24 июля 1826 года Пушкин узнал о казни Рылеева, Пестеля, С. Муравьева-Апостола, Бестужева-Рюмина, Каховского и каторжных приговорах для многих его друзей. Об участи самого поэта так и не было ничего известно, и он послал через губернатора письмо государю с выражением раскаяния и твердого намерения не противоречить общепринятому порядку.
В ночь с 3 на 4 сентября 1826 года в Михайловское прибыл фельдъегерь с приказанием Пушкину немедленно явиться в Москву, где в это время проходила коронация Николая I. Поэта приказано было везти в сопровождении конвойного офицера, но «в своем экипаже свободно, не в виде арестанта». Михайловская ссылка кончилась.
Поэт прибыл в Москву 8 сентября и сразу же был доставлен в кабинет Николая. Разговор был продолжительным, и начиная с этой встречи с царем Пушкин выступил как заступник декабристов, считая это одним из важнейших дел жизни («…И милость к падшим призывал»). Поэт не только не отрекся от дружеских связей с декабристами, но решительно заявил, что 14 декабря был бы на Сенатской площади, если бы ему представилась такая возможность. Николай простил Пушкина, обещая ему свободу от обычной цензуры и предлагая себя в качестве личного цензора. Поэт получил право выбирать место своего пребывания (кроме Санкт-Петербурга, куда въезд ему был открыт в 1827 году).
Окрыленный свободой Пушкин не мог предполагать, как унизительно сложатся в дальнейшем его отношения с властью. Цена монарших милостей выяснилась позднее – обращаться к царю по поводу каждого стихотворения было, конечно же, невозможно, и лицом, от которого теперь зависела судьба пушкинской лирики, стал граф А. X. Бенкендорф.
Граф Бенкендорф вел следствие по делам декабристов, был назначен шефом корпуса жандармов и начальником учрежденного Николаем Третьего отделения канцелярии Его Императорского Величества, целью которого было охватить Россию сетью тайного надзора. Бенкендорф был честен – он не фабриковал ложных обвинений, не преследовал личных врагов, презирал тех, кто сочинял ложные доносы. Однако он искренне считал литературу вредоносным занятием, а всякое проявление свободной мысли – опасным мятежом. Пушкин раздражал Бенкендорфа.
Но стычки с Бенкендорфом не сразу начались, и зиму 1826/27 года Пушкин провел в Москве, которая приняла его с распростертыми объятиями как величайшего поэта; либеральная молодежь видела в нем чудом спасенного друга декабристов, а защитники существующего порядка радовались его примирению с правительством. Пушкин находился на вершине славы; он наверстывал годы ссылки, посещая и литературные салоны, и балы, и холостые пирушки. Светская жизнь не мешала ему работать, и главной заботой поэта стала консолидация литературных сил. Недовольный существующими изданиями, он еще в Михайловском мечтал об основании серьезного журнала, который бы объединял все талантливое; теперь осуществление этих замыслов стало реальностью.
Однако изданию журнала препятствовал целый ряд трудностей. Главная из них состояла в том, что русская (петербургская, в первую очередь) словесность понесла большие потери после правительственных репрессий, ряды писателей пушкинского поколения поредели – нужно было налаживать связи с молодежью, причем делать это именно в Москве, которая стала литературным центром России. Молодая литература второй половины 1820-х годов группировалась вокруг журнала «Московский телеграф» Н. А. Полевого и П. А. Вяземского и вокруг кружка «любомудров» (Д. Веневитинов, С. Шевырев, М. Погодин, В. Одоевский, П. Киреевский и др.), в идеях которых вызревали как будущие мнения группы Белинского-Станкевича, так и основы славянофильства. Умеренные в политике, преданные кабинетным занятиям и систематическому умозрению, серьезные и молчаливые, любомудры заслужили в Москве кличку «архивных юношей» (поскольку служили в Архиве Министерства иностранных дел).