В 1870-е годы Толстой работал над романом «Анна Каренина», который ознаменовал начало третьего этапа в жизни писателя. В этом романе уже нет упоения блаженством бытия; хотя еще звучат мажорные ноты в почти автобиографическом романе Левина и Кити, но появляется и горечь в изображении семейной жизни.
«Анну Каренину» постигла весьма странная участь: все отдавали дань удивления и восхищения техническому мастерству, с которым она написана, но никто не понял смысла романа. На тревогу Левина (альтер-эго самого Толстого) смотрели как на блажь, хотя душевное беспокойство, омрачавшее его счастье, свидетельствовало о начале кризиса в духовной жизни писателя.
Толстому шел шестой десяток лет. Уж теперь-то, казалось бы, жизнь вполне определилась – счастливая жизнь всемирно признанного художника. И как раз в это время в душе писателя произошел глубокий надлом, и все его существование потеряло смысл. Будучи в цвете сил и здоровья, он утратил всякую охоту наслаждаться достигнутым благополучием; ему стало «нечем жить». Его перестали интересовать материальные ценности, он стал говорить себе: «ну, хорошо, у тебя будет 6000 десятин в Самарской губернии – 300 голов лошадей, а потом?»; равно как и литературная слава: «ну, хорошо, ты будешь славнее Гоголя, Пушкина, Шекспира, Мольера, всех писателей в мире, – ну и что ж!» Начиная думать о воспитании детей, он спрашивал себя: «зачем»; рассуждая «о том, как народ может достигнуть благосостояния», он «вдруг говорил себе: а мне что за дело?»
Естественным результатом кризиса была мысль о самоубийстве. «Я, счастливый человек, прятал от себя шнурок, чтобы не повеситься на перекладине между шкапами в своей комнате, где я каждый день бывал один, раздеваясь, и перестал ходить с ружьем на охоту, чтобы не соблазниться слишком легким способом избавления себя от жизни. Я сам не знал чего я хочу: я боялся жизни, стремился прочь от нее и, между тем, чего-то еще надеялся от нее», – писал он в дневнике.
Чтобы найти ответ на измучившие его вопросы и сомнения, Толстой обратился к религии. Он стал вести беседы со священниками и монахами, ходил к старцам в Оптину пустынь, читал богословские трактаты, изучил древнегреческий и древнееврейский языки, чтобы в подлиннике изучить первоисточники христианского учения. Он присматривался к раскольникам, беседовал с молоканами, штундистами. С той же лихорадочностью искал смысл жизни в изучении философии и в знакомстве с результатами точных наук.
Фактически сознательная жизнь Толстого – если считать, что она началась в 18 лет, – разделилась на две равные половины по 32 года каждая, и вторая отличалась от первой, как день от ночи. В возрасте пятидесяти лет произошла радикальная смена нравственных основ жизни писателя: «То, что прежде казалось мне хорошо, показалось дурно, и то, что прежде казалось дурно, показалось хорошо. Со мной случилось то, что случается с человеком, который вышел за делом и вдруг дорогой решил, что дело это ему совсем не нужно, – и повернул домой. И все, что было справа, – стало слева, и все, что было слева, – стало справа».
Вторая половина жизни Л. Н. Толстого стала отрицанием первой. «Со мною, – писал он, – стало случаться что-то очень странное: на меня стали находить минуты сначала недоумения, остановки жизни, как будто я не знал, как мне жить, что мне делать, и я терялся и впадал в уныние. Но это проходило, и я продолжал жить по-прежнему. Потом эти минуты недоумения стали повторяться чаще и чаще и все в той же самой форме. Эти остановки жизни выражались всегда одинаковыми вопросами: Зачем? Ну, а потом?»
Переворот, совершавшийся в сознании Толстого, нашел отражение в его творчестве, прежде всего в переживаниях героев, которые занимают центральное место в повестях «Смерть Ивана Ильича», «Крейцерова соната», «Отец Сергий», драме «Живой труп», в рассказе «После бала». Публицистика Толстого также дает представление о его душевной драме: он ставил вопросы смысла жизни и веры, подвергал уничтожающей критике все государственные институты, доходя до отрицания науки, искусства, суда, брака, достижений цивилизации.
И Толстой нашел рецепт: нужно отдать все свое имущество, отказаться от всех культурных навыков, опроститься, жить трудовой жизнью, не противиться злу насилием, смиряться, терпеть и нести людям добро и любовь. «Все это было высказано категорически и безусловно, это не было «литературой», теоретическими рассуждениями «вообще», это был единственный, неизбежный для Толстого жизненный выход, слово его повелительно требовало от него своего претворения в жизнь. «Я буду дожидаться внизу», – писал В. Вересаев. – И вот он, – он все-таки остается «наверху». Друзья в недоумении, враги злорадствуют. Он с прежнею страстностью продолжает проповедывать, все время: «я понял», «мне стало ясно», – а сам вниз не идет. Богатств своих не раздает; как жуликоватый купец, подготавливающий злостное банкротство, переводит имущество на имя жены; продолжает жить в барской усадьбе прежнею роскошною жизнью, а из требований своего учения приспосабливает для себя то, что выгодно и приятно: занимается физическим трудом, – очень полезный моцион при умственной работе, носит удобную блузу вместо стеснительных сюртуков и крахмальных воротничков, бросил пить вино и курить, что весьма полезно для здоровья. И даже деньгами никому не хочет помогать: он, видите ли, отрицает пользу денежной помощи».