— Кружки с тараканами! — выпалил он. — А тараканы тоже были настоящие?!
— Нет, — разочаровываю его. — У меня товарищ институтский был. Настоящий Левша. Блох он не подковывал, конечно. Но тараканов мастерил здорово. Я у него как-то взял пару-тройку жестяных таракашек, закрепил на вращающейся основе и выгравировал на керамических кружках. Просто поводил ими туда-сюда, и все покрылось следами усов и ножек.
— Вот именно! — воскликнул коллекционер. — Там один мужик сказал: это же кружки из моего общежития! Общага с тараканами. Дети их еще увидели и зафукали: противно, говорят, кружка следы помнит. Так и сказали: «помнит». Потом еще какой-то философ подошел и начал про «память вещей на прикосновения» говорить. Но его уже не шибко слушали...
А очки, помните?! Вы лицо такое строгое изобразили с очками. Мы все думали, в чем подвох? Потом пригляделись: дужек-то у очков нет! Держатся они за счет игл, что из линз прямо в глаза втыкаются. Бабка одна сказала: «Это сука-судьба», а мы промолчали...
А около мэра мы все отсмеяться не могли. Пасть вы ему слепили знатную! Я заметил: в ней каждый зуб — стилизованный домик, острые крыши, красные, как кровью залитые, окна-двери. Вместо языка — кладбище...
Около Елены больше всего народа было. Любовь чудовищна, сказал один волосатик в шарфе. Нет любви, ответил кто-то, это неправда. А кто-то поправил: она есть, она в белой фате со злобным оскалом по свету рыщет... В преисподней цокают когти, а ты мила как всегда, Елена, услада моя, — это старик один напел... Девчонки надолго около нее застоялись; я спросил: ну как?, а они — это манекен в райском бутике...
Мы видели все ваши творения; и мы улыбались, удивлялись и ужасались. Мы видели все на букву «у».
И мы вышли другие после выставки.
Смутно чувствующие в душе перемены. Осознавшие что-то впервые и с сознанием этого готовые жить дальше. Даже немного сомневающиеся: а вдруг это очередная банальная истина. Ведь есть же чувства и идеи, которые не ухватить, не выразить полностью словом, картиной, изваянием... Что-то все равно останется за. За абзацем, за рамкой. Но в ваших работах есть хотя бы намек на это самое «что-то»...
Кажется, молодой коллекционер нашел все слова, какие только мог.
И я понял его.
Мне бы хотелось, чтобы в моих вещах люди увидели меня. Не обязательно всего меня. Можно только кусочек.
Но ключевое слово здесь «увидеть».
Коллекционер, перегруженный впечатлениями, уйдет. Он улыбнется мне на прощание и бережно пожмет руку.
Я попью дамасский чай, надену пальто, возьму трость и пойду гулять.
Сорок шагов от подъезда, поворачиваю налево, еще двадцать шагов — пешеходный переход. Я редко здесь гуляю. Гул машин нарастает, глохнет, застывает рядом, словно пес с выпавшим языком, готовый броситься в погоню. Не люблю я собак.
Слышу — сзади двое идут. Кто-то шагает уверенно, а кто-то еле поспевает. Но идут вместе, ровно, наверное, держась за руки.
Это хорошо, когда люди держатся за руки.
Женский голос: «Видишь, у дяди белая трость? Это значит, ему надо помочь перейти через дорогу».
Детский голос: «Давай поможем».
Я знаю, что есть еще добрые люди на свете.
— Спасибо, — говорю, — помогите.
СЕРГЕЙ СОЛОВЬЕВ
Обратная транскриптаза
Рассказ
Платформа метро. Час пик. Молодой человек в светлом плаще с пятнами пота на спине и подмышками дрожит, как от озноба, и то и дело боязливо оглядывается вокруг. Зеленовато-бледное лицо, бегающие глаза неопытного злоумышленника.
Никому до него нет дела.
На платформе — густая толпа, нетерпеливо ожидающая прихода поезда. Ясно, что всем не сесть.
Подходит поезд. В поезде — толпа, ожидающая, когда можно будет вырваться на платформу. Обе толпы напрягаются, готовясь к рывку. С шипением распахиваются двери.
Рывок! Никто не в силах терпеливо ждать, особенно когда тебя подталкивают сзади. Турбулентность на границе встречных людских потоков.
Молодой человек захвачен одним из людских водоворотов. Его толкают, стискивают со всех сторон. Он прижимает руки к груди, пытаясь защитить что-то. Тщетно — хруст стекла во внутреннем кармане слышен только ему самому, но по груди растекается роковое влажное пятно... Он пытается вырваться из толпы, и тут на него наконец обращают внимание...
Согласно фальшивым документам, молодого человека звали Алексей Добровольцев. Его остается только пожалеть — дважды, трижды, а то и большее число раз. Мы ведь не знаем всех последствий его неудачи. Во-первых, заветная пробирка разбилась. Во-вторых, когда это было замечено — надо было видеть выражение его лица, — его схватили как биотеррориста. В третьих, он умудрился покончить с собой еще в метро, в отделении милиции, не дожидаясь допроса и первых симптомов болезни. Один из коренных зубов молодого человека скрывал капсулу с цианистым калием. В четвертых, он ошибся и похитил из секретной лаборатории не ту пробирку. Вынуждены разочаровать любопытного читателя: та часть расследования, которая касается лаборатории — какие еще пробирки там находились, как именно молодой человек сумел туда проникнуть, в чьих интересах он работал, — была немедленно и безнадежно засекречена. Известно только, что лаборатория занималась обратной транскриптазой — одним из энзимов, необходимых для переписывания информации РНК-содержащих вирусов обратно в человеческий геном. На этом трагическая часть рассказа, пожалуй, заканчивается и начинается комедия.