— Вот, птенчики, угощайтесь! — кухарка кивает на блюдо. — Но только по одной дольке! — добавляет она строго.
Мы берём по дольке и отходим в сторону. Крэм свою сразу же целиком запихивает в рот.
— Ммм… — причмокивает он.
Я откусываю совсем маленький кусочек шоколада и позволяю ему самому растаять во рту. Вкус бесподобный — такой, как я помню. Сладкий, но не слишком, а стоит шоколаду подтаять — он становится вязким и нежным.
— Может, прогуляемся? — неуверенно спрашивает Дин, старательно отводя взгляд. — Захватим по стаканчику яблочного вина, пока никто не видит. И… — он пожимает плечами, как бы говоря: а там посмотрим.
Я ошалело киваю и следую за ним. Проходя мимо столов с едой, Дин, пока никто не видит, хватает два стакана с янтарным напитком и один протягивает мне, а потом, прихватив ещё и пару лепёшек, тянет меня в густые заросли.
Там, где его пальцы сжимают локоть я ощущаю приятное жжение, а сердце будто запихнули в кабинку Арки и на самой большой скорости отправили по ту сторону канала Дружбы.
Мне бы подумать о том, что чувствую, но совершенно не хочется портить такой чудесный момент.
Оказавшись вдали от посторонних глаз, Дин тянет меня в сторону леса. Здесь совсем тихо.
После каждого нового глотка вина, которое на вкус оказалось просто божественным — сладковатое, но вместе с тем немного терпкое, внутри меня будто вспыхивает пламя… Оно растекается по венам и будоражит кровь.
Именно сейчас ощущаю себя свободной — от кончиков волос и до самых пят. Я как гусеница, превратившаяся в удивительную бабочку. Кажется, если расправишь руки, то обязательно взлетишь в небо.
— Дин, а ты счастлив? — спрашиваю, осмелев.
Он останавливается, выпускает мою руку и смотрит так, словно я для него — особенная. Под его взглядом снова отчаянно краснею: неслыханное дело — испорченная в прошлом, только-только обрела свободу, а чувствую себя особенной.
Делаю последний глоток и, поставив стакан у ближайшего дерева, развожу руки в стороны и начинаю кружиться, воображая себя той самой бабочкой.
— А что такое по-твоему счастье?
— Не знаю, наверное, сама мысль о счастье — уже счастье? Раньше я о нём никогда не думала. Жила себе и жила…
— Но ведь ты можешь и не замечать, что счастлив, если оно, это самое счастье, всегда было с тобой?
— Может быть. Тогда это точно про тебя!
— Почему это?..
— Потому что для счастья у тебя уже всё есть!
Вскидываю голову вверх. Пушистые облака танцуют вместе со мной.
— Например?
— Ну… свобода, Дом, близкие…
Дин бережно берёт меня за руку и разворачивает к себе. Там, где сомкнулись его пальцы, кожа снова начинает гореть огнём. Теперь он смотрит на мои губы, наклоняется ближе. Так близко, что становится нечем дышать.
— И ты…
Поцелуй оказывается слаще шоколада.
Когда мы опускаемся на усыпанную мягкими сосновыми иголками землю, я точно знаю, каково это — летать.
В заточении. Клеймо
— Готовься! — голос надзирателя словно брошенный камень: отскакивает от кривых стен и отдаётся эхом.
Мне становится страшно. Что если не пойти? Забиться в угол и надеяться, что чудовище исчезнет, как бывало по ночам в Питомнике? Но вся соль в том, что настоящие чудовища никогда не уходят с пустыми руками.
Разминаю затёкшие одеревенелые руки и ноги, когда сверху падает лестница. Интересно, у меня хватит сил по ней подняться?..
— Пошевеливайся давай… — на сей раз слова тюремщика походят на целую горсть мелких камешков, брошенных с высоты.
Начинаю карабкаться вверх.
«Как бы там ни было, я по крайней мере увижу солнечный свет или звёздное небо… — и тут же одёргиваю себя: — Кто сказал, что в Кульпе выводят на улицу, прежде чем убить?»
Стоит долезть до верха, как чья-то мясистая рука хватает меня за воротник и раздаётся треск рвущейся ткани. Рубашку отчего-то становится очень жалко.
Но я тут же о ней забываю — меня выдёргивают из камеры, будто не человека, а несчастный мешок с костями. Рывок — и вот я уже на каменном полу, потираю ушибленную коленку.
Свисающая с потолка одинокая лампочка едва светит, но мои глаза слишком привыкли к темноте, так что сразу начинают слезиться, и я усиленно тру их кулаками, чтобы прогнать слёзы.
Проморгавшись, рассматриваю своего конвоира. Застывший передо мной громила смахивает на массивную гору.
— Поднимайся…
Разговаривает мой надзиратель исключительно глаголами: готовься, пошевеливайся, поднимайся.