Если верить Гарсиа Маркесу, «Сто лет одиночества» была книгой, которую он задумал еще в семнадцать лет, но тогда не осилил, хотя и написал первый абзац – тот самый, которым начинается роман. Уже там речь идет о Макондо, городке, к которому он будет возвращаться снова и снова, как бы измеряя его мерой своего творческого роста, доверяя ему свои замыслы. «Упорная повторяемость образов, – пишет В. Б. Земсков, – странно выглядевшая со стороны, была сигналом продолжавшейся работы над всеохватным романом, где возник бы законченный и исчерпывающий образ – образ своего клочка земли, величиной с почтовую марку и равного всему миру».
Литературный успех – всегда испытание, поскольку «немедленно возникает подозрение в счастливой случайности. Для великого писателя это испытание всегда сопряжено с потребностью в творческом поиске, к которому почитатели его таланта, ожидающие новых встреч с уже известным и полюбившимся, относятся подчас весьма агрессивно». Однако новые книги Маркеса, не затмив «Ста лет одиночества», подтвердили неслучайный характер появления этого романа.
В ответ на взрыв восторга по поводу «Ста лет» Маркес вернулся к письменному столу. Решив, что на это раз напишет о диктаторе и диктатуре, он вместе с семьей на несколько лет переехал в Барселону, в Испанию, где последние годы доживала власть Франко. Впрочем, «первую версию "Осени патриарха" я начал в Каракасе в 1958 году, – писал Гарсиа Маркес. – Это было прямолинейное повествование от третьего лица о воображаемом карибском диктаторе, обладающим чертами многих реальных людей, но большей частью списанном с венесуэльца Хуана Висенте Гомеса [президент и диктатор Венесуэлы в 1909–1935 годах. – Прим. ред.] Я не сильно продвинулся в написании романа, когда поехал в Гавану в качестве журналиста, чтобы присутствовать на публичном суде генерала Фульгенсио Батиста, осужденного по всем видам военных преступлений. Суд длился целую ночь на переполненном стадионе и в присутствии журналистов со всего мира. На закате генерал был приговорен к смерти и расстрелян несколько дней спустя. Это был ужасный урок реальности, победившей непостоянство вымысла, который заставил меня поменять традиционную форму романа на душераздирающую и сложную, похожую на то, что мы пережили той ночью (например, старый диктатор на суде рассказал все о своей жизни за десять часов). Первые строки книги подсказал мне сам осужденный, когда поднялся на возвышение, ослепленный вспышками фотоаппаратов, и приказал: «Уберите с моего лица эти вспышки!» Очень скоро я понял свою ошибку. Внутренний монолог героя приговаривал мой роман к тому, что в нем будут только голос и размышления диктатора».
Как известно из различных интервью, замысел романа вырос из попытки чуть ли не всех крупнейших писателей Латинской Америки написать что-либо о диктатуре и власти. Мексиканский писатель Карлос Фуэнтес публично объявил о том, что каждый латиноамериканский писатель напишет роман о диктаторе своей страны для сборника с общим заглавием «Отцы родины». Кубинец Алехо Карпентьер опубликовал тогда роман «Превратности метода», парагваец Аугусто Роа Бастос «Я, Верховный». Венесуэлец Мигель Отеро Сильва начал писать биографию своего соотечественника Хуана Висенте Гомеса, которую так и не закончил, а аргентинец Хулио Кортасар собирал материалы о погибшей Эве Перон. Сам Карлос Фуэнтес готовил роман о генерале Антонио Лопесе де Сантана, который потерял всю Мексику и все золото Калифорнии в войнах с США и с царскими почестями захоронил собственную ампутированную ногу.
«Осень патриарха» отличается от других романов о диктаторах высокой степенью обобщенности. И дело, видимо, не только в том, что при распределении ролей Маркес остался без «своего» диктатора, но и в том, что миф о диктаторе создается всем народом, поскольку такова природа власти. Народная молва не только описывает тирана, но и творит, народ не только страдает, но и порождает его. Так и в случае с Генералиссимусом Времени Гарсиа Маркеса, который попытался рассмотреть его с различных точек зрения. Патриарх предстает как оборотень, ведь разные люди в зависимости от степени сопричастности к нему, осведомленности, пристрастности и образованности видят его разным, в разных местах и в разное время. В итоге Генералиссимус Времени узнаваем не только в любой стране Латинской Америки, но и в любой точке земного шара».