— Ахмат, какой улица едем?
— Вторая Советская. Занимай правый, не жди.
— Да грузовик этот, что он не едет!
— Спокойней, Резо. Ты за него не переживай. Ты за него думай...
— Мам, а почему мы не едем?
— Потому что машинок много, им и не проехать — видишь, все машинки стоят. Посмотри на машинки. Вот фордик-мордик американский, та маленькая — китайчик, тянь-мань какой-нибудь, а эта — субару, видишь? — субарушка японская.
— А наши где?
— А наши все за городом, наши любят простор, любят ветерок, чтобы дымок черненький сдувало. И дорожки там с ямками не такими, как здесь, а большими-пребольшими, вот фордиков и жалко, они бы там в ямках все и остались, мордики.
— А тянь-мани?
— И мани с ними. В тех же ямках.
— А наши приедут и мани из ямок вытащат!
— Да, Вано, здравствуй. Хорошо. На маршруте, помогаю. Как дела твои? Помню. И вторую проиграл? Скорости ему не хватает, трудно ему будет. Нет, тренировать не надумал пока. Я, может быть, уеду, Вано. Не знаю еще. Хорошо, зайду. Сегодня нет, завтра зайду. До завтра, хорошо.
— Ахмат, светофор не горит — ждать?
— Давай, поехали.
Не уходи, Ахмат...
ДМИТРИЙ САМОХИН
Выбор жанра
Рассказ
По земле струился густой смог, обволакивающий дома словно подарочной ватой.
Пахло гарью.
Гарри курил трубку, раскачиваясь в кресле-качалке на террасе ветшающего дома. Гарри купил этот дом двенадцать лет назад в рассрочку. В этом году он внес последнюю сумму выплат, а дом уже разваливался.
Гарри нравился запах костра, ставший доминирующим в букете августовских ароматов. Это был его сорок второй август, и он был окрашен в тона печали. Близилась осень. Вдыхая дым табака, Гарри качался и размышлял о своей жизни, которая длинным отрезком лежала за его плечами и затуманенным рельсом уходила в будущее. Что он успел сделать? Зачем жил? Для чего все это?
На кухне гремела сковородками его жена и что-то аппетитно шкворчало, испуская пряные ароматы. Гарри знал, что на ужин у них сегодня бифштекс с кровью по-мексикански и спагетти баланьезо под сырно-томатным соусом. Его жена любила готовить, чем отличалась от большинства американских женщин, предпочитающих полуфабрикаты из микроволновки.
От дыма защипало глаза, и Гарри раскашлялся, чувствуя, как квакает в легких будущий рак.
— Марта, пива! — прикрикнул он и расстроился, разобрав в своем голосе усталость.
Хлопнула дверца холодильника, и на веранде показалась женщина тридцати лет с седыми волосами и красивым лицом. Она поставила перед Гарри бутылку «Будвайзера» и, не сказав ни слова, удалилась, но ему показалось, что в ее взгляде просквозило осуждение и капелька жалости, будто песчинка на дне ведра, заполненного кристальной чистоты водой.
И Гарри подумал: «А зачем я женился на этой женщине? Зачем мне Марта? Разве Гарри не самодостаточен? К чему я породил таких никчемных людишек, как Брюс и Рем?»
Ответов на вопросы не было.
Гарри окинул взглядом подъездную дорожку, конец которой увяз в тумане, словно жадная оса в густом меде, и сквозь туман он различил очертания двух елочек, различных по высоте. Правая была выше левой на два метра. На два года Брюс был старше Рема. Эти елочки Гарри посадил, когда у него родились сыновья, уже успевшие превратиться в продвинутых тинэйджеров, попросту в отвязанных бездельников, прохлаждающихся от марихуаны к пиву и от пива к марихуане.
Между елок на дорожке из тумана вылепилась фигура, широкоплечая и полная, которая при приближении оказалась старинным другом Гарри Олдо Бланком.
— Привет, Гарри!
— Привет, Олдо! — вяло поздоровался Гарри, поднимая в знак приветствия бутылку с пивом. — Пиво будешь?