В десятилетний юбилей «Дней Турбиных» никто из МХАТа не поздравил, не пришел: «Ровно десять лет тому назад совершилась премьера «Турбиных». Десятилетний юбилей. Сижу у чернильницы и жду, что откроется дверь и появится делегация от Станиславского и Немировича с адресом и ценным подношением. В адресе будут указаны все мои искалеченные и погубленные пьесы и приведен список всех радостей, которые они, Станиславский и Немирович, мне доставили за десять лет в Проезде Художественного Театра. Ценное же подношение будет выражено в большой кастрюле какого-нибудь благородного металла (например меди), наполненной той самой кровью, которую они выпили из меня за десять лет».
Тогда-то ему и пришла в голову мысль вернуться к театральному роману, сожженному в 1928 году. Предполагаемое название было «Записки покойника». После первой же читки по Москве пошли слухи, мхатовцы забеспокоились – так узнаваемы оказались герои. Автору писали анонимки, доброжелатели «утешали»: «Ничего, после вашей смерти все напечатают!» Но Булгаков не собирался умирать.
Более того, несмотря на свое отчаянное положение (а может, и благодаря ему), в январе 1938-го он написал очередное письмо Сталину, в которых уже набил себе руку. Он писал: «Глубокоуважаемый Иосиф Виссарионович! Горячо прошу, чтобы Николаю Эрдману, отбывшему ссылку в Енисейске и Томске, разрешили вернуться в Москву». Как ни удивительно, в апреле Эрдман уже гостил у Булгаковых.
В сентябре 1938 года руководство МХАТа попросило Булгакова написать пьесу о Сталине. Приближался юбилейный год в жизни вождя, готовиться нужно было загодя. Булгаков дал согласие. Как писал друг писателя Ермолинский, «создатель "Белой гвардии" в тайне уже давно думал о человеке, с именем которого было неотрывно связано все, что происходило в стране… В те годы окружающие его люди, даже самые близкие, рассматривали поступок Булгакова как правильный стратегический ход».
Елена Сергеевна педантично фиксировала события того времени: «1939 год начался с того, что пришел поздравить Сергей Михалков, сосед по квартире, молодой, талантливый, прекрасный рассказчик»; «Миша вплотную приступил к работе над пьесой о Сталине, ищет живые черточки вождя и его помощников, читает материалы съезда партии, ловит слухи, анекдоты, вспоминает телефонный разговор: «Вы проситесь за границу? Что, мы вам очень надоели?» – тот звонок продлил его жизнь».
Первоначально пьеса называлась «Пастырь», затем – «Батум». Она была завершена в июле 1939 года (первая публикация в СССР состоялась в 1988 году). 27 июля Булгаков прочел «Батум» партийной группе МХАТа: «Слушали замечательно, после чтения очень долго, стоя, аплодировали». Однако главный герой пьесы, уже одобренной в Комитете по делам искусств, категорически высказался против ее постановки, сказав, что «пьесу "Батум" он считает очень хорошей, но, что ее нельзя ставить». Главный герой дал телеграмму: «Все молодые люди одинаковы. Не надо ставить пьесу о молодом Сталине». Режиссер несостоявшегося спектакля объяснил Булгакову, почему не приняли пьесу: «Нельзя такое лицо, как И. В. Сталин, делать романтическим героем, нельзя ставить его в выдуманные положения и вкладывать в его уста выдуманные слова».
После этого запрета надежды Булгакова на полноценное участие в литературной жизни страны рухнули окончательно. Он еще диктовал «Мастера и Маргариту», шлифовал отдельные сцены, фразы, уточнял свой творческий замысел. Зашел известный издатель: «Не согласитесь ли написать авантюрный советский роман? Массовый тираж, переведу на все языки, денег тьма, валюта, аванс хоть сейчас!» Булгаков отмахнулся. Елена Сергеевна подсказала: «Прочти "Консультанта с копытом" (так она называла «Мастера и Маргариту»). Но, прослушав три первых главы, издатель побледнел: «Это напечатать нельзя!» – «Почему?» – «Нельзя!»
И тогда дала о себе знать болезнь, которая началась, видимо, в 1934-м, – гипертония почек. От этой неизлечимой болезни умер Афанасий Булгаков. Сын, как врач, все понимал и заставил жену поклясться, что будет умирать у нее на руках.
С середины сентября 1939 года врачи уже считали положение Булгакова безнадежным. Несмотря на это, писатель продолжал работать над романом «Мастер и Маргарита», оказавшимся последним. В эпилоге романа появились знаменательные слова – «Он не заслужил света, он заслужил покой».