На третий день где-то после обеда я проснулся с желанием смотать удочки хоть ненадолго. Просто чтобы помыться. Мишки на чердаке не было. Одиноко блуждая вокруг макета, я собирал с запыленных ящиков свои книжки. И тут мне показалось, что внизу, на улице, кто-то разговаривает. Я навострил слух. Так и есть. Два голоса. Один — возбужденный, громкий, с хриплым придыханием, а второй — слабый, вкрадчивый и немного монотонный; будто молитву читает. Спустившись, в приоткрытую дверь я увидел Мишку, который убежденно что-то кому-то доказывал, время от времени со страстью прижимая к груди правую руку. Я заскрипел дверью и вышел. Перед Мишкой ссутулилась крохотная бабулька в шерстяном пальтишечке и громадных, выше колен, валенках. Она подняла на меня глаза, потрясла головой и прошептала слова, из коих я понял только то, что у бабульки почти нет зубов.
— Павалста, милки!
Продолжая потрясывать головой, она медленно развернулась и заковыляла прочь.
— Чего хотела? — спросил я, когда старушка скрылась за пс следним гаражом.
— Просила, чтоб ей забор подправили, — Мишка продолжал рассеянно глядеть в то же место, где минуту назад стояла бабушка.
— Кто — мы с тобой?
— Если бы мы с тобой, это еще куда ни шло. Но она уверена что у нас тут «орханизацья»! Черт, наша дуреха все-таки пошла языком чесать!
Я опять заходил вокруг Мишки по кругу. Надо же, какую забавную привычку породила чердачная жизнь — пусть и временная!
— Ну ты ведь знал, что рано или поздно это должно случиться.
— Знал. Но надеялся, что не так скоро.
— И что будешь делать?
— Забор ей сделаю, что еще?! Не думаешь же ты, что мне жалко для старушки пяти минут и нескольких щепок!
— Но ведь... к тебе тогда ломанется весь город.
Мишка откинул голову, купая глаза в прощальном свете октябрьского неба.
— А город, как видишь, уже ломанулся. Днем раньше, днем позже — теперь не важно. Полезли наверх, а то зябко что-то!
Зябко — это было мягко сказано. Осень уже студила немилосердно, и в тот день я сбежал домой, не вынеся немытости и спартанства. Но ночью выяснилось, что вдали от Мишки и макета просто невозможно спать. И спозаранку, пока никто дома не опомнился, я собрал теплые вещи и рванул назад. Рванул так,как люди не рвутся к отчему дому после тюрьмы или долгих лет на Крайнем Севере. Учеба уже не волновала, пиво и девушки — тоже; все былое затуманилось, расплылась в тихих сумерках. Там, и только там, в пыльном, душном гараже, негасимо светилось то, ради чего я родился. Я должен был участвовать в этом! А если и не участвовать, то хоть малость посидеть рядышком.
Еще не добравшись до Мишкиной обители, я увидел, что у гаражей собрались люди — человек двадцать, не меньше. Первая мысль была самой простой: традиционное заседание мужицкого клуба. Начнут с обсуждения шаровых, патрубков и цен на зимнюю резину, а закончат отправкой ходоков к ларькам. Но в толпе было неприлично много женщин — существ, недостойных гаражного священнодейства. Все топтались на месте и оглядывались вокруг, явно что-то выискивая. А над толпой, отскакивая от стенок, повторяясь то тягучим басом, то трусоватым визгом, то сиплым шепотом, носилось одно-единственное слово. «Они». Стиль безграничное и столь конкретное русское понятие! «Они там знают», «Они там должны», «Они там разберутся», «Они там выслушают»...
— Ты готов? — крикнул я в мерцавший тусклой желтизной проем чердачного лаза.
Это были ледяные, но сладкие месяцы. Как банка сгущенки, тайком взятая из холодильника. Такой осень бывает, только когда влюбляешься. И сверлящий уши ветер, и грязюка, к утру покрывающаяся ледяной коркой, и сирая голь деревьев, и безысходная небесная хмурь — все это просто фон, театральная декорация. ничего не значащая в твоей жизни. Ты видишь тоску, но не чувствуешь ее. И безмятежно наблюдаешь, как яркие краски отшелушиваются от гигантской всемирной фрески, оставляя нечеткие серые контуры. Чужие похороны, чужая война, чужая разлука...
Кремовая дымка эйфории окутала не только мое нутро, но и весь город, который начал цвести вопреки общему осеннему распаду. Из холодного воздуха возникали новые дома. За ними разбивались скверы, наводились мосты, прокладывались дороги. Народ уже не гадал, откуда все это сваливается: кто-то и вправду решил, что Мишка руководит тайной артелью благодетелей, кто-то зачислил его в колдуны, а кто-то предпочитал вообще ни о чем не думать. Довольно и того, что мечта сбывается, а уж как ее исполняют— вопрос десятый. Да разве сами мы не бежали мыслей о том, какая могучая сила вдруг закружила всех в этом счастливом вальсе? Я больше ни разу не говорил об этом с Мишкой, но читал такой же восторженный ужас в его глазах. Лишь когда темными ночами ноября я просыпался на чердаке и лежал, безучастно слушая всхлипывания разогретого масла в обогревателе, в нутро мое солитером заползал страх неведомой кары. Мнилось, что диво, завладевшее нашими жизнями, в любой момент потребует расплаты за свои свершения. И самым чудовищным наказанием будет внезапное и всесокрушающее торжество обыденности. Все просто окажется пьяным бредом — тем самым, что начался, когда мы с Мишкой набуздыкались пива, а потом ходили обниматься с голубятней. Я очнусь от него, стоит только выйти из гаража на свежий воздух. И я боялся. Боялся выйти один.