Тем временем другой агент Гаффи, бывший офицер, ещё не снявший мундира, организовал собрание Американского легиона. Он обратился к легионерам с пламенной речью, и в девять часов вечера человек сорок солдат, вооружившись тяжёлыми гаечными ключами от автомобилей, вломились в штаб-квартиру союза Индустриальных рабочих мира и принялись колотить членов союза ключами по голове; некоторые из этих несчастных, спасая свою жизнь, выпрыгнули из окна и переломали себе ноги. На следующее утро «Таймс» Американского города с ликованием возвестил об этом событии, а районный, прокурор Бэрчард поспешил сделать официальное заявление. о том, что никто из солдат не будет привлечен к ответственности, ирмовцы жаждали «открытого выступления», — вот оно и произошло, и надо думать, они теперь вполне удовлетворены.
После этого члены Американского легиона, поощренные этими похвалами и подстрекаемые бывшим офицером, агентом Гаффи, стали производить налёт за налётом на помещения, где происходили собрания радикалов. Они снова разгромили редакцию «Клэриона» и штаб-квартиру партии социалистов и конфисковали ещё несколько тонн «литературы». Они разнесли два книжных магазина и, разбившись на небольшие группы, стали обследовать все газетные киоски в городе, и когда находили красные журналы вроде «Нейшн» или «Нью-Рипаблик», рвали их на клочки и грозили арестом продавцам. Они ворвались в помещение литературного общества под названием «Клуб Рэскина», посещаемого главным образом безобидными престарелыми дамами, и многих из этих старушек довели до истерики. Они обнаружили «Русский народный клуб», который до сих пор не привлекал внимания, так как был создан в просветительских целях. Но само собой разумеется, в такое горячее время нельзя было доверять ни одному русскому, — все они большевики или заражены большевизмом, что одно и то же. И вот Гаффи организовал налет на помещение клуба, и человек двести русских были избиты дубинками, сброшены с лестниц или выкинуты из окон на улицу. Одному старому учителю математики проломили голову, а преподавателю музыки вышибли несколько зубов.
Несколько миллионов молодых американцев во время войны надели мундиры, взяли в руки винтовки, были обучены стрельбе и штыковому бою, но так и не понюхали пороха. Все они, как выражались в то время, «рвались в бой», — и вот им представился случай повоевать. Пошла у них потеха, — совсем как на фронте, в окопах, только при этом ничем не рискуешь. Когда воины возвращались из набега, среди них не было увечных и не приходилось телеграфировать родителям, сообщая им горестную весть.
Несколько шалых женщин, собравшись вместе, попытались устроить демонстрацию протеста против блокады, объявленной России. Головорезы напали на них, растоптали их знамена, разорвали на клочки их платья, а тех, что уцелели, полиция поволокла в тюрьму. Один известный «спортсмен», другими словами, завсегдатай бегов, случайно проходил по улице в красном галстуке, и налётчики, приняв его за большевика, набросились на беднягу и избили до полусмерти. Нашлись люди, заявившие протест против таких бесчинств, они утверждали, что неразумно нарушать закон, защищая законность и порядок. Тогда районный прокурор распорядился зачислить молодых солдат помощниками шерифов; они получили значки, и все их действия приобрели характер законности.
§ 81
Питер Гадж не раз отправлялся на охоту с этими отрядами. Как это ни странно, в его подсознании гнездился тот же самый «комплекс», что и в психике ребят, не попавших на фронт. Добрых пять лет Питер изо дня в день читал различные военные сообщения, но не участвовал ни в одном бою, и теперь он вдруг обнаружил, что ему нравится воевать. Раньше у него пропадала охота сражаться при мысли, что его могут ранить, но теперь, когда не было ни малейшей опасности, он доставит себе это удовольствие. Раньше его так часто называли трусом, что он и сам в это поверил, но теперь он убедился, что это неправда, и что он не уступает в храбрости своим товарищам.
Дело в том, что у Питера не было счастливой юности, его не обучали, как младших членов Торговой палаты и Ассоциации коммерсантов и промышленников, гонять по полю небольшой белый мяч, орудуя всевозможного вида клюшками. Питер был похож на дельца, который не знал радости детства и уже в зрелом возрасте вдруг почувствовал потребность в развлечениях и стал заниматься спортом по указанию врача. Да, это был увлекательный спорт. Засунув автоматический револьвер в задний карман брюк и зажав в руке дубинку, Питер врывался в комнату, где тридцать или сорок русских или евреев всех возрастов, с бородами или без бород, корпели над сложными правилами английской орфографии. Питер издавал яростный крик, люди бросались врассыпную, а он в диком азарте гонялся за ними и колотил направо и налево дубинкой по головам; увидев, что несчастные сбились в кучу, как стадо овец, он остервенело кидался в самую их гущу; они старались защитить голову, тогда он тузил их по чем попало, — и они снова разбегались. Ему доставляло удовольствие сбрасывать одного за другим с лестницы так, чтобы они летели вверх тормашками. А когда удавалось вышвырнуть несколько человек из окна, — вот это так была потеха! Питер дико вопил и гикал. Он научился подражать их крикам, — а вопили они каждый по-своему, — и ругал свои жертвы на их родном языке. Он был переимчив, как обезьяна, и, познакомившись поближе с этими людьми, стал так ловко подражать их испуганным гримасам и растерянным движениям, что компания шпиков, случалось, хохотала до упаду. В то время на экране подвизался один комик с большими ногами, Питер перенял его повадки и, бывало, ковылял за каким-нибудь жалким, измученным рабочим, давал ему пинка пониже спины, наступал на ноги или плевал в глаза. Питер быстро стал любимцем шпиков, и, отправляясь в набег, они всякий раз приглашали его с собой.