком строго и серьезно смотрю на это. Есть люди, которые, женясь, думают: «Ну, не удалось тут найти счастье, у меня еще жизнь впереди». Эта мысль мне никогда не приходит, я все кладу на эту карту. Ежели я не найду совершенно счастья, то я погублю все, – свой талант, свое сердце, сопьюсь, картежником сделаюсь, красть буду, ежели не достанет духу зарезаться».
Кстати сказать, роман Толстого с этой барышней (Валерией Арсеньевой), ставший достоянием гласности после смерти Софьи Андреевны, производит, по словам В. Вересаева, «тяжелое впечатление своею рассудочностью и неразвернутостью: только-только еще зарождается чувство, обе стороны даже еще не уверены вполне, любят ли они, – а Толстой все время настойчиво уж говорит о требованиях, которые он предъявляет к браку, рисует картины их будущей семейной жизни и т. п. Серенький роман этот интересен только как показатель силы, с какою Толстой рвался к семейной жизни».
Для Толстого Софья Андреевна оказалась идеальной женой и вполне удовлетворяла всем тем требованиям, которые он предъявлял к семейной жизни. Красавица, светски воспитанная (что тогда, по мнению Льва Николаевича, являлось необходимым условием); умелая, домовитая и энергичная хозяйка дома, всегда со связкой ключей на поясе, патриархально-семейственная, всю свою жизнь посвятившая мужу и детям. В ней он нашел не только друга, но и незаменимую помощницу во всех практических и литературных делах. Впрочем, С. А. Толстая нравилась не всем: «В ее жилах было мало славянской крови, а в характере – славянских черт, – писал Джеймс Мейвор. – Она проявляла крайнюю любезность и гостеприимство ко мне, однако я почувствовал в ней желание властвовать над другими». Ему вторил В. Розанов: «Мне казалось, что ей все хочет повиноваться или не может не повиноваться; она же и не может, и не хочет ничему повиноваться. Явно – умна, но несколько практическим умом. «Жена великого писателя с головы до ног», как Лир был «королем с головы до ног».
Она переписывала произведения Льва Толстого по семь раз, причем не окончательно договоренная мысль, недописанные слова и обороты под ее рукой часто получали ясное и определенное выражение – фактически она стала соавтором многих произведений писателя. Для Толстого наступил самый светлый период жизни – упоения личным счастьем, материального благосостояния, легко дающегося литературного творчества и славы, сначала всероссийской, а затем и всемирной.
Сбылось то, о чем Толстой мечтал в юности: «Мне хотелось, чтоб меня все знали и любили. Мне хотелось сказать свое имя, – и чтобы все были поражены этим известием, обступили меня и благодарили бы за что-нибудь». Так оно и случилось. Самые знаменитые люди считали за счастье послужить Толстому своим талантом. Однажды граф не смог попасть на концерт приехавшего в Москву Антона Рубинштейна и был этим очень огорчен. Пианист узнал об этом, приехал к Толстому и целый вечер играл ему. Лев Николаевич заинтересовался музыкой Чайковского, и тот специально для него одного устроил в консерватории концерт из своих произведений.
Восемнадцать лет счастливой семейной жизни были для Толстого временем наиболее продуктивного художественного творчества. За это время он написал «Войну и мир» и «Анну Каренину», не говоря о многих мелких рассказах. На рубеже второй эпохи литературной жизни Толстого стоят задуманные еще в 1852 и законченные в 1861–1862 годах «Казаки».
Но колоссальная работа по созданию этих произведений отняла только небольшую часть сил Толстого. То и дело он отрывался от этой работы; в 1863 году Лев Николаевич писал Фету: «Я живу в мире, столь далеком от литературы, что… первое чувство мое – удивление. Да кто же такой написал «Казаков» и «Поликушку»? Да и что рассуждать о них?.. Теперь как писать? Я в «юхванстве» опять по уши. У меня пчелы, и овцы, и новый сад, и винокурня».
Но при этом Толстой отнюдь не был эгоистом. Несчастья, свидетелем которого он становился, вызывали в нем горячий сочувственный отклик и потребность вмешаться. В 1866 году солдат расположенного близ Ясной Поляны полка дал пощечину своему командиру, изводившему его придирками, и был предан военно-полевому суду. Толстой выступил его защитником, сказал на суде горячую речь, но, конечно, ничего не добился. Солдат был приговорен к смертной казни и расстрелян.