Согласно позднему преданию, Шекспир предоставил Бену Джонсону, который стал его близким другом, возможность начать свою карьеру в труппе лорд-камергера. Роу писал: «Его знакомство с Беном Джонсоном началось с того, что он проявил замечательную человечность и доброту. Джонсон, который в ту пору был совершенно неизвестен, предложил одну из своих пьес актерам; лица, в чьи руки она попала, перелистав ее небрежно и поверхностно, были готовы вернуть ему пьесу, ответив, что их труппе она вовсе не нужна; но тут, к счастью, она попалась на глаза Шекспиру, и некоторые места в ней ему так понравились, что он прочел пьесу до конца, а затем рекомендовал Джонсона и его сочинения публике. После этого они стали друзьями».
Однако все эти легенды меркнут перед историей о встрече актера и королевы: «Королева Елизавета была большой поклонницей бессмертного Шекспира и часто появлялась (что было в обычае у высокопоставленных лиц в те дни) на сцене перед публикой или с удовольствием сидела за декорациями во время представления пьес нашего драматурга, – пересказывал Р. Райн в 1825 году. – Однажды вечером, когда Шекспир играл роль какого-то короля, зрители узнали, что Ее Величество находится в театре. В то время как он играл, она вышла на сцену и, встреченная обычными приветствиями публики, грациозно, стараясь не помешать, направилась к поэту, но тот не заметил ее! Уже находясь за сценой, она встретилась с ним взглядом и вновь направилась к нему, но он все еще был настолько погружен в свою роль, что не заметил ее; после этого Ее Величеству захотелось узнать, можно ли как-нибудь заставить его выйти из роли, когда он находится на сцене. С этой целью в тот момент, когда он должен был уйти со сцены, она подошла к нему, уронила перчатку и вернулась за кулисы; заметив ее жест, Шекспир поднял перчатку и, продолжая речь своего героя, добавил к ней от себя слова, которые прозвучали так кстати, как будто входили в текст:
Затем он удалился со сцены и вручил перчатку королеве, которая была весьма довольна его поступком и похвалила поэта за находчивость».
Этот фантастический рассказ настолько удачен, что, как пишет А. Аникст, «возникает соблазн пренебречь несколькими соображениями, опровергающими вероятность этого романтического эпизода». Во времена Елизаветы спектакли шли днем, а не вечером; на сцене не было никаких декораций; королева никогда не выражала своего восхищения Шекспиром; она не посещала театры и не имела склонности показываться толпе; к тому же она не снисходила до заигрываний с подданными, занимавшими низкое общественное положение.
Шекспир создавал по две вещи в год, разумеется в среднем. Хронология написания пьес недостаточно отчетлива, но между 1598 и 1601 годом Шекспир создал «Генриха V», «Много шума из ничего», «Юлия Цезаря», «Как вам это понравится», «Двенадцатую ночь» и «Гамлета». «Слуги лорд-камергера» дважды играли при дворе на Рождество 1598–1599 годов, дважды – в 1599–1600 годах и в 1600–1601 и три раза – в 1601–1602 годах.
1601 год стал роковым для Шекспира – в его жизни произошло какое-то страшное событие, и с этого времени он стал совсем иным человеком, что отразилось на его творчестве. Разные исследователи высказывают различные догадки. Одни полагают, что на него сильно повлияло осуждение высоких друзей и покровителей Эссекса и Саутгемптона; другие говорят о несчастной страсти к «черной даме», воспетой в сонетах; третьи приурочивают к этому времени смерть отца Шекспира и т. д.
В то же время существует и иная точка зрения. «Какие это, спрашивается, особенные несчастья могли так мрачно настроить Шекспира? – вопрошает С. Венгеров. – Смерть отца в 1601 г.? Но ведь смерть единственного сына не помешала ему создать через год самое жизнерадостное из своих произведений – эпопею Фальстафа. Могли, конечно, иметь место какие-нибудь такие интимные события душевной жизни Шекспира, которые не оставили никакого следа в биографических известиях о нем, вроде, например, таинственной «черной дамы» сонетов. Но как же, однако, сочетать в одно представление мировую скорбь и разбитые иллюзии с тем, что одновременно с «Гамлетом» Шекспир с присущей ему осмотрительностью и тщательностью был занят приобретением новой земельной собственности? Как соединить в одно личное представление величественную безнадежность «Отелло», «Меры за меру», «Макбета», «Лира» с таким мелко-суетливым и не совсем чистоплотным занятием, как относящийся как раз к тем же годам откуп десятины? Очевидно, ни в каком случае не следует смешивать в одно представление Шекспира-человека, Шекспира-дельца с Шекспиром-художником». А что касается «черной дамы» сонетов, то тот же С. Венгеров пишет: «Сравнительное сопоставление сонетов Шекспира с сонетами других английских сонетистов… с полной очевидностью показало, что множество мотивов, поэтических мыслей и сравнений Шекспир заимствовал у своих предшественников с той же легкостью, с какой он заимствовал и сюжеты своих драм. <…> Во всяком случае об автобиографичности уже не может быть тут речи. Всего характернее, конечно, что вся знаменитая «черная дама» с ее «черной» изменой и проклятиями поэта по ее адресу целиком взята из сонетов известного Филиппа Сидни, который в свою очередь взял ее у сонетистов французских и итальянских. Но может быть сильнее всяких ученых доводов против любовной теории происхождения сонетов Шекспира говорит простое эстетическое чувство. Как восторженно ни относиться к их художественным совершенствам, нельзя, однако, отрицать, что эти произведения очень рассудочно отточенные и условные. И вот думается: Шекспир, бессмертный певец любви и страсти во всех ее видах, так потрясающий зрителя и читателя изображением чужой любовной горячки, неужели же он собственное глубокое горе выразил бы в таких холодных, придворно-галантных формах?»