И вот 16 августа 1501 г. за Давида взялся 26-летний Микеланджело, обязавшись закончить скульптуру в течение двух лет. Чтобы скрыть процесс создания шедевра от любопытных взглядов, молодой мастер обнес место работы высоким забором. Поскольку мрамор был сильно поврежден, первым делом пришлось сформировать левую руку, причем вытесать ее согнутой в локте. Стоя на шатких лесах, Микеланджело долго полировал те части глыбы, к которым нельзя было прикасаться резцом, чтобы не нарушить пропорции. Инструменты мастер ковал сам, но резцы быстро затуплялись, и ему снова и снова приходилось раздувать горн. Это был каторжный труд, однако за два года Микеланджело справился с этой задачей.
25 января 1504 г. у собора Санта-Мария-дель-Фьоре собрались самые известные итальянские художники, архитекторы и скульпторы (включая Леонардо да Винчи), чтобы оценить, достойно ли справился новичок со своей работой. «Давид» сразил всех, и местные власти сразу же решили, что статуя станет символом обновленной Флорентийской республики, избавившейся от тирании Медичи. Так оно и вышло.
Кстати, знакомство Микеланджело с да Винчи нельзя было назвать дружбой. 50-летний Леонардо завидовал таланту юного мастера и считал его своим соперником. Ради примирения художников городская власть устроила им соревнование, поручив расписать стены Палаццо Веккьо, перед которым красовалась статуя Давида. Да Винчи решил изобразить момент битвы при Ангиари, а Микеланджело в качестве сюжета взял битву при Кашине. Когда обе фрески выставили на всеобщее обозрение, судьи не смогли отдать предпочтение ни одному из мастеров, и чаша справедливости уравняла их талант.
После этого Микеланджело поручили расписать сюжетами Ветхого Завета потолок Сикстинской капеллы в Ватикане. Чтобы покрыть фресками поверхность площадью 600 м², мастеру понадобилось четыре года. При этом эскизов он не делал, а помощников, раздосадованный их неумением, моментально разогнал. Оставшись в полном одиночестве, Микеланджело не впускал в капеллу никого, даже Папу Римского. Взглянуть на роспись заблаговременно удалось только другому мастеру — Рафаэлю, который договорился с ключником капеллы, чтобы тот впустил его. Впечатление от увиденного было настолько сильным, что Рафаэль, вернувшись к собственной фреске в соборе Святого Августина, соскоблил ее и начал работу заново, копируя стиль Микеланджело.
Роспись капеллы утомила Микеланджело. «После четырех мучительных лет, сделав более чем 400 фигур в натуральную величину, я чувствовал себя старым и уставшим, — писал он. — Мне было только 37, а друзья уже не узнавали старика, которым я стал». От напряженной работы он почти ослеп, а от токсичных красок начались проблемы с дыханием.
Прошло 23 года, прежде чем Микеланджело снова согласился расписывать стены капеллы. Но, создавая фрески Страшного Суда, художник упал с лесов, сильно повредив ногу. Он хотел было отказаться от работы, поскольку увидел в происшествии дурной знак. Однако лучший друг уговорил мастера закончить роспись. По иронии судьбы, «Страшный Суд» вызвал бурю негодования среди прихожан — из-за того, что все персонажи были обнажены. Шедевр даже хотели уничтожить, но, к счастью, до этого не дошло.
Небольшой ляп мастер допустил еще в одной работе — мавзолее, заказанном Папой Юлием II. Украшать гробницу должна была скульптурная композиция, состоящая из 40 огромных статуй. Из-за скудного финансирования работа затянулась, и двухуровневое надгробие, украшенное всего шестью скульптурами, было установлено уже после смерти Юлия II. В центре композиции Микеланджело поместил Моисея, чья голова почему-то была увенчана… рогами. Дело в том, что на иврите «рога» пишутся так же, как «лучи», и мастер просто неправильно истолковал библейский текст. Впрочем, этот прокол ничуть не умалил красоты скульптуры.
Вокруг личной жизни мастера всегда было множество слухов. С женщинами он почти не общался, утверждая, что единственная его возлюбленная — работа, а дети — произведения. Лишь в 60-летнем возрасте Микеланджело познакомился с маркизой Витторией Колонна — дамой с незаурядным умом. Гений привязался к ней. Он даже посвящал ей стихи, а переписка с Витторией после ее отъезда из Рима стала настоящим памятником эпистолярнго жанра.