Но Каневский не использовал ни одной из этих возможностей. Почему? Ведь в общем у него было много «за», чтобы скрыться от нас. Но дело в том, что у него имелось также и много «против» побега (гораздо больше, чем «за»). Простая логика не могла не подсказать Каневскому, что в случае поимки всякие надежды на снисхождение, на смягчение наказания рушатся.
Но, предположим, побег удался. Куда он мог податься, не имея ни родных, ни близких? К своим «блатным»? Но те рано или поздно, узнав или уже зная о том, что он назвал кое-какие фамилии, не выпустили бы его живым из своих рук. Прийти в органы милиции с повинной? Тогда зачем бежать? Вот о чем мог думать Каневский, часами уставившись в одну точку.
Забегая вперед, надо сказать, что, когда операция закончилась, при разборе ее в Центророзыске один молодой следователь высказал свое мнение: Каневский не бежал потому, что он дал честное слово в точности выполнять во время поездки все данные ему указания и не хотел его нарушить. Это, конечно, не более чем наивное предположение. Наверное, за время своей преступной деятельности Мишка надавал столько «честных слов», что и сам даже о них не помнил. Да и в каком положении очутился бы тот следователь, который хоть раз поверил бы на слово этому отъявленному бандиту, лишенному всяких моральных устоев и понятий о честности?!
— С чего же вы думаете начинать новую жизнь, когда отбудете срок? — спросил я Каневского. Спросил просто так, без какой-либо цели, если не считать желания нарушить томительное молчание в купе.
— Начну с того, чем кончил старую жизнь, — вызывающе ответил он.
Потом, немного помолчав, продолжал:
— Вы меня извините, гражданин начальник, я заранее уже знаю, к чему вы задали вопрос. Вот сейчас вы станете мне доказывать, что пора, мол, Каневский, кончать со своим позорным прошлым, начинать честную трудовую жизнь, стать полноценным членом общества и так далее.
— И не подумаю, вы человек взрослый и не настолько глупый, чтобы самому не понять этого, — перебил я Каневского.
Как бы не слыша моей реплики, Каневский продолжал:
— Если б вы только знали, сколько разных душеспасительных речей и увещеваний пришлось мне выслушать за свою жизнь, сколько начальников, больших и малых, со мной беседовали, уговаривали, агитировали. Послушаешь их и кажется, что нет на свете большего счастья, чем труд. А что я умею делать? Ничего. Знал немного парикмахерское дело, да и то забыл. Пробовал изучить профессию переплетчика в мастерских при тюрьме, ничего не вышло: инструмент из рук валится, голова другим забита, к делу никакого интереса нет.
— Так чем все-таки думаете заняться?
Каневский, почувствовав, что разоткровенничался сверх меры, сказал:
— Вы, гражданин начальник, не обращайте внимания на то, что я тут наболтал. Это от нервов. Конечно, к прошлому теперь возврата, как говорится, нет. Попробую жить честно, трудиться.
Мне было известно много случаев, когда люди окончательно порывали со своим преступным прошлым. Сам же Каневский рассказывал мне об одном беспризорном, которому дали кличку Ванька Давай-беги. Сначала он находился в роли «адъютанта» при атамане банды, выполнял различные мелкие поручения, а потом Ваньку стали приучать стоять «на стреме».
Однажды во время такого своего «дежурства» он попался. В милиции к молодому преступнику отнеслись тепло, внимательно, человечно. И вот Ванька, верный кандидат в профессиональные воры, почувствовав на себе отеческую заботу, а затем поступив на работу, навсегда покончил со своим прошлым.
Причислить самого Мишку Каневского к таким людям было, конечно, нельзя. Сам растленный до предела, он растлевал души и своих молодых сообщников, и поэтому я мало верил в его желание вернуться к честной, трудовой жизни.
На четвертые сутки пути в середине дня проводник предупредил пассажиров:
— Подъезжаем к станции Ташкент.
— Может быть выйдем, подышим воздухом, — предложил я Каневскому.
— Нет, что-то не хочется, я лучше побуду в вагоне, — отказался он и при этом странно, как бы пытаясь освободиться от какой-то неудобной ноши, передернул плечами.
«Что же заставило Мишку отказаться от небольшой, освежающей прогулки по перрону ташкентского вокзала? — раздумывал я. — Лень? Нет, даже самый ленивый человек после пребывания в течение трех суток в душном купе не упустил бы возможности побыть несколько минут на свежем воздухе. Боязнь с кем-либо встретиться? Такая случайность казалась маловероятной. Оставалось еще одно предположение — ему было неприятно даже кратковременное пребывание в Ташкенте».