Гайтан набирал популярность, особенно у крестьян и бедноты, к неудовольствию влиятельных членов обеих партий, которые видели в нем угрозу своим постам. Широко используя доступ к радио, Гайтан объявил, что настало время перемен, когда народ сможет получить настоящую демократию и влиять на жизнь в стране, а корпорациям придется отвечать за свои действия.
К 1946 году Гайтан стал настолько популярен и силен, что спровоцировал раскол в либеральной партии (к тому моменту она находилась у власти уже 16 лет), и к власти вернулись консерваторы. Опасаясь за устойчивость своих позиций, они начали создавать военизированные формирования, главной целью которых стал террор против либералов и их приверженцев, и к концу года были уничтожены тысячи людей. В 1947 году либералы вернули себе контроль над Конгрессом, провозгласив Гайтана своим лидером (несмотря на все усилия консерваторов, количество проголосовавших за либералов было рекордным в истории Колумбии). Напряжение в стране росло, и 9 апреля Гайтан был убит в Боготе.
Город захлебнулся в крови – за три дня, получивших название el Bogotázo, погибло 2500 человек, пришедших проститься с Гайтаном. Затем la violencia вышла на новый, еще более кровавый виток. Партизанские отряды (герилья), организованные либералами и консерваторами, а также «любительские» террористические группировки наводнили страну. Горели деревни, тысячи людей (в том числе женщины и дети) были жестоко убиты, фермы экспроприировали у их законных владельцев. В результате более миллиона колумбийских крестьян бежали в соседнюю Венесуэлу.
В 1949 году консерваторы снова застрелили политика-либерала. На этот раз убийство произошло прямо в зале Конгресса, когда тот говорил речь! Конгресс был распущен, в стране объявили военное положение, и правительство стало последовательно уничтожать либералов (переименованных из идеологических соображений в коммунистов). К 1953 году было уничтожено еще пятнадцать тысяч колумбийцев. La violencia проникла и на страницы некоторых произведений Маркеса, прежде всего речь идет о «Недобром часе».
Однако не только политическая жизнь страны повлияла на становление писательского таланта Гарсиа Маркеса. Огромное влияние на характер его прозы оказала семья.
Самыми главными людьми в жизни Маркеса стали, безусловно, его бабушка и дед. Дед – полковник Николас Рикардо Маркес Мехиа (которого все – и даже домашние – называли Полковник), образец героизма для costeños, либерал, ветеран Тысячедневной войны – жил в Аракатаке, городке, возникшем не без его участия. В свое время он отказался молча наблюдать за подавлением Бананового бунта и подал в 1929 году в Конгресс целый ряд запросов о расследовании обстоятельств исчезновения многих мирных граждан.
Полковник был непревзойденным рассказчиком и мог бесконечно рассказывать захватывающие истории из собственной жизни – о том, например, как он в юности застрелил человека на дуэли. Он описывал своим шестнадцати внукам самые кровавые эпизоды своей жизни так, будто речь шла о «невинных шалостях – так, мальчишеские забавы, хотя и с пистолетами».
Старый Полковник учил Габриэля всем наукам по словарю, каждый год водил в цирк, и благодаря ему мальчик впервые в жизни увидел лед – это чудо обнаружилось в недрах магазина UFC. Дед учил внука, что убийство человека – это большая ответственность, и нужно все хорошенько взвесить, прежде чем принять такое решение. Этот урок Гарсиа Маркес позднее вложил в уста одного из своих персонажей.
Бабушка Габриэля – Транквилина Игуаран Котес, приходившаяся мужу двоюродной сестрой, – имела на него не меньшее влияние, чем дед. Английский романист Салман Рушди считал, что именно она «сильнее всего повлияла на воображение Гарсиа Маркеса». Транквилина Игуаран и ее многочисленные сестры, жившие в доме Полковника, были очень суеверны и верили в народные приметы. Они постоянно обсуждали «правдивые истории» о призраках и нежити, дурных знаках и добрых предзнаменованиях – обо всем том, что полностью игнорировал Полковник. Дед не раз говаривал Габриэлю: «Не слушай эту чушь. Это все бабские сказки». Но Габриэль продолжал слушать – в основном потому, что у его бабушки была весьма необычная манера рассказывать. Независимо от того, насколько фантастическими или недоказуемыми являлись ее утверждения, она всегда преподносила их так, будто это была чистейшая правда. Эту особенность ее стиля позаимствовал внук, когда писал «Сто лет одиночества».