Когда Питер очутился на скамье свидетелей, он почувствовал то же самое, что должны были испытывать Том Дагган и Дональд Гордон в тот вечер, когда им ударил в лицо ослепительный свет тридцати или сорока автомобильных фар. Питер ощущал напряжённую ненависть двухсот или трехсот присутствовавших на суде красных, время от времени их негодование прорывалось наружу — по рядам зрителей проносился гневный ропот или прокатывалась волна презрительного смеха, — тогда судебный пристав ударял по столу деревянным молотком, а судья приподнимался на своем кресле и заявлял, что, если шум повторится, он прикажет очистить зал суда.
Невдалеке от Питера за длинным столом сидели семнадцать подсудимых, они напоминали крыс, попавшихся в ловушку, и все тридцать четыре крысиных глаза в упор смотрели на Питера, ни на секунду не отрываясь от его лица. Питер только один раз взглянул на них, — они тотчас же оскалили свои крысиные зубы, и он поспешил отвернуться. Но ему тут же попалось на глаза лицо, отнюдь не ободрившее его. Среди зрителей сидела миссис Годд в белоснежном туалете, её широко раскрытые голубые глаза были устремлены на Питера, и на лице её отражались печаль и упрёк.
«О мистер Гадж! — казалось, говорила она. — Как вы это можете? Скажите, мистер Гадж, разве это Мир, Справедливость, Истина, Закон?»
И у Питера защемило сердце при мысли о том, что он больше никогда не попадет на Олимп и не будет нежиться в кресле с мягкими шелковыми подушками. Он отвернулся и поглядел на скамью, где сидело двенадцать человек присяжных заседателей — мужчин и женщин. Одна престарелая дама приветливо ему улыбнулась, а молодой фермер хитро ему подмигнул, и Питер понял, что у него есть в этом уголке друзья, — но ведь в конечном итоге только эти люди и имели реальный вес в этом процессе. Миссис Годд была столь же беспомощна, как любой из «бунтарей», перед лицом этого высокого судилища.
Питер выложил свою историю, а затем начался перекрёстный допрос, и принимал в нем участие не кто иной, как Давид Эндрюс, утонченно вежливый и язвительно-остроумный. Питер всегда побаивался Эндрюса, а теперь у него душа так и ушла в пятки. Ему никто не сказал, что его ожидает такое испытание! Никто ему не сказал, что Эндрюсу будет позволено подробно расспрашивать его о преступлениях, свидетелем которых он якобы был, обо всех разговорах, какие тогда велись, и кто в них принимал участие, и что ещё говорилось, и каким образом он там оказался, и что он делал после этого, и что о ел за завтраком в то утро. Питера спасали только два обстоятельства: во-первых, непрерывные возражения Стэннарда, которыми тот сыпал, как из пулемёта, чтобы дать ему время подумать, и, во-вторых, надёжное прибежище, которое заранее приготовил ему Стэннард. «Вы всегда можете сказать, что позабыли, — наставлял его заместитель прокурора. — Никто не будет вас винить, если вы что-нибудь запамятуете».
И вот Питер до мельчайших подробностей передал разговор, в котором Альф Гиннес заявил, что собирается поджечь амбар, но он не мог припомнить, кто присутствовал при этом разговоре, о чем ещё говорилось и когда именно происходила эта беседа.
Наконец, настал желанный обеденный перерыв, и Питер получил возможность как следует подготовиться к вторичному своему выступлению. В два часа заседание суда возобновилось. На этот раз Питера допрашивал Стэннард, ловко заштопавший все зияющие пробелы в его показаниях, и снова Питер не мог припомнить того или иного обстоятельства и таким образом избег ловушек, расставленных ему Эндрюсом. Ему сказали, что он «держал себя молодцом», и под надежной охраной он с торжеством вернулся в Отель де Сото и пробыл там целую неделю, пока защита делала слабые попытки опровергнуть его показания. Питер читал в газетах пространные речи, в которых районный прокурор и его заместитель провозглашали его патриотом, доблестно защищающим родину от «внутренних врагов»; прочел он и краткое изложение «тирады» Давида Эндрюса, обозвавшего его, Питера, «крысой» и «Иудой-предателем». Питер не слишком огорчился, ведь он знал, что без этого дело не обойдется, и тот, кто ругается, тем самым доказывает свое бессилие.